Антонин или Антоха?

Есть ли предел человеческому терпению? Есть. Для Антонина Долохова, а попросту Антохи, этот предел наступил в восемнадцать лет. Вместе с отцом, матерью и сестрёнкой они жили в небольшом посёлке в Сибири. Отец, Игнат Тимофеевич,служил егерем при местном заповеднике, часто и подолгу пропадал а лесу, за что местными был прозван Лешим. Мать, Татьяна Николаевна работала учӗтчицей на лесопилке, была народом любима за добрый нрав и лёгкий беззлобный характер. "Танюша наша", называли её. Поскольку посёлок находился за пару сотен километров от ближайшего города, жители обращались к Татьяне за врачебной помощью. Конечно, была и своя крохотная больница, но местный фельдшер более был заинтересован, у кого из местных баб лучше самогонка, нежели своими прямыми обязанностями, от того чаще был пьян, вонюч и лишь громким храпом подавал признаки жизни. А Татьяна, в посёлке, да и за его пределами все знали, в травках хорошо понимает, чудными заговорами самого безнадёжного на ноги поставит. Сколько мужиков под падающие стволы попадало, не счесть. Даже если в нём жизнь еле теплится, а то и вовсе не дышит, Татьяна с того свету вернёт. Почитали её в народе, ведуньей считали. И ведь не смотря на вытравленные из людей суеверия, недалеко ушли от истины. Игнат лишь посмеивался в усы, шутка ли, Танюха Варламова была лучшей по зельям на их потоке в Колдовстворце, после школы закончила два института — магический и маггловский, оба медицинские. Сам Игнат больше любил Зверо- и Травологию, получил специальность и посвятил свою трудовую деятельность любимым зверушкам и растениям. Антоха помнил, как в детстве отец брал его с собой в тайгу, как заготавливали корма в заповеднике, как лечили раненых да больных животных. — Животина, что домашняя, что дикая, всё одно тварь бессловесная, — поговаривал Игнат Тимофеевич, выпутывая очередного зайца из силков или же залечивая магией раны пострадавшего лосёнка. — А наша задача научиться их понимать, помогать. Так-то, Антоха. Антон всюду следовал за отцом. К семи годам он уже легко мог найти в огромном заповеднике раненное животное и оказать первую помощь. В семь, как и все ребятишки, пошёл в начальную школу. То, что он потомственный ведьмак, Антон знал с рождения. Семьи Долоховых и Варламовых насчитывали сотни поколений чистокровных колдунов и ведьм, ветки своих родовых древ вели ещё от Первородных, появившихся на тогда ещё молодой Руси викингов, да варягов. Первые магические выбросы у мальчишки начались очень рано, аж в неполных три года. Игнат был крайне горд сыном, часто говорил жене, что в их семье появился сильный колдун, который по силе не уступит древним Первородным. — Погоди, Таня, наш Антоха ещё покажет себя, — хвастливо заявлял он. Если бы тогда Игнат знал, кем в итоге станет его сын, был бы также доволен его успехам? Может быть, если только с академической точки зрения, но никак не социальной. — Долоховы и Варламовы никогда под хозяином не ходили, ни царям, ни вождям советским не служили. Помочь в трудную годину? Да. За Россию матушку постоять? В первых рядах, ибо никогда в наших семьях не было трусов. Но прогибаться под хозяйской дубиной — никогда. Запомни это, сын. Уже взрослым мужиком мотая свой срок в Азкабане, Антон часто вспоминал эти слова отца и думал, правильно ли он поступил, примкнув к Лорду Волдеморту. Вроде бы не раб и не слуга, но и свободы особой не было. Поэтому он просто остановился на золотой середине — ученик, подмастерье. А у Лорда было чему поучиться. Лишь спустя долгие годы после возрождения Реддла, после побега из Азкабана, после первого Круциатуса, подсознание Долохова начало посылать сигналы, — что-то пошло не так. Не тому его учил отец. Антон, а для остальных на европейский лад, Антонин, и сам не заметил, как стал безвольным рабом своего господина. Всё чаще в голове звучал гненый голос отца: " Скотина ты клеймённая! Тварь бессловесная      ". Антонин глушил в себе эти проблески совести, но Антон не мог от них скрыться. Всё чаще и чаще ему являлся отец, что сгорбленной фигурой стоял в углу и смотрел разочарованно в глаза сына. Он видел мать, такую молодую и красивую, какой он видел её в последний раз, что печально отводила глаза, украдкой смахивая слёзы. Видел сестрёнку Алёнку, что с ужасом взирала на старшего брата, прячась за подолом материнской юбки. Но всё это будет спустя долгие годы, практически в другой жизни. А пока Антоха рос, как и все дети: прилежно учился, радуя родителей пятёрками и отзывами учительницы о том, какой он прекрасный ребёнок; дрался с мальчишками, памятуя слова отца, что Долоховы никогда в бою не отступали, каким бы сильным не был противник; бегал на реку с удочкой, принося домой связку окуней, да карасей; помогал по хозяйству, летом гоняя на пастбище корову с телёнком, копаясь в огороде, вычищая двор; зимой расчищая тропинки от навалившего снега. Обычное детство русского деревенского пацана. Правда, как и все дети, пытался отлынивать от своих обязанностей, чтобы быстрей сбежать на улицу к друзьям, недоумённо спрашивая родителей: — Почему нельзя всё сделать магией? Так же проще. Отец лишь качал головой. — Практика в магии сделает тебя сильным ведьмаком, но не человеком, сын. Вот представь, ты попал в место, где нельзя пользоваться магией, а перед тобой враг с ножом в руке. Что ты будешь делать? Бессмысленно размахивать руками? А на кону твоя жизнь. А будешь трудиться, твоё тело станет сильным, ловкость появится, девки будут засматриваться, — подмигивал Игнат смущённому ребёнку. С рождением Алёнки его обязанности расширились — нянчиться с сестрёнкой, пока родители заняты, поручали ему. В двенадцать лет Антона зачислили в Колдовстворец, закрытую школу для колдунов и ведьм России и близлежащих республик и государств. Алёнке уже было пять, и расставаться с ней на несколько месяцев для Антохи было тяжелее, чем с родителями и друзьями. Для поселковских Антон был отправлен в Москву к родственникам, получать среднее образование, такова была легенда. Каникулы были, как и в обычной школе, осенние, новогодние, весенние и летние. Тогда Антоха возвращался в родной таёжный посёлок, заранее придумав истории, как ему живётся в столице, чтобы было, что рассказать приятелям и любопытным взрослым. На первом году обучения Антон узнал, как выбрать дерево, на котором будет летать, как его зачаровать, чтобы служило верой и правдой только ему. Если в Европе предпочитали для перемещения по воздуху мëтлы, русские маги использовали целые деревья. Первые пять лет обучения ученики Колдовстворца искали СВОЁ древо, соединяли с ним своё сознание, напитывали своей магией, и лишь на шестом году дерево изымалось из земли вместе с корнями, не прерывая жизненных процессов. И тогда уже выпускники сдавали экзамен по полётам, помимо прочих предметов. Вместо волшебных палочек русские волшебники в качестве проводников магии использовали кольца, которые также должны были изготовить сами. Хотя были и те, кто использовал родовые кольца и перстни, передающиеся из поколения в поколение, что не возбранялось руководством школы, тем более, что это упрощало обучение юных чародеев. У Антона тоже был родовой перстень, доставшийся ему от прадеда, но парень всё же решил к выпуску сделать своё, отличное от остальных, индивидуальное. Так, к восемнадцати годам старый, ещё царских времён, перстень, сменило широкое платиновое кольцо с чёрным обсидианом. Глаз Ворона, так назвал свой проводник юный Долохов. Преподаватели Колдовстворца сразу отметили одарённого ученика — Антону легко удавались заклинания, новую информацию он впитывал, как губка, и всегда был в поисках чего-то нового: усовершенствовал уже известные чары, создавал новые, возрождал древние, давно забытые заклинания. В отличие от той же Европы, русские маги для общения на дальние расстояния использовали воронов, а не сов. Их можно было либо купить в питомнике, либо приручить самим. Антон предпочёл последнее, найдя в заповеднике отца полудохлого воронёнка, обучив его и назвав Глебом. Глебушка, как ласково назыаала птицу мать, приносил из школы только положительные отзывы от учителей, вложенные в длинные письма сына, говорил несколько фраз голосом Антохи, и улетал обратно, унося домашние вкусности своему хозяину. Дерево для полётов Антон тоже нашёл в заповеднике. Или оно его. Приехав домой на свои первые каникулы, он отправился с отцом в лес на обход. Расположившись на обед в роще из молодых берёзок, Антоха увидел один единственный кедр, ещё молодой, не более двух метров высотой, красивый и стройный. — Прям жених среди невест, — прокомментировал Игнат, проследив за взглядом сына. А Антон почувствовал зов, будто кто-то проник в его ещё детское сознание и манил. Подойдя к дереву, он провёл ладонью по шершавому стволу, чувствуя магический отклик. Прикрыв глаза, мальчик вслушался в незнакомый голос, шептавший ему что-то, но слова были непонятны, будто на иностранном языке. Или, скорее, древнем, давно мёртвом. И подпрыгнул от неожиданности, когда кедровая шишка, спелая и смолянистая, треснула ему по макушке. — Вот ты и нашёл своё древо, — захохотал отец, глядя, как сын потирает ушибленное место и с недовольством косится на своенравный кедр. Мать с рождения рассказывала ему истории о друидах, что жили в лесах, были едины с природой и в конце жизни, когда человеческое существование заканчивалось, переносили свои души в деревья, продолжая копить знания и магию. Поэтому мальчик не сильно удивился магическому отклику казалось бы обычного кедра. С тех пор, каждую свободную минуту он убегал в лес, чтобы навестить нового друга, делясь с ним своей магией, общаясь, как с человеком, доверяя ему самое сокровенное. К восемнадцати годам Антоха вырос в видного красавца, высокого, стройного, с копной чёрных кудрей, карими, как кедровые орехи, глазами с хитрым прищуром и яркой белозубой улыбкой. Во время каникул все местные девчонки устраивали посиделки у калитки Долоховых, на что Игнат Тимофеевич ворчал, что "Эти вертихвостки уже весь забор кипятком обоссали". А мать лишь весело улыбалась, любуясь красотой сына, что объединил в себе оба древних рода. И гордилась, что парень спокойно относился к женскому обожанию, не ведясь на девичьи уловки захомутать молодого красавца, и не позволяя себе вольностей. С околачивавшимися подле него щебетуньями-хохотушками с удовольствием общался, но никакого повода и даже намёка на особое отношение ни одной из них не давал. — Сердце ещё не выбрало, — объяснял он матери. — Да и рано ещё. Я учиться хочу. Набегаюсь ещё за девками, успею. Игнат такой настрой сына поощрял, и знаний своих, зная тягу отпрыска ко всему новому и неизведанному, не жалел. И всё было бы хорошо и дальше, если бы не резкий поворот судьбы. Жила в их посёлке одна молодая бабёнка, Зинка Афанасьева. Работала почтальоншей в местном почтовом отделении, разносила письма, газеты и пенсию. Муж её, Василий, работал вахтой на северах, по полгода не появляясь дома, лишь писал письма и отправлял получку переводами. А Зинка, баба молодая, да горячая, без мужика ей трудно. Вот и задирала подол то перед одним, то перед другим, за что не раз была бита разгневанными жёнами, а по приезду и собственным мужем. Детей у Афанасьевых не было, так что особо удержать её было некому. Одно слово, шалава. И положила эта Зинка свой блядливый глаз на Антоху. Как она его только не обхаживала, какими речами не умасливала, Антон упорно не шёл в её объятия. Да и честно сказать, брезговал. И гордость мужская не позволяла стать очередным хахалем из длинного Зинкиного списка ухажёров. Зинка злилась и скрипела зубами. Она ведь целый план разработала, решив развестись с мужем и женить на себе Антона. Тем более по местным меркам Долоховы считались чуть ли не зажиточной семьёй. Родители получали хорошую зарплату, да ещё и премии им не жалели; дом и двор всегда были ухоженными, везде цветы, даже розы у них цвели и не погибали после суровых сибирских зим; хозяйство справное, корова, что каждый год приносила по телёнку и давала молоко, больше чем у других; в стайке и летнем огороженном загоне всегда хрюкало пара-тройка пятачков; а уж кур и гусей Долоховы держали не менее, чем по паре десятков. Да, к тому же , была собственная машина, Жигули, так что и в город всегда можно было выбраться без проблем. И даже цветной телевизор у них имелся, который в качестве премии вручили Игнату в райцентре за отличную работу. Нет, по местным меркам Долоховы жили даже богато. В отличие от Зинаиды, которая даже лишней курицей себя не обременяла и работой по дому не утруждала. Да и для кого? Детей нет, мужа по полгода не видит. А вот будь её мужем Антоха Долохов, уж она бы расстаралась. Щи-борщи бы ему варила, пироги пекла, шила бы ему красивые рубахи и вязала носки, да рожала детей. Но упрямый парень не обращал никакого внимания на её старания. А меж тем, время шло, Зинке вот-вот должно было стукнуть тридцать, самые молодые годы уже позади, и Зинаида торопилась. Подкараулив однажды, когда Антон пойдёт в баню, она перелезла через забор и прокралась к окошку в предбаннике. Старый дворовой пёс, слепой на один глаз, спящий в будке у крыльца лишь сонно гавкнул, больше никак не реагируя на чужого. Украдкой разглядывая обнажающегося парня, она с жадностью запечатывала в памяти его молодое тело, сильные руки, мощную спину, крепкие бёдра. И досадливо вздыхала, так как парень стоял спиной к окну и она не могла разглядеть его мужское достоинство. Как только Антон скрылся за дверью парной, Зинка проскользнула в дверь и, быстро скинув с себя одежду и бельё, тихо вошла в баню. Антоха как раз плеснул кипяток на камни и не услышал лёгкий скрип двери. Лишь когда женские руки обхватили его плечи, он осознал, что не один. Резко развернувшись и смахнув мокрые кудри со вспотевшего лба, он с удивлением воззрился на голую женщину, что томно улыбалась и тёрлась об него голой грудью. — Зинка! — выдохнул он. Зинаида лишь замурлыкала, прижимаясь крепче. — Я, Антошенька, я. Вся твоя. Делай со мной, что хочешь. Обхватив парня за шею, она прижалась к нему губами, сразу врываясь языком в его рот. От неожиданности Антоха приобнял её. От запаха женского возбуждения у него закружилась голова, вся кровь по организму волной хлынула вниз, и парень застонал, прижимаясь вставшим членом к животу прильнувшей к нему женщины. Зинка воспользовалась моментом и обхватила член рукой, от чего Антон конвульсивно дёрнул бёдрами вперёд. — Вот так, мой ненаглядный, сейчас нам будет хорошо, — шептала неугомонная баба, разворачивая их и ложась спиной на полок. Широко раздвинув ноги, одной рукой она поманила к себе парня, а пальцами другой зарылась в свою пульсирующую вагину. — Давай, Антошенька, вставь в меня своего богатыря. Она кусала губы, постанывая от предвкушения и собственных действий. Антон заворожённо смотрел на распластанную перед ним женщину и двинулся вперёд. Вдруг раздался дробный стук на крыше, затем громкое возмущённое карканье. Антон вздрогнул. Он узнал голос Глеба, который таким образом решил спасти хозяина. Антон потряс головой, приходя в себя. Схватив ковш, он зачерпнул из бочки ледяной колодезной воды и плеснул себе на голову. Бодрящий примитивный душ враз вернул разум на место. Скривив губы в отвращении, он отшатнулся, прикрывая пах ковшом. — Уходи, Зинка. Сейчас же. Зинаида приподнялась на локтях и усмехнулась. — Херню не городи. Ты хочешь меня, я ж вижу. Спустившись на пол, она встала на колени, отодвигая руку парня с ковшом. — Давай, Антоша, я сделаю тебе приятно. Я очень умелая, тебе понравится. Антон сделал шаг назад. — Не сомневаюсь. Только мне твои приятности даром не нужны. У тебя очередь на год вперёд за этими приятностями. — Да ты никак ревнуешь? — захихикала Зинаида. — Не стоит, милый, я теперь только твоя. Антон запрокинул голову и захохотал. — Ревную? Да ты никак сдурела, Афанасьева. Мало ли кто там у тебя был, ещё не хватало заразу какую от тебя подцепить. Конечно, венерические заболевания Антону были не страшны, мать враз вылечит любую хворь, да и сам он знал немало зелий, способных справиться с такими недугами. Но и зарабатывать их не хотел. Его затошнило от одной только мысли об этом. — Сейчас же уходи, или я тебя вышвырну, — пригрозил он. Зинка сощурила злые глаза. — Ах вот как? Ну ладно, тебе же хуже. Выхватив ковш из рук парня, она с силой треснула себя им по лицу. И ещё раз, и ещё. Под глазом тут же начал наливаться синяк, из разбитой губы и носа потекла кровь. — Ты чего делаешь, дура?! — в полном охренении выдохнул Антон. А Зинка, оттолкнув его, выбежала в предбанник, распахнула входную дверь и заверещала на всю округу: — Помогите! Кто-нибудь, на помоооощь!!! Антон в ступоре смотрел на бесноватую, от шока забыв даже прикрыться. Снаружи забрехали собаки, раздались голоса и топот ног. Через забор перепрыгнул мужик, за ним другой. Когда они подбежали ближе, Антон узнал татарина Рамиля, что жил по соседству, и Егора, его закадычного дружка и собутыльника. — Матерь божья, Зинка, что случилось? — наигранно вытаращил глаза Егор. Из дома прибежали отец и мать. Игнат переводил ошарашенный взгляд с сына на голую плачущую бабу, сидящую на земле, и обратно. Антон покачал головой, испуганно глядя на родителей. — Батя, я не виноват, честно. Мам, я ничего не делал, клянусь! Она сама... Татьяна метнулась в баню, схватила штаны из стопки чистого белья, заботливо приготовленного ею для сына, и подала ему. — Оденься, Антоша, не срамись. Мы во всём разберёмся. Зинка взвыла ещё громче. — Разберётесь, как же! Сыночка своего прикрывать будете! А он меня сильничать собирался! Я еле вырвалась... Вон, побил даже! — она указала на своё лицо. За забором уже собралась толпа людей, с интересом наблюдающая происходящее. Татьяна прижала руки к груди. — Да когда ж он успел?! Я как раз курей закрывала, когда он в баню входил. — А тогда и успел! — взвилась Зинка. — Я мимо шла, а он как вылетит, словно чёрт, схватил и потащил меня через забор... Она заревела ещё громче, размазывая слёзы и сопли по лицу. Игнат и Татьяна переглянулись недоуменно. — Да куда ж мимо-то? У нас же крайний дом, дальше лес? — спросила мать. — Или ты из лесу шла? — вставил Игнат. Зинка закивала. — Да, из лесу. Травок я там набирала, понимаете? Травок! Душицу, тысячелистник. Надо мне. Какая-то женщина в толпе засмеялась. — Да ты в травках понимаешь столько же, сколько бурундук в помаде. Да и как ты их разглядела, уж с час, как солнце село? Игнат кивнул. — Даже если так, то где твои травки? Все разом стали смотреть под ноги и вокруг в поисках упомянутых растений. — Выронила! Он меня так напугал! — уверенно отвечала "пострадавшая". Игнат прошёл к забору. — А он тащил тебя или ты сама шла? — спросил он. — Тащил, конечно! Нешто я сама пойду?! В толпе загомонили, кто-то хохотнул. Игнат осмотрел землю и, повернувшись к зрителям, подвёл итог: — А трава-то не примята. Да и дождь недавно прошёл, а следов всего трое. И не один из них не принадлежит Антохе. Он же в тапках в баню пошёл, а тут следы галош. Гляньте, народ. В посёлке охотников было много, буквально в каждом доме, следы читать умели. — И правда, галоши только, — резюмировал один из мужиков. — И давно ли тебя, Зинка, уговаривать надо, чтоб мужику в бане спинку потереть? Да тем более такому молодому? — послышался женский голос. Вся толпа грянула дружным хохотом. Даже Долоховы заулыбались. Уж что-что, а репутация Зинки была известна каждой собаке. — А вы как здесь оказались? — Игнат повернулся к утешающим Зинку Егору и Рамилю. — Дак услышали крик и прибежали, — ответил второй. Игнат удивлённо выгнул бровь. — О, как! И давно ты спортсменом заделался, Рамиль? Твой дом наискосок от нашего находится, метров пятьдесят до бани. А от нашего крыльца и десятка не будет. Так как же вы раньше нас тут появились? Егор подлетел к нему, и схватил за грудки, дыша перегаром в лицо. — Ты нас не путай, Леший. Ты сынка своего непутёвого спроси, чего он к чужой бабе пристал! Игнат сбросил с себя его руки. — И спрошу, не переживай, Георгий. — Да что его спрашивать! — взвизгнул Рамиль. — Участкового звать надо. Пусть он Антоху арестует. Это ж надо такому случиться, насильников у нас отродясь не было. Игнат сощурился и посмотрел ему прямо в глаза. Антон ощутил лёгкое дуновение магии, правильно определив, что отец проник в сознание татарина, считывая его воспоминания. Длилось это всего пару секунд, отец расслабился и, улыбнувшись, похлопал Рамиля по плечу. — А я согласен. И Антоха тоже. Верно, сын? Антон неуверенно кивнул. Он вообще не понимал, как его угораздило вляпаться в такую ситуацию. Попарился, блин, в баньке. Но отец явно увидел что-то стоящее, а он привык доверять ему во всём. — Что тут у вас произошло? — послышался голос у калитки. — Всю улицу переполошили. Дайте пройти. Во двор зашёл участковый. Игнат повернулся к нему. — Да вот, Петрович, тут как раз по твоей части. Ко мне чужие во двор забрались, то ли ограбить хотели, то ли ещё что, — развёл он руками. — Ты что несёшь, хрен таёжный! — заорал Рамиль. — Твой Антоха Зинку сильничать хотел, в баню к себе затащил, избил вон всю! — Да ладно! — удивился Петрович. — Антоха Долохов? Зинку? Сильничать? А что, помоложе никого не было? Не в обиду, Зин. Стоящие за забором односельчане снова рассмеялись. Петрович же присел на корточки перед Зинкой и осмотрел её лицо. — Знатно тебя так отходили, но не смертельно. Антон, покажи руки. Антоха тут же протянул обе руки ладонями вниз. Участковый поднялся и внимательно их осмотрел. — Бил кулаком? А, Зин? — спросил он, не отрывая взгляда от чистых Антоновых рук, без единой царапины. — Просто если бы он врезал тебе с кулака, ты бы сейчас не верещала, а молча лежала в отключке. Силища-то у парня не малая. Молодой ведь, спортивный. Так чем, Зин? Зинка заморгала в растерянности. — Ка... кажется, ковшом, пролепетала она. — Ковшооом, — протянул Петрович задумчиво. — То есть, он увидел тебя из бани, окно которой, кстати, выходит в огород, а не на улицу, схватил ковш вместо цветов и бросился к тебе навстречу? Народ уже откровенно ржал, некоторые даже держались за забор или друг за друга, чтобы не упасть от смеха. — Кто-то был ещё в это время на улице? — спросил участковый у смеющихся людей. — Я был, — подал голос один из мужиков. — Покурить выходил. — Видел кого? — Неа, пусто было. Суббота же, у всех баня. Петрович хмыкнул. — Это точно. Особенно у Антохи с Зинкой. Так, ладно. Зинаида, вытирай сопли, прикрывай срамоту и пошли в участок писать заявление о нападении. Мы его, засранца, прижмём, не переживай, — он подмигнул притихшей Зинке. — Где твоя одежда? Не голой же ты по улице ходила. — Т..там, — указала женщина на предбанник. Петрович зашёл в помещение, недолго там повозился и вышел обратно. — Экий Антон аккуратный, ни пуговички не оторвал, ни подол не помял. Он же тебя раздевал? Зинка кивнула, но как-то неуверенно. — Ну, тогда тебе что-то другое одеть придётся, а с твоих вещей эксперты снимут отпечатки пальцев. Это ж теперь вещдок. Татьяна, найдётся у тебя, во что пострадавшую обрядить? — А так веди, Петрович, а мы проводим, полюбуемся, — захохотал здоровый мужик в толпе, от чего сразу получил подзатыльник от супруги. — Я те полюбуюсь, гляделки-то выдерну! Татьяна Николаевна сходила в дом и принесла свой сарафан, подав его Зинке. — И отпечатки снимем, и побои, — продолжал участковый. — Судмедэксперты быстро определят, как были нанесены побои. Они люди учёные. Вот недавно в районе был случай: баба одна сама себя сковородкой отлупила, а на соседа показала, да. Чтоб деньжат с него стрясти. Да только не получилось, эксперты сразу установили, кто чего и как. И получила эта баба срок в тюрьме. Это ж статья как-никак, она ж другого человека подставить хотела. Но ты, Зинка, не переживай. Ты сейчас мне заявление напишешь, я его приму, и Антоху арестую. Закон тебя защитит, Афанасьева. Зинка уже оделась и нервно топталась на месте. Петрович оглядел её с ног до головы, покачал головой. — Готова? Пошли. Зинка осталась на месте. — Я... я не буду писать заявление, — пробормотала она. — А что так? — развернулся Петрович. — Он же тебя изнасиловать хотел, сама сказала. Побил. Зинка покачала головой, поджав губы. — Сами разберёмся. Не надо заявления. Петрович цокнул языком. — Да как же не надо? Ты ж народ переполошила, свидетелей вон сколько. Ты не напишешь, другие очевидцами пойдут. Расследование всё равно будет. Зинка сделала шаг назад. — Не надо расследования. Это... Я сама... Антон смотрел на неудавшуюся жертву насилия и его начало понемногу отпускать. Он уж думал, хана ему, сейчас арестуют за то, чего не делал. Хотя отец и мать, конечно, не позволили бы. Не даром же они ведьмаки. — Что сама? — переспросил Петрович. — Я тебе самосудом заниматься не дам, так и знай, Афанасьева. И дружкам твоим тоже. Он строго посмотрел в сторону Рамиля и Егора, которые сразу стали делать вид, что они здесь совершенно ни при чём. — Да нет! — досадливо топнула ногой Зинка. — Не виноват Антоха. Петрович озадаченно выгнул бровь. — Интересно. А кто виноват? — Да никто! Пошли вы все! — выдернув одежду из рук участкового, Зинка спешно ретировалась в сторону своего дома, от души хлопнув калиткой. Петрович развёл руками. — Ну делааа. Что ж, на нет и суда нет. Расходимся. В доме Татьяна отпаивала сына ромашковым чаем. Алёнка подкладывала ему шоколадные конфеты, гладя по плечу. — Чего вы его, как девку лелеете? Не чай ему сейчас нужен, а что покрепче, — проворчал Игнат Тимофеевич, ставя перед сыном полный стакан самогона. — Выпей, Антон, полегчает. А то от травок этих только ссать будешь бегать. Антон поднял чуть подрагивающей рукой стакан и залпом опрокинул в себя. — Ишь ты, даже не поморщился, — одобрительно произнёс Игнат, садясь напротив сына. — Оно и естественно, такой стресс пережить. А теперь слушай меня внимательно, сын. Во-первых, всегда запирайся в бане. Да и в нужнике, на всякий случай. Во-вторых, завтра же отправляйся в школу. Ничего страшного, если на два дня раньше приедешь. От греха подальше. Мало ли что этой Зинке ещё в голову взбредёт. — Что ты увидел? — спросил Антон. Мать и Алёнка внимательно слушали. — Захомутать она тебя решила, вот что. Дом ей наш по нраву. С Васькой своим развод оформит и в тебя мёртвой хваткой вцепится. А Рамиль с Егором ей в этом помогут. У них ещё много разных планов насчёт тебя. — Вот дурная баба, — вздохнула мать. — Муж есть, дом, работа. Чего не живётся? — Именно от того, что дурная, — кивнул отец. — Так что собирайся, сынок, завтра я тебя отвезу до пункта аппарации. А сейчас пошли в баню, сам тебя покараулю. Когда ещё придётся в родной баньке попариться. Наутро отец завёл Жигули, ожидая, пока мать наобнимается с сыном. — Как доберёшься, сразу напиши, — наставляла Татьяна Николаевна. — Алёнка приедет первого сентября, встретишь её. Сестрёнка вертелась рядом и канючила, что отправится в школу вместе с братом, она перевелась на второй курс и должна была отправиться через пару дней. Но мать не разрешила, так как хотела подольше побыть хоть с одним из своих детей. В Колдовстворце профессора сначала удивились столь раннему прибытию одного из учеников, но особо расспрашивать не стали. Прибыл и прибыл. Как и обещал, Антон сразу отправил Глеба с письмом родителям. Ответ пришёл на следующий день с наставлениями и пожеланиями хорошей учёбы. И с наказом встретить Алёнку. Но Алёнка так и не появилась, ни через два дня, ни через три, ни через неделю. Антон отправил несколько писем с вопросом, что случилось, просто загонял Глеба. Но ворон каждый раз возвращался без ответа. В панике Долохов обратился к учителям с просьбой отпустить его домой на несколько дней, но даже директор не мог помочь. Лавовые ворота закрываются с прибытием последнего студента первого сентября за одну минуту до полуночи и откроются лишь с наступлением каникул. И никто не может это изменить, такие чары. Всë для безопасности учеников. В ноябре Антон наконец-то вернулся домой. Вернее, к тому, что от него осталось. Пепелище. Ни матери, ни отца, ни сестры не было в живых уже два месяца. Антон кричал в голос, пока не сорвал, лёжа на куче мокрого пепла, но ничто не могло вернуть его родных. — Никто не знает, кто это сделал, — рассказывал Петрович безутешному парню, заставляя выпить водку. — Ты пей, Антон. Легче не станет, но хоть ненадолго забудешься. И Антон пил, не замечая вкуса спиртного. Его терзал лишь один вопрос — кто? — Игната, отца твоего, убили во сне. Пробрались в дом и закололи вилами в постели. Вашими вилами. Как отец, потомственный колдун, не почувствовал посторонних в доме? Такого не может быть. — Как такое возможно? — повторил он вслух свою мысль. — Экспертиза выявила следы веществ, которые содержатся в лаванде, ромашке. Успокоительное, в общем. Ну да, отец страдал бессонницей и мать часто варила ему сонное зелье. — А мама? Алёнка? Участковых нахмурился. — Им повезло меньше. Над Таней, матерью твоей, издевались долго. И над сестрой тоже. А потом подожгли дом с ними внутри. Когда потушили всё, их нашли связанными с кляпами во рту. Поэтому кричать не могли. Задохнулись от дыма. Поджог был ночью, поэтому не сразу заметили. — И что, никого даже не подозреваете? — Почему не подозреваю? Взять хотя бы Зинку и её дружков. Она ж явно на вашу семью зуб заточила. Но с другой стороны, доказательств нет. Улик нет. Соседи её вечером дома видели. Егор и Рамиль вообще в город уехали за день до этого. И свидетели есть. Так что, Антоха, расследование зашло в тупик. А на одних подозрениях дело не составишь. Улики нужны, понимаешь? Улики. Но Антону было достаточно и подозрений. Накинув на себя дезиллюминационные чары, он пробрался в дом Зинаиды. Зинка спала в пьяном угаре на неразобранной кровати, сжимая в руке полупустую бутылку самогона. Произнеся Легилеменс, Антон проник в её сознание. И увидел всё. Как Рамиль финкой откинул крючок двери веранды, пока Егор резал глотку старому псу. Как все трое, включая Зинку, тихо вошли в дом. Отец по летнему ещё времени спал на веранде. Вилы, которые стояли у сарая, с тихим хлюпом вошли в его открытое горло. Потом ещё и ещё. Антон смотрел, как его отец скользскими от крови руками пытался оторвать от себя вилы, но ничего не получалось, Рамиль всем весом навалился на них, что они прошли насквозь. Смотрел, как трое пьяных ублюдков тихо вошли в дом. Как Егор навалился на спящую мать, а Рамиль связывал ей руки и затыкал рот. Как Зинка быстро расправилась с Алӗнкой, привязав её к кровати и всунув полотенце в открытый для крика рот. Как Рамиль насиловал мать, а Егор Алӗнку. Как злобно хихикала Зинка, наблюдая за этим, а потом яростно мастурбировала. Как облили бензином, что стоял в гараже в канистрах, стены дома и подожгли. А потом ушли через лес на трассу, где мужики поймали попутку и вернулись в город, а Зинка огородами пробралась к себе домой. Антон наложил заглушающее и запирающее на двери и окна. Пощӗчинами привёл в чувства Зинку. Та, увидев неожиданного гостя, резко протрезвела и попыталась закричать. Но Антон вовремя кинул в неё Силенцио. На всякий случай. Призвав невербальной магией стул, он сел перед напуганной женщиной. — Чего таращишься? Да, я колдун. И отец был колдуном, и мать. И Алёнка. Мы потомственные ведьмаки. А ты думала, отца зверьё по глупости своей слушает? А мать чуть ли не мёртвых на ноги поднимает? Все вы догадывались, кто мы, только молчали. Потому что выгодно было. Или боялись. Но это неважно. Антон наклонился чуть вперёд, заглядывая в глаза своей жертве. — Ты знаешь, зачем я здесь. Оправдываться бесполезно, я легко читаю мысли. Что я собственно и сделал, пока ты дрыхла. Я буду убивать тебя медленно, и тебе будет очень больно, поверь мне. И никто на меня не подумает. Знаешь, почему? Потому что в данный момент я нахожусь у Петровича и пью с ним водку. Есть такое заклинание, создающее иллюзию. Очень реалистичную, между прочим, если ты не колдун и не ведьма, то и не отличишь ни в жизнь. Моё изобретение. Есть у меня ещё парочка новых заклинаний, а попрактиковать не на ком. Побудешь моей лабораторной мышью, Зин? Антон ушёл лишь под утро. Оставив Зинку лежать на кровати, будто спящую. Утром Петрович проводил его на автобус, и Антон покинул родной таёжный посёлок на тридцать дворов навсегда. И не узнал, что Зинку нашли лишь через двое суток, и то только потому, что она не вышла на работу, но ему было плевать.. Экспертиза показала, что у покойной были раздроблены кости рук и ног ещё до наступления смерти. Также стали сплошным месивом внутренние органы: кишечник, желудок, матка. Лишь лёгкие и сердце оставались в рабочем состоянии до самого момента смерти. И ни одного внешнего повреждения. Ни одного следа крови или чьего-то присутствия в доме, всё было чисто до стерильности. Трупы Егора и Рамиля нашли через неделю на свалке в таком же состоянии, что и Зинку. И опять никаких следов, зацепок, улик. Не вернулся Антон и в школу. Там всё напоминало об Алёнке. Вместо Колдовстворца, Антон отправился путешествовать. Румыния, Болгария, Польша, Франция, Германия, Англия. Он уже был не Антон, не Антоха, а Антонин Долохов, путешествующий изобретатель. В Магической Британии он познакомился с Томом Реддлом, таким же охочим до новых знаний волшебником. Оба колдуна увидели пользу друг в друге и в каком-то смысле подружились, не смотря на большую разницу в возрасте, Реддл был даже старше Игната, отца Антонина. С каждым новым заклинанием Антонин погружался во мрак, не замечая этого или просто игнорируя. С каждым годом его душа всё больше чернела. Тёмная Метка на предплечье наглухо запечатала всё то светлое, те крохотные крупицы, что оставались от наивного и весёлого Антохи, под окнами которого поселковские девчата устраивали посиделки и пели песни. Которого хвалили учителя. Которым гордились родители. Которого бескорыстно любила маленькая сестрёнка Алӗнка. И сейчас он смотрел в глаза тех, кто пришёл его убивать. — Ну здравствуй, Антонин. Малфой и Грейнджер. И вдруг ему стало так легко, будто гора свалилась с плеч. Он прикрыл глаза и наконец-то свободно, впервые за многие годы, вздохнул. " Батя, мама, Алёнка, я иду к вам. Простите меня. Я знаю, что недостоин. Пусть моя смерть будет самой мучительной. Может это очистит мою душу, и я буду достоин вашего прощения. Вашей любви."