14. Песнь чёрного дрозда

      Три недели пролетело с того момента, как они избавились от крестражей, спрятанных в медальоне и чаше. Если бы у них были песочные часы, что могли отсчитывать время, отведенное Гермионе, они бы застыли где-то на последних песчинках.       Гарри сидел у ее постели, ее лицо бледное, но такое умиротворенное, будто она уже была готова к смерти, ждала ее как освобождения. Он взял ее холодную руку и поднес к губам, нежно целуя запястье. Под его губами паутинка зеленоватых вен отозвалась вибрацией и снова застыла. У него еще есть немного времени, совсем немного.       Пытаясь подавить поднимающуюся волну отчаяния, он соскочил с кровати и поплелся в подземелья привычной дорогой. Если она умрет, он не сможет дальше бороться. Как будто все теряло смысл от одной только мысли о том, что ее не станет. Он посмотрел на кольцо Мары, впившееся в палец. Зачем все это, если он не может сохранить самого дорогого ему человека в этой жизни? Человека, который беспрекословно принял его полностью со всеми его проблемами, связью со Снейпом, Смертью, параллельными мирами…       Он знакомым движением распахнул дверь Северуса и наткнулся на его жесткий взгляд. Уже несколько дней Гарри все четче осознавал, что Снейп опять отдаляется от него. Он не помнил, чтобы как-то мог обидеть своего опекуна, но видел, что Северуса что-то очень тревожило каждый раз, когда его взгляд касался Гарри. Несмотря на это закрытость зельевара и нежелание объясниться были сейчас глубоко внизу списка его приоритетов. Гарри только кивнул Северусу в знак приветствия и уже по привычке направился к зеркалу. Феникс в углу комнаты издал тихий клич, напоминая о себе, но Гарри его даже не заметил.       Как же его тошнило от этого зеркала, от одного его вида. От нескончаемых отражений того, что он хотел бы получить и того, что он боялся больше всего на свете. Порой он уже не мог отличить, где заканчивалась реальность и начинался обман — не зеркало, а зыбкая граница между надеждой и безумием.       Он сидел перед своим отражением, сгорбленный, измождённый, тень самого себя. Видения вновь начали мелькать — бесконечные миры, варианты событий, где он произносил забытые заклинания, где рисовал руны, прикладывал к стеклу палочку, кровь, даже перо феникса. Он видел себя, кричащего на отражение, видел, как разбивает стекло молнией, видел, как протягивает руку и исчезает в водяной ряби. Но всё это были лишь отблески реальности, не более правдивые, чем сон. Он повторял один способ за другим, забывая, что уже много раз их пробовал, и что всё это — всего лишь отголоски его собственных желаний. И всё равно — никакой отдачи. Портал к камню никак не открывался.       Он сгорбился ещё сильнее, закрыл лицо руками. Усталость была всепоглощающей — не только физической, но душевной, как будто само его существование начинало растворяться. Он шептал: «Пожалуйста… хоть что-то…» — и чувствовал, как внутри поднимается глухое, жгучее отчаяние, готовое вылиться в слёзы. Но слёз не было. Только пустота.       Он сидел так долго. Тело затекло, но он не замечал боли — только внутренний холод, словно всё, что делало его живым, отступило в тень. Пальцы безвольно лежали на коленях, взгляд ничего не выражал. Даже зеркало — это вечное, молчаливое чудовище — больше не вызывало в нём ничего. Ни страха. Ни надежды.       И именно эта безразличная, безысходная тишина довела его до предела. Сначала он только напряг плечи. Затем резко выпрямился, как будто что-то оборвалось внутри, пала какая-то последняя защита, не позволявшая ему терять контроль до этого. Боль сдавила его грудь, горячая, расплавленная. Он не знал, это злость или отчаяние — да и было не важно. Она сжигала всё, что еще оставалось внутри.       Он вскочил. Тело двигалось быстрее, чем мысли. Он подхватил свою сумку и с силой швырнул ее в угол. Грохот. Взрыв стекла. Разлетающиеся осколки колб, рухнувшие книги. Гул в ушах.       — Откройся! — закричал он, подбегая к зеркалу. — Ну же, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО?!       Краем уха он услышал, как приоткрылась дверь, и спиной почувствовал взгляд Северуса, но ему было плевать, что тот о нем сейчас думал. Все что ему хотелось — это избавиться от этого всепоглощающего невыносимого жара, который бушевал в груди.       Он сжал кулаки. На пальце холодно пульсировало кольцо Мары — он даже не почувствовал, как оно слегка стянулось, будто впилось глубже в плоть. Он знал лишь одно — он больше так не мог. Не хотел ждать, не хотел вглядываться, не хотел верить.       С рыком, от которого, ему казалось, задрожали стены, он со всей силы ударил кулаком в стекло. Той самой рукой, на которой носил кольцо.       Но стекло не треснуло. Оно взорвалось. Словно сорвалось с петли между мирами. На миг Гарри показалось, что тысячи осколков взметнулись вверх и полетели ему в лицо — острые, сверкающие, безжалостные. Он закрыл глаза, но боли не последовало. Когда он открыл их снова, мир изменился. Вокруг него — зеркальный лабиринт. Каждая поверхность отражала его искажённым, вытянутым, пугающе неподвижным. Всё было мерцающим, шепчущим, бесконечным. Ловушка, наполненная его страхами. Он посмотрел опять на свою руку — кольцо слегка мерцало в полумраке, это оно впустило его в это зазеркалье. Теперь он был по ту сторону.       Здесь не было ни начала, ни конца. Лишь зеркала, уводящие взгляд в глубину, где отражения жили своей жизнью: одни двигались быстрее, другие — мучительно медленно. Он шагнул вперёд и не услышал собственных шагов.       Пространство не поддавалось логике: каждый поворот будто создавал временную петлю, и Гарри не мог сказать, прошла на самом деле минута или вечность. Время здесь не текло, оно металось между зеркалами — и чем больше он поддавался страху, тем плотнее сжимался лабиринт, отражая не столько его тело, сколько разум.       Он сделал ещё шаг, и зеркала зашептали — одни голосом Гермионы, другие — Мары, третьи — его собственным, но искажённым, глухим, будто он говорил сквозь толщу воды. Каждый голос звал, тянул, уговаривал, манил. Но он не должен был отвлекаться. Где-то в этом аду было спрятано то, что он так долго искал. Кольцо. Камень. Ответы. И он не выйдет, пока не найдёт их.       Он брёл, не разбирая дороги, натыкаясь на холодную поверхность зеркал раз за разом. Сквозь гул отражений, Гарри слышал едва различимый шепот, словно сам лабиринт втягивал его вглубь. Зеркала дрожали, как натянутые струны, и из них доносились навязчивые, липкие голоса — не слова даже, а эхо боли, слишком долго прятавшейся в его сердце.       Лица вспыхивали среди отражений, исчезая прежде, чем он успевал понять, что они значат: Гермиона — живая, с ясными глазами и улыбкой, согревающей холод внутри; он сам — мальчишка лет десяти, с неуверенной походкой, растрёпанными волосами и огромными очками; Северус — стоящий вдалеке, точно наблюдавший за ним всё это время, скрытый невидимой пеленой.       Иногда отражения начинали говорить отчетливо.       — Ты подвёл её, — произнёс один голос, ровный, безжалостный.       — Ты всё ещё боишься действовать один, — прошептал другой, жалящий.       — Ты хочешь власти, чтобы не чувствовать страха, — произнёс третий.       Этот голос был самым страшным — потому что он был его собственным. Звонче, старше, будто доносившийся из иного мира, того, где Гарри однажды сломался и не смог найти себя.       Он стиснул зубы. Пытался не слушать. Перебирал ногами, шаг за шагом. Но зеркала не утихали. Они не кричали, не нападали. Они просто… ждали. Ждали, когда он сдастся. Когда он выберет одно отражение. Признает его за правду. За настоящего себя.       Он знал: если это произойдёт — если он выберет единственную версию себя — он потеряет всё остальное. Потеряет выбор. Потеряет себя.       И тогда он вспомнил слова Северуса.       «Страх нельзя уничтожить. Его можно только понять. И тогда ты сможешь его подчинить себе.»       Гарри остановился. Снейп был прав, он не может больше позволять страху вести себя. Воздух дрожал, как перед грозой. Сердце билось медленно, глухо, будто оголяя тьму, которую он носил в себе всё это время.       Он остановился перед последним зеркалом. Оно отличалось от остальных. Его отражение не двигалось, не говорило. Не повторяло его жестов. Просто стояло, глядя на него. Так, будто уже знало, что он скажет. Что сделает.       Он подошёл ближе. В зеркале — он сам, не отражение, а еще одна копия. Надорванный, с тусклым взглядом, в котором не осталось ни гнева, ни ужаса. Только тишина. Спокойствие, выжженное изнутри. Такое, которое приходит не после победы, а после полного опустошения, когда больше нечего терять.       Вокруг него — никого. Ни Гермионы, ни Смерти, ни Северуса, ни даже тени Дамблдора. Пустота, которую не пробьет ни голос, ни шаг, ни прикосновение. Он был один. Абсолютно. Таким, каким остался бы, если бы всё, ради чего он боролся, исчезло. Без войны, без смысла, без любви. Только он — сам по себе.       И всё же он не отпрянул. Страх проснулся в нем и тут же отступил под натиском уверенности в том, что он справится во что бы то ни стало. Он не отвернулся от отражения, в котором впервые за долгое время не было желания притворяться. Не было потребности исполнять чью-то роль. Было только «я». Голое, уязвимое, и всё-таки ценное. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку вперёд и коснулся поверхности.       Стекло было ледяным, как сама Смерть — но не резким, не враждебным. Оно дрогнуло, податливое, образуя круги там, где опустился его палец. Волны побежали по его поверхности, и всё вокруг потонуло в зыбком серебре. Очертания комнаты исчезли. Пространство распалось, став мягким, будто подвешенным между сном и явью. Перед ним раскинулась темнота — не пугающая, а почти торжественная. И в самом её сердце, как маяк среди морской мглы, вспыхнул алтарь. Он был соткан из теней и света, из прозрачного жара и мраморной гладкости.       На этом алтаре, точно на весах мира, покоились два объекта — две вспышки магии, две противоположности, державшие в равновесии это хрупкое пространство.       Кольцо Гонта — чёрное, испещрённое трещинами, как древняя кость, впитавшая в себя чью-то боль. Оно пульсировало вязкой, притягательной силой, будто сопротивлялось самому воздуху, свету, жизни. Темная глубина, зовущая его окунуться.       А рядом — философский камень. Алый, словно сердце, только что вырванное из груди. Его свет не слепил, а грел. Он пульсировал, как живой, источая тепло, которое притягивало к себе, не искушая, а давая надежду. Любовь. Прощение.       Они парили в воздухе, не касаясь ни алтаря, ни друг друга. Словно были полюсами чего-то большего, древнего, того, что Гарри лишь теперь начинал чувствовать — не умом, а самой кожей.       Он замер, сердце гулко стучало в груди. И вдруг всё стало ясным. Он понял, что зеркало не нужно было разбивать. Оно не было врагом. Оно было вратами. Ожидающими не гнева, не силы. А правды. Не героя. А мальчика, который понял, который больше не боится, что не справится один.       Он сделал шаг вперёд. И зеркало распахнулось, впустив его внутрь. Он шагнул сквозь его стекло — и всё вокруг вспыхнуло ослепительным светом, осыпаясь отражениями, как осколками реальности.       Мгновение — и он оказался в полной тишине.       Комната была пуста. Ни окон, ни дверей. Лишь высокий потолок терялся в тенях, а воздух казался плотным, как будто наполненным застывшей магией. Перед ним тот самый алтарь и над ним парили камень и кольцо — как свет и тень.       Гарри шагнул ближе. И протянул обе руки одновременно. Кольцо — в левую. Камень — в правую.       В тот миг, когда его пальцы коснулись сразу обоих, мир взорвался внутри него. Магия вспыхнула, пронизывая его тело с головы до пят, словно искры и молнии танцевали под кожей. Он глубоко вдохнул, но воздух как будто застрял в горле — он почувствовал только всепоглощающий жар, поток силы, который невозможно было ни остановить, ни сдержать.       Кольцо — воля к бессмертию, жестокая, непростительная, искушающая. Камень — жертва ради жизни, безусловная и неприходящая. А внутри него — третий элемент, древнее обещание, данное Смертью: быть тем, кто выбирает. Кто не преклоняется, не убегает, а вершит справедливость.       На секунду Гарри почувствовал себя богом.       Он видел всё — себя, Северуса, Гермиону, Мару в тысячах форм. Видел, как время складывается, как судьбы переплетаются, как смерть касается каждого. Он почувствовал, что может использовать эту силу — может стереть боль, отменить потери, переписать всё.       И это чувство почти его поглотило.       Он пошатнулся. Магия, безграничная в своей силе, продолжала течь по венам — тяжёлая, неумолимая, опьяняющая. Но с каждым ударом сердца что-то в нём сопротивлялось.       Он не хотел быть тем, кто всё контролирует. Не хотел быть вторым Дамблдором. Не хотел быть второй Смертью.       Он медленно опустил глаза.       Я — не бог. Я — воля.       Гарри с усилием разжал пальцы и, дрожащими руками, положил оба артефакта в карманы брюк. В тот же миг магия начала отступать — не исчезая, но утихая, словно приняв его решение.       Он втянул воздух в легкие — резкий, надломленный вдох. Его ладони горели, как будто всё ещё касались огня.       Шаг назад. Затем ещё один. И в стене перед ним, точно сгущаясь из воздуха, начала проявляться дверь. Он обернулся, бросив последний взгляд на пустую комнату, где парили в воздухе теперь только отзвуки магии.       А потом шагнул за дверь. Назад. К Северусу, спасти Гермиону. Он оказался в знакомом коридоре по пути в башню директора, дверь за ним мгновенно исчезла.       Когда Гарри вновь ворвался в покои Северуса, тот сидел, согнувшись на диване, лицо зарыто в ладони. Он даже не пошевелился, будто не смел надеяться. Лишь когда хлопнула дверь, и шаги прозвучали слишком живо, слишком весомо, Северус резко поднял взгляд.       Их глаза встретились — и во взгляде Северуса Гарри увидел не злость, не раздражение, а боль. Обнажённую, застывшую, как шрам. Он думал, что Гарри мёртв. Эта мысль отчётливо ударила его сознание — волной, от которой перехватило дыхание.       Северус поднялся, будто его дернуло что-то вверх, и в два стремительных шага оказался рядом. Его руки сомкнулись на плечах Гарри, притянули его ближе — и он прижал мальчика к себе так крепко, будто боялся, что тот снова исчезнет, растает, станет ещё одним призраком в его жизни.       — Гарри… — выдохнул он, и в этом звуке было всё: облегчение, ужас, обида, невыносимая, запоздалая благодарность.       — Со мной всё хорошо, — ответил Гарри, ровно, но в голосе его звучало нечто новое — тепло, разлившееся по телу. Он произнес эти слова, будто впервые за долгое время вернулся туда, где его ждали.       Он чуть отстранился, всё ещё ощущая прикосновение рук Северуса на своих плечах, и, дрожащими пальцами, потянулся к карману брюк. Из глубины ткани он извлёк философский камень — багровый, тёплый, как живое сердце. Камень окрасил стены своим огненным свечением, пронзив полумрак комнаты, и на миг показалось, что воздух в комнате сгустился от его силы.       — Я нашёл его, — прошептал он, и глаза его вспыхнули.       Северус смотрел на камень, не веря в то, что видит, в его лице боролись изумление и глубоко спрятанное восхищение.       — Как?..       — Я расскажу. Обязательно. Но не сейчас. Я не знаю, как скоро Дамблдор поймет, что камень пропал. Пожалуйста… сделай эликсир для Гермионы. Спаси ее.       Северус кратко кивнул в ответ, в его глазах что-то поменялось, и он добавил:       — Я останусь с тобой до конца.       Гарри шагнул вперёд и ещё раз обнял Северуса — не как ребёнок, ищущий защиты, а как близкий друг, готовый защищать. Кто уже побывал по ту сторону и все же вернулся. Его ладони охватили спину опекуна, и он на миг просто застыл так, чувствуя тепло и поддержку.       — Спасибо, — шепнул Гарри. Не за что-то конкретное. За всё.       А потом — схватил клетку с Фоуксом со стола, развернулся и выбежал из комнаты, оставив за собой воздух дрожать в отблеске свечения камня, всё ещё горящего в руке Северуса.       Он оказался на той самой опушке, где всего год назад едва не умер — в прогнившей, наполовину развалившейся лачуге, помешавшей их погоне за Петтигрю и ставшей началом чего-то куда более страшного. Здесь Гермиона тогда его спасла.       Мысль о ней пронзила сознание, как раскаленный гвоздь, но уже не с той острой болью, что раньше — теперь она обжигала ровнее, глубже, как старый порез, который наконец начал затягиваться. Он заставил себя выдохнуть. Северус успеет… Он должен успеть, — убеждал он себя, хотя голос внутри звучал не так уверенно, как он бы хотел.       Перед ним лежали те же искорёженные доски, обрушившиеся стены, покрытые мхом и гнилью, остатки крыши, которые уже начали смешиваться с землей. Всё было так же, как и тогда — будто сама природа не посмела тронуть это место.       Гарри медленно подошёл, опустил клетку с фениксом на влажную от росы траву. Влага тут же пропитала края его мантии. Он вытянул перед собой палочку и аккуратно, без резких движений, раздвинул обломки заклинанием, словно боялся потревожить спящего зверя. Под досками, как он и надеялся, всё ещё зияла та самая трещина — разлом между мирами, дыра в ткани реальности.       Теперь дыра казалась меньше. Словно потускнела за это время, потеряла прежнюю жестокость. Гарри не чувствовал, что его засасывает, не чувствовал ужаса — только лёгкое, тревожное покачивание, как если бы стоял на краю скалы в ветреный день.       Феникс внутри клетки вздрогнул. Его крик пронзил тишину, высокий, болезненный, словно предупреждал об опасности. Он забился, беспокойно расправляя крылья, словно чувствовал ту же силу, что и Гарри. Крылья били о прутья решётки, и этот звук становился все более невыносимым.       Гарри наклонился к птице, и на миг ему показалось, что в глазах феникса отразилось понимание. Будто тот тоже знал, зачем они здесь.       Гарри стоял на краю разлома, чувствуя, как тот шевелится под его ногами — словно живой. Этот пролом между мирами когда-то открыл Дамблдор. Не чтобы спасти, а чтобы заманить, подчинить, вплести в свои планы. Гарри знал это теперь, он видел это через Фоукса, зеркало, его новообретенную силу. Он чувствовал, как сама магия этого места отзывается на его присутствие, как на ключ, вставленный в давно заброшенный замок.       Он опустил взгляд на клетку. Феникс был в ярости — срываясь с места, царапая когтями прутья. Его крик уже был не птичьим — в нём слышалась агония. Птица чувствовала оковы. Она всё ещё была связана с теми мирами, которые Дамблдор пробил, когда раскрыл этот разлом. Когда Гарри догадался? Сейчас ему казалось, что он это знал с самого начала, с того момента как первый раз коснулся портала, но из-за страха скрывал это знание от самого себя.       Гарри поднял руки. Он знал, что делать — не разумом, не логикой. Это знание текло в его крови вместе с силой, которую он принял, когда коснулся двух величайших артефактов смерти. И теперь, как катализатор, он сам стал порталом — но не между мирами. А между выбором и волей.       Он шагнул к разлому.       Кольцо Мары холодно пульсировало на его пальце. Кольцо Гонта в кармане начало излучать едва слышный жар — будто чутко отзывалось на происходящее. Отголоски артефактов внутри него распознавали цель. Слияние силы и истины.       Он вытянул руки над разломом. Мир замер.       — Ты свободен, — произнёс он. Не как приказ, но как признание. Как воля, отданная другому.       Поток магии вырвался из него, как дыхание, задержанное слишком долго. Он не произносил заклинания — он и был заклинанием. Вся его суть, весь выбор — в этом одном желании.       Воздух задрожал, разлом запульсировал ярче. Из него потянулись тонкие нити — тысячи, миллионы, серебристо-чёрные, как волосы старика, что пытался обмануть смерть. Эти нити тянулись к фениксу, пронизывали его тело, его магию, его голос. Это были цепи. Гарри видел их теперь. Связи, вытканные Дамблдором, чтобы удерживать, использовать, повелевать.       Он поднял ладонь — и вложил в неё всё. Свой страх, выбор, свою любовь. И свою силу. Он сжал пальцы.       Нити вспыхнули, треснули — одна за другой, оглушительно, как струны, лопающиеся от сильного натяжения. Мир вокруг словно содрогнулся. Разлом взревел и начал затягиваться, рубцеваться, пока наконец на его месте не осталось ничего.       Феникс закричал — но уже иначе. В этом крике не было боли. Только облегчение. Только песня свободы, пробирающая до дрожи. Птица поднялась, вспыхнув огнём, который не сжигал, а очищал. Клетка исчезла, распалась, словно была лишь иллюзией, построенной на страдании. Феникс взмыл в небо, огненный след рассек облака. С этой высоты Фоукс скинул перо в руки Гарри. Он поймал подарок птицы и продолжал смотреть вверх, затаив дыхание. Он чувствовал, как в груди собирается что-то большее, чем просто радость. Будто вместе с птицей освободился он сам.       Но небо вдруг потемнело. Не сразу, а как закат, медленно растекающийся по горизонту. Воздух стал плотнее, как перед грозой. И прежде чем Гарри успел что-то сказать, пространство рядом с ним затрепетало — и в него медленно вступила Мара.       Она ничего не говорила, на ней не было ее привычной мантии. Почти прозрачна в своем легком платье, как тень на снегу. В её глазах не было угрозы, но и тепла тоже. Только сосредоточенность.       Феникс закружил над ними, будто почувствовав её присутствие. Пламя на его крыльях стало гаснуть. Он спустился медленно, почти покорно — и Гарри, сжав зубы, шагнул вперёд в попытке защитить его.       — Я освободил его, — сказал он. Голос не дрожал. — Ты обещала, что не убьёшь.       Мара смотрела на него долго, как бы сквозь него, будто взвешивая его слова.       — Я никогда не лгу, Гарри, — произнесла она наконец. — Но у всего есть своя цена.       Она протянула руку — и Феникс сам опустился на ее открытую ладонь. Его огненное оперение мерцало, словно догоревшее пламя свечи. Она коснулась его клюва.       И в тот же миг вспышка света озарила поляну. Гарри отшатнулся — не от страха, а от того, как красиво было это зрелище. Как печально.       Феникс испарился. На ладони Мары теперь, легко, как перо, сидела маленькая чёрная птичка. Дрозд. Гладкое чёрное оперение отливало синевой в сумеречном свете, а на крыле виднелось красное с желтым переливом пятно. Он больше не пылал огнём. Но он был… жив.       Он взмахнул крыльями и взлетел — легко, как будто забыл, что когда-то был пленником. И запел. И его песня была звонкой, чистой, наполненной какой-то почти нечеловеческой ясностью. Гарри слушал, не дыша. Это была не магия — но она проникала в него глубже, чем любое заклинание.       — Ты забрала его бессмертие, — догадался Гарри.       — Он больше не принадлежит ни мне, ни тебе, ни Дамблдору — тихо сказала Мара. — Только себе. Это и есть свобода.       Она посмотрела на Гарри — и в её взгляде мелькнуло что-то неуловимо тёплое.       — Ты хорошо справился.       Затем её фигура начала таять, как дым на ветру.       — Постой! — крикнул Гарри.       Мара удивленно вскинула бровь. Гарри на секунду показалось это движение таким знакомым, он видел его много раз на лице своего опекуна.       — Мне нужны объяснения!       — Что ты хочешь знать, мой мальчик? — ответила она спокойно, так что Гарри сразу стало легче дышать.       — Я не понимаю ничего из того, что со мной происходит. Мои действия — они не от того, что я знаю, что делать, а от интуиции. Будто я позволяю моему телу выбирать за меня, а не наоборот.       — Почему тебя это смущает? Если ты знаешь головой, что делать, это еще не значит, что твой выбор правильный, Гарри. Иногда легче не знать, а чувствовать.       — Объясни, что со мной произошло сегодня, когда я коснулся кольца Гонта и философского камня.       — Ааа, это интересно, — она легко опустилась на обломки кирпичной кладки камина. — Ты же знаешь, что в кольце Гонта не только крестраж, но и воскрешающий камень?       Гарри кивнул в ответ.       — Воскрешающий камень в одном углу, в другом — камень, продлевающий жизнь, а в третьем — мальчик, который нарушает все законы смерти — мой крестник, — она еле заметно улыбнулась. — Получился треугольник бессмертия.       — Я теперь такой же как ты? — испуганно спросил он.       Мара рассмеялась звонким голосом, у нее это получилось почти человечно.       — Нет, дорогой, даже близко нет. Но это открывает тебе силу, которая была у тебя все это время. Ту частичку меня, которой ты так долго сопротивлялся. — Она подхватила его руку с кольцом, что она ему подарила, — Я рада, что ты наконец принял меня.       — Но мне все равно придется умереть.       Мара слегка нахмурила брови.       — Конечно, как и любому человеку.       — Я не об этом. Если я тоже крестраж…       — С чего ты взял, дорогой, что ты крестраж? — удивилась Мара. Внимательно вглядевшись в его лицо, она наконец что-то поняла и добавила. — Как же ты до сих пор не понял? Твоя жизнь и твоя смерть уже давно исключительно в твоих руках.       Она загадочно улыбнулась.       — И ты сам совсем скоро увидишь, что это значит.       Ее голос задержался на мгновение дольше, чем ее тень. И она исчезла.       А дрозд всё ещё пел, примостившись на обломке разрушенной крыши. Его песня звенела в воздухе, как истина: всякий конец — это всего лишь новое начало. И Гарри, впервые за долгое время, позволил себе улыбнуться. Не потому что победил. А потому что освободил и освободился. И теперь последний шаг — убедиться, что Волдеморт и Дамблдор не получат желаемого — казался ему сущей мелочью.