Часть 1

***       Все, от рабочего класса до светского общества, сходились во мнении: зима в тот год была зверски, неумолимо, безбожно холодной.       Бенедикт проводил бы большую часть времени, прячась в доме, если бы не две вещи.       Во-первых: Его сестра Франческа, как ни странно, обожала холод. Вместо того чтобы уединиться у огня, как многие другие, она процветала на морозном воздухе, ища компанию за пределами хаоса их дома. Этой зимой Бенедикт и Франческа значительно сблизились как брат и сестра. Она выходила в свет, являя собой воплощение грации, что сразу же отдалило ее от Элоизы. Колин и Дафна уехали, Гиацинта и Грегори вечно отвлекали, а Энтони старался не быть таким властным, каким он был в сезон Дафны.       Помогало то, что Кейт часто отвлекала его, поэтому Бенедикт и Франческа часто оказывались вдвоем, и Бенедикту было стыдно, что он не искал общества юной Фрэн раньше. Ее скромный лик прорезался острым остроумием, но при приближении незнакомцев она плавно возвращала маску на место. Во многих отношениях они были похожи, и Бенедикт втайне надеялся, что предложение, представленное Джоном Стерлингом, не сбудется, но было очевидно, что Франческа ему нравится. Он винил себя за то, что не попытался укрепить их отношения раньше.       Второе и самое главное: Его нынешняя тайная любовная связь с Пенелопой Фезерингтон требовала немалых усилий. Это расцвело неожиданно, в художественной галерее, где она очаровала его своей новообретенной уверенностью в себе, явившись как видение лесной фейри. За несколько недель эта связь проросла и выросла так быстро, что Бенедикт едва мог в это поверить. Но любовь, словно молния, ударила в центр его души, отставив там шрам, который навсегда отметил этот момент в его сознании. В результате вылазки из дома холодными зимними вечерами стали для него чем-то вроде новой нормы. И хотя он не сомневался, что кто-то из родных могут заподозрить его в посещении гедонистических вечеринок, теперь эти вечеринки были просто прикрытием.       Вечером, после путешествия по холодным, туманным улицам Лондона, он часами грел кожу и сжигал сердце по приказу тела Пенелопы. Ее пыл согревал его лучше любого огня, и он проводил многие часы после секса, просто лаская и исследуя ее изгибы на любом диване, кровати, ковре или случайном столике, который они занимали на ночь. Поначалу Бенедикт немного опасался, что мать Пенелопы или, скорее всего, слуги заметят ее отсутствие. Но ясные небесные глаза Пенелопы лишь сверкнули, когда она заверила его, что у нее более чем достаточно опыта, чтобы не столкнуться с матерью, и что в настоящее время в доме проживает только миссис Варли, что стало результатом финансовых промахов обоих предыдущих лордов Фезерингтонов.       В тишине, в безопасном пространстве своего разума, Бенедикт пообещал, что он никогда не будет относиться к Пенелопе с таким пренебрежением, когда они поженятся.       А в том, что они поженятся, Бенедикт совершенно не сомневался. Он не собирался жениться на ней только потому, что у них был секс, хотя он был бурным и незащищенным, и вполне вероятно, что Пенелопа могла забеременеть. После их первой встречи, когда он кончил в нее, лишь спустя час, когда Бенедикт, вспотевший и паникующий, обратился к ней с вопросом, знает ли она о возможных последствиях его действий. Она закатила глаза, осенние локоны рассыпались по ее пышной груди, когда она приподнялась и поцеловала его, а затем напомнила, что Джен и Люси никогда бы не позволили ей попасть в такую ситуацию без надлежащего инструктажа. Он вздохнул с облегчением, поскольку они договорились, что со временем сыграют свадьбу, причем достаточно скоро, чтобы можно было объяснить появление ребенка. Но сначала они хотели немного повеселиться. К тому же, напомнила ему Пенелопа, почему только у мужчин может быть буйный, мятежный характер?       Она заслужила немного бунтарства.       Однако в последнее время Франческа и Пенелопа имели привычку объединять свои усилия таким образом, что Бенедикту казалось, будто вихрь подхватил его и вышвырнул обратно. Элоиза по-прежнему не разговаривала с Пенелопой по причине, которую никто из девушек не хотел озвучивать. Франческа настаивала на том, что это не ее история, а Элоиза бормотала и ворчала, опустившись в кресло и уткнувшись носом в книгу, пока не создалось впечатление, что она успешно исчезла из поля зрения брата. Пенелопа просто грустно улыбнулась, погладив его по щеке подушечкой большого пальца.       — Я обещаю рассказать тебе, — поклялась она. — Но дай мне еще несколько эгоистичных встреч, боюсь, как только я расскажу тебе, ты полностью отвергнешь меня.       Бенедикт не представлял, как это может быть, но позволил ей хранить свою тайну. Он верил, что в конце концов она ему расскажет. Все эти моменты и случаи привели к тому, что однажды прохладным утром Бенедикта грубо разбудила Франческа. Она игриво пощипала его за мочку уха и поставила рядом с его кроватью чашку чая.       — Бенедикт, о мой любимый брат, — поддразнила она, придвигая теплую чашку к его голове. Он моргнул глазами, щурясь с подушки. Он попытался сесть, но, почувствовав холодный воздух в комнате и гусиную кожу на плечах, еще глубже зарылся под одеяло.       — Я твой любимый брат, только когда ты чего-то хочешь, — прохрипел он, глядя на сестру из-под пушистого одеяла.       — Точно так же, как я твоя любимая сестра, когда помогаю тебе сбежать от нашей свахи-мамы или организовать встречу с некой Фезерингтон, — сказала она, изогнув бровь, снова ткнув чашкой с чаем в его сторону.       Вздыхая, Бенедикт сел и потянулся за теплым чаем, стараясь изо всех сил натянуть на себя одеяло. Первый же глоток чая с земляникой, ванилью и сливками успокоил и согрел горло, приятно скользя по нему. Его внутренности начали согреваться, даже когда неумолимый холод дома проникал в его тело. Он задрожал.       — Что ты задумала, Фрэн?       Она хихикнула, и Бенедикт не в первый раз подумал, как сильно он жалеет, что она не оставалась в Лондоне, а ездила в Бат последние два сезона.       — Одевайся очень тепло, брат. Ты проводишь меня на Морозную ярмарку! ***       Морозная ярмарка возникла буквально за одну ночь. В ту зиму в Лондоне было очень холодно, и однажды все проснулись от того, что Темза полностью замерзла. Многие магазины, понимая, что поток людей отвлекается от их кирпичных лавок, стали быстро импровизировать. Палатки от Лондонского моста раскинулись на коричневом льду, а над головой кружились снежные вихри. Ни богатые, ни бедные не чувствовали себя организованными, поскальзываясь и спотыкаясь на скользкой улице, в которую превратилась Темза. Здесь были торговцы безделушками, человек, дающий напрокат коньки, игорные палатки, жареные каштаны, блоки пряников, куски баранины, отрезанные прямо от жарящейся туши, кофе и чай, кружки пурла (согревающий напиток из джина и полынного вина) и, из всех фантастических вещей, слон.       Бенедикт старался держаться уверенно, когда он вел Франческу и Пенелопу под руку. Молодые женщины хихикали и визжали, скользя по льду, снег прилипал к скользкой поверхности. Бенедикт был очень рад, что сестра заставила его встать с постели в то утро, хотя бы ради возможности увидеть, как снежинки цепляются за тонкие ресницы и огненные волосы Пенелопы. На ней был привычный черный капюшон, под которым скрывалось пурпурное шерстяное платье, такое же прекрасное, как небо в сумерках. Она была для него видением, нимфой Зимы, вышедшей поиграть, и он сразу же захотел нарисовать и обласкать ее.       — О, брат, пожалуйста! Только один раз! Я обещаю не рассказывать ни Энтони, ни маме!       — Ни в коем случае, — сказал Бенедикт, стараясь не поддаваться настойчивому порыву Франчески взять его за предплечье. — Пурл — это не напиток для благородной дамы!       — О, я не думаю, что Франческа настолько благовоспитанна, как ты думаешь, — усмехнулась Пенелопа, хлопая ресницами, глядя на него из-под своего серого, подбитого мехом плаща с черным капюшоном. — А я, как ты прекрасно знаешь, не леди. Больше нет.       Затем она нагло подмигнула ему, и Бенедикт прикусил нижнюю губу. Сильно.       — О, Фрэнни, ты сделала это нарочно, — простонал он, вглядываясь в розовые щеки и красные губы Пенелопы, прежде чем вздохнуть. — Ладно. По одной кружке и ни слова маме и Энтони!       — О, спасибо, Бенедикт! Идемте, мисс Пенелопа!       Две молодые женщины бросились к ларьку, победно хохоча, а Бенедикт поспешил за ними. Пока продавец наполнял три пышущих паром кружки горячим варевом, Бенедикт отсчитывал свои монеты, а затем протягивал их грузному мужчине в обмен на напиток. Все вместе они глотнули мощную смесь джина: темную, густую, пьянящую, с запахом можжевельника и специй, доносящимся до их носов. Все они вздрогнули от восторга, когда жидкость согрела их по пищеводу до самых животов. Бенедикт уже чувствовал себя немного легче в ногах.       Они вместе бродили по ярмарке, покупая жареные каштаны, два новых пера для Пенелопы, скандальный набор непристойных нот для Франчески («Не смей играть это ни перед кем, кроме меня, Фрэн!») и памятный набор билетов, напечатанных на настоящем печатном станке, который кто-то каким-то образом протащил на лед.       — Mon dieu! Неужели мои глаза обманывают меня? Не вижу ли я месье Бриджертона с мадемуазель Бриджертон и мадемуазель Фезерингтон?       Они обернулись, чтобы увидеть обладателя голоса, который эхом прокатился по льду. Женевьева Делакруа махала им во всем своем великолепии, с вьющимися черными локонами, завязанными за шалью цвета вермильон, в шерстяных черных перчатках с обрезанными пальцами и закутанная в толстый тартановый плащ. Завидев того, кого осмелились назвать другом, зажиточная троица заскользила по скользкой поверхности, издавая возгласы восторга. Ее палатка была великолепна, сделана из кремового полотна, прочного и приятного. Внутри она была уставлена различными рулонами шелка, шерсти, меха, атласа и муслина. У нее было несколько выставочных платьев и плащей для зимы, а также перчатки из тонкой кожи и мягкие меховые муфты. Внутри стояло несколько небольших деревянных столиков, на которых в потертых латунных держателях поблескивали свечи из пчелиного воска, а полотняный тент скрывал то немногое тепло, которое он предлогал.       — Дорогая Джен! — тепло сказала Пенелопа, расцеловав обе щеки Женевьевы, прежде чем та заключила Франческу в объятия. — Ты знаешь, что не должна называть меня мисс Фезерингтон.       — О, мон шер, ты знаешь, как я горячо обожаю тебя, и этого достаточно. Но на людях лучше перестраховаться, не так ли? — Темные глаза Женевьевы озорно блеснули, и Бенедикт кашлянул.       — Теперь я для тебя никто, Джен?       — О, вы всегда будете никем, месье Бенедикт. Но мне всегда будет немного обидно, что вы завоевали расположение милой Пенелопы.       Ее взгляд был откровенным и честным, и Бенедикту пришлось сдержать желание съежиться. Для него не было секретом, что именно связь между Женевьевой, Люси и Пенелопой подготовила его маленькую любовь к тому, чтобы открыться для романа с ним. Женевьеву и Люси связывали необъяснимые узы, но они без проблем приглашали в свою постель других. Похоже, Пенелопа была фавориткой, но когда Бенедикт завладел ее желаниями и привязанностями, все дружно закончилось.       — Мисс Женевьева, а как же я? Вы всегда говорили, что я нравлюсь вам больше всех из сестер Бриджертон! — лукаво произнесла Франческа, и Бенедикт покраснел. Пенелопа — это одно, но его младшая сестра… Он буквально вынырнул из своих мыслей, когда троица дам попыталась щелкнуть перчатками и холодными пальцами перед его лицом. Его это скорее раздражало, но они это знали.       — Я вижу, к чему вы клоните, месье Бенедикт, — закатила глаза Женевьева, ее фальшивый акцент проскользнул в отчаянии на конце его имени. — Но ваша сестра, в общем-то, совершенно невинна.       — Но боюсь, что мой разум никогда не будет прежним, — вздохнула Франческа, приложив маленькую руку к сердцу в притворном отчаянии. — Знания запятнали священные залы моего разума и духа. Викарий будет невероятно разочарован.       — Значит, по воскресеньям ты кладешь больше денег на пожертвования в церкви? — Пенелопа закивала, ее дьявольская ухмылка вызвала у Бенедикта желание обнять ее.       — О нет! — чопорно признала Франческа, подняв свой курносый носик вверх. — Это было бы признанием вины. Кроме того, я прекрасно знаю, благодаря одному человеку, что наш викарий имеет пороки похлеще моих. — Франческа хихикнула, и Пенелопа игриво стукнула ее своим бедром.       — Раз уж мы заговорили о пороках, думаю, нам всем стоит удовлетворить несколько своих, — сказала Женевьева, взявшись за створки палатки и раскрывая их. — Мадемуазель Бриджертон, пожалуйста, проводите меня в палатку с напитками, чтобы выпить немного кофе. Месье Бриджертон, вы с Пенелопой можете присмотреть за моими товарами, не так ли?       Женевьева переплела свою руку с рукой Франчески, и они вдвоем втолкнули зазевавшуюся парочку в палатку, захлопнув за ними створки.       Внезапно Бенедикт и Пенелопа остались одни в палатке, окруженные тканью и цветом. Свет в палатке был почти жутким, поскольку полотно было плотным, но под его краями просачивался голубовато-серый свет, освещая их ноги. Мерцающий свет свечи заставлял тени плясать по лицу Пенелопы, напоминая Бенедикту о том, как свет и тень играют на полотнах старых голландских мастеров.       Не успел он опомниться, как переместился, наклонился и поймал ее губы в требовательном поцелуе, а его рука переместилась к ее попке. Она охотно ответила, проведя пальцами в перчатках по его груди и нежно прикусив нижнюю губу. Он раздвинул губы, чтобы ее язык мог найти его, и внезапно, несмотря на опасный холод, все вокруг стало невероятно, почти невыносимо горячим.       — Слишком много чертовой одежды, — пробормотал он, пытаясь задрать ее юбки, чтобы найти кожу. Он на мгновение отвлекся, когда она прикусила кончик пальца кожаной перчатки, чтобы снять ее, пока он восторженно наблюдал за происходящим.              Проследив за его действиями, она ухмыльнулась и проделала то же самое с другой перчаткой, медленно, дразняще, пока не сняла ее, и он не прикусил кончик ее указательного пальца, прежде чем она приступила к своей работе. Она расстегивала пуговицы на его пиджаке и жилете, вытягивая рубашку с брюк. Когда он двинулся, чтобы вылизать линию на ее шее, его шляпа упала, глухо стукнув по льду, и она задыхалась и хныкала от его манипуляций, даже когда ловко развязывала его шарф, а затем платок.       Наконец он почувствовал мягкость ее задницы, и его руки скользнули дальше. Нащупав и размяв кожу, он зашипел, когда его член затвердел, упираясь в брюки. Пенелопа наконец-то смогла стянуть покрывавшую его грудь одежду на скользкий ледяной пол, и Бенедикт почувствовал, как волосы на его руках встали дыбом. Он прижал ее таз к своей эрекции и издал низкий стон. Пенелопа проглотила этот звук, накрыв его губы своими губами, расстегнула плащ и позволила ему соскользнуть с себя.       — Постарайся вести себя потише, — назидательно произнесла она, и он зарычал, шлепнув по одной плюшевой половинке под юбкой. — О! Я просто говорю правду, Бенедикт. Звуки могут услышать, нас окружают сотни людей. Так что если ты не хочешь, чтобы я завтра шла к алтарю…       Он снова шлепнул ее, и она взвизгнула, когда восхитительное чувство раскалило плоть ее попы.       — Не искушай меня так, — пробормотал Бенедикт, и тембр его голоса завибрировал и запрыгал, словно пальцы, перебирающие клавиши пианофорте. — Я бы с радостью женился на тебе завтра, увез бы тебя в свой коттедж и закрылся бы там с тобой на весь следующий год. — Когда его зубы коснулись верхней части ее груди, выглядывавшей из-под платья, как лакомство, она запустила свои маленькие пальцы в волосы цвета ореха на его затылке и потянула. Он криво усмехнулся. — О моя маленькая любовь, это только сильнее искушает меня.       — Как бы мне ни хотелось это исследовать, — призналась Пенелопа, на ее щеках проступил слабый румянец. — Ты должен быть во мне сейчас, Бенедикт. Я жаждала тебя целую вечность.       — Мы были вместе две ночи назад, — поддразнил он, расстегивая брюки и решительно, но мягко опуская их на пол. Недолго думая, он схватил все рулоны ткани и бросил их на лед, уже ставший мокрым и слегка подтаявшим от нарастающего жара. Его одетое колено заскользило, и он выругался, схватив коричневый мех и бросив его на пол, а затем подтолкнул колени Пенелопы к пушистому материалу.       — Да, но этого недостаточно, — сказала Пенелопа, поворачивая голову, когда он наклонил ее, упираясь руками в обильную ткань. Она зажмурилась, чувствуя, как сквозь шелк и муслин глубоко проникает влага. Ее небесные глаза были яркими, зрачки пылали страстью так, что Бенедикт неистово задирал юбки, пока он не увидел ее круглую попу и розовую пизду. Рыжие кудри, окружавшие ее, уже намокли, и Бенедикту захотелось сделать ее своим постоянным местом жительства.       — Этого никогда не бывает достаточно, — хмыкнул он, прежде чем наклониться и лизнуть ее складки. От удивления она вскрикнула, и Бенедикт быстро поднялся, наклонился над ней и закрыл ей рот своей большой ладонью. — Ш-ш-ш, моя грешная маленькая любовь, ш-ш-ш-ш, — дышал он ей в ухо, хотя голова у него кружилась. — О моя дорогая, как я хочу услышать, как ты выкрикиваешь мое имя. Но давай поиграем в игру, ладно? Потакай моим прихотям.       — Бенедикт, пожалуйста, ты должен быть во мне, — практически всхлипывала она, извиваясь задницей.       — Тогда потакай мне, маленькая любовь. Мое дорогое сердце. — Он спустил брюки ниже, и его твердый член вырвался на свободу. Сев прямо на колени, он прислонился к ней и начал теребить кончиком головки ее вход. Она застонала и попыталась толкнуться, но его руки схватили ее за бедра. — Если ты сможешь молчать во время следующих развлечений, я награжу тебя своим толстым членом, — промурлыкал Бенедикт, проводя кончиком головки по влажным половым губам, а он наклонился и начал целовать ее по позвоночнику. Легкие и дразнящие, они заставляли ее спину восхитительно выгибаться. Даже сквозь фиолетовую шерстяную ткань платья она чувствовала влажный призрак его дыхания. — Но всегда говори мне, если будет больно, милая Пенелопа. Я всегда остановлюсь, если будет больно.       — Продолжай, Бенедикт, — убеждала она, вжимаясь в него с еще большей силой. Кончик его члена уперся в ее половые губы, и он прикусил щеку, чтобы не застонать. Он погладил уже покрасневший след на ее попке, но, даже извиваясь, она ничего не сказала.       — О, моя хорошая, хорошая маленькая любовь, — похвалил он. — А теперь самое сложное. — Бенедикт потянулся к столику и осторожно достал свечу из латунного держателя. Медленно он поднес ее к широкой попке Пенелопы, и ее изгиб заставил его облизать губы. — Милое сердце, моя грешная нимфа, сейчас ты почувствуешь что-то теплое на своей нежной плоти. Если тебе будет слишком жарко или больно, дай мне знать, и я прекращу. — Дождавшись подтверждающего кивка, он поднес свечу к ее правой половинке. Он завороженно наблюдал, как воск потек, капая и падая, ударяясь о тело, а затем скатываясь вниз по круглому холмику бледной кожи, быстро застывая на ее плоти. Она зашипела, и он отдернул свечу, нахмурив брови в беспокойстве. — Я причинил тебе боль?       Но Пенелопа покачала головой, ее янтарные локоны затрепетали, прежде чем она повернула голову так, что их глаза встретились. Ее облик, губы, румянец на щеках, расширение зрачков и вздымающаяся грудь сказали ему все, что он должен был знать.       — Продолжай, — промурлыкала она, и он с радостью подчинился.       Он снова наклонил свечу, на этот раз на верхнюю часть ее левой половинки, и капля разделилась на две струйки, не пройдя и половины пути вниз, а затем затвердела и заблестела на ее коже. Она вздрогнула, но ничего не сказала, полная решимости. От этого член Бенедикта дернулся, когда он капнул восков на шов между половинками, и она подпрыгнула, когда он потек по центру. Но она ничего не сказала, пока Бенедикт снова и снова покрывал ее кремовым воском, как он хотел бы покрыть ее своим семенем, если бы не был так жаден кончить в ее тугое, бархатное тепло. Вскоре ее попка была покрыта капельками пчелиного воска, и хотя она извивалась и корчилась, она не издавала ни звука.       — О, ты просто чудо, на которое стоит посмотреть, — проурчал Бенедикт, ставя свечу обратно в держатель, после чего он начал счищать воск с ее кожи. Нежность плоти, которую покрывал воск, была гладкой и мягкой. — Ты так хорошо справилась, Пенелопа. Ты будешь вознаграждена.       Без всяких предисловий Бенедикт вогнал свой ноющий член в ее тугие стенки. Он ударился о ее спину, и она сжалась вокруг него так, что он увидел звезды. Она задыхалась, прислонившись к спине, хотя он был полностью погружен в ее горячую, скользкую пизду. Он задал жестокий темп, неистово вбиваясь в нее, как будто его приветствовали дома, ведь именно такой была Пенелопа. Дом, полный желаний и уюта.       Пенелопа начала хныкать и стонать, не в силах сдерживаться, особенно когда Бенедикт завел свою руку вперед и указательным пальцем пощекотал ее клитор. Он сделал паузу, позволяя ее стенкам трепетать вокруг него, прежде чем она сама задвигалась, испытывая ужасную потребность в движении и полноте, и он снова задал ритм. Пенелопа, отчаянно пытаясь заглушить свои стоны, схватила кучу меха, муслина и шелка, которые они бросили на лед. Она пыталась запихнуть в рот половину куска лавандового шелка, когда Бенедикт прислонился к ее спине полуобнаженной грудью. Вырвав шелк из ее рук, он швырнул его обратно на холодный пол, поцокав при этом языком.       — Ах, ах, ах, моя маленькая любовь. Мы не можем этого сделать, иначе мне придется купить весь этот материал у нашего дорогого друга, — наставлял он. Его рука обхватила ее бедро, а другая подалась вперед, чтобы засунуть три длинных пальца в ее влажный рот. Она почувствовала свой вкус на языке, и Бенедикт не смог удержаться от кривой улыбки, которая заиграла на его лице. — Соси, — приказал он, прежде чем возобновить заданный им жестокий ритм, вбиваясь в ее тугую пизду, а она хныкала и обсасывала его пальцы.       Воздух в палатке был густым, горячим и влажным. Прохлада снаружи и жар их тел создавали густой миазм, их открытая кожа блестела от пота, волосы прилипли ко лбу. Бенедикту не хотелось смывать пот, потому что все это было — она, он и воздух зимы. Когда он почувствовал, как ее атласные стенки, горячие, как угли, на которых горел его костер, сжимают его длину, он ощутил знакомый белый прилив и прорыв плотины внутри себя. Он укусил Пенелопу за плечо, чтобы заглушить свой хрип, когда кончил, а рукой, обхватившей ее бедро, стал крутить и дразнить ее клитор, пока она не затрепетала вокруг него, закричала, обхватив его пальцы, когда она захлестнула его член. Он вынул пальцы из ее рта. Потеряв силы и равновесие, они соскользнули на пол, чувствуя, как мокрый лед под ними частично растаял.       — Оххх, Джен нас убьет, — вздохнула Пенелопа, но она не подала виду, что очень этим обеспокоена.       — Напротив, — сказал Бенедикт, его грудь быстро поднималась и опускалась, когда он пытался перевести дыхание. — Я думаю, она это спланировала. Теперь я обязан купить все ее товары!       Как по команде, из-за ткани раздался голос.       — Эй! Вы двое! — От французского акцента не осталось и следа, и Бенедикту с Пенелопой пришлось подавить смех. — Вы, черт возьми, не должны портить мои ткани, иначе вы купите их все! И Бриджертон, тебе лучше вести себя прилично. Твоя сестра здорово надралась!       — Дерьмо! — выругался Бенедикт, и Пенелопа ласково чмокнула его в веснушчатое плечо.       — Я думаю, — сказала Пенелопа, кокетливо наклонив голову набок. — Ты совершенно прав. ***       Когда они вышли из палатки, оба были насквозь мокрые, и Бенедикт сдержал свое слово. В тот день он купил все товары Женевьевы: добрая половина досталась подвыпившей и поющей Франческе, а другую половину (в частности, испачканные от их любовных утех куски ткани) он использовал для изготовления вещей для Пенелопы.       Бенедикт по-волчьи ухмыльнулся, когда сказал Женевьеве, чтобы она просто очистила ткань как можно лучше и использовала ее для будущего приданного Пенелопы.       — Может быть, ночное белье? — спросил он, но Пенелопа шлепнула его по руке, и оба были мокрыми и дрожащими. Женевьева закатила глаза, глядя на то, пока поющая Франческа прижимается к ее груди.       Так что брат и сестра Бриджертоны и Пенелопа Фезерингтон, пополнив кошелек Женевьевы, отправились к горящему костру, чтобы обсохнуть и подождать, пока Франческа протрезвеет. Бенедикт и Пенелопа провели большую часть часа на вытащенном бревне, запихивая в глотку Франчески жаренное мясо и пирог с фаршем, наблюдая за игрой в кегли на льду, а на заднем плане скрипка играла кантри. Музыка эхом разносилась по льду, а над Лондоном продолжали падать снежинки. ***       Неделю спустя Бенедикта бесцеремонно позвали в кабинет Энтони в Бриджертон-хаусе. В тот вечер семья должна была ужинать вместе, и Бенедикт только и думал о том, как бы половчее улизнуть, чтобы встретиться с Пенелопой после ужина.       Брат, скажи мне, почему, когда я проверял счета то увидел, что ты потратил более двухсот фунтов у модистки? — спросил Энтони, сузив карие глаза цвета корицы и зловеще постукивая пальцами по старинному деревянному столу. — Что это должно быть, что стоило как все вещи на целый сезон для нашей матери и сестер?       Бенедикт моргнул, так невинно, сцепив руки за спиной и покачиваясь взад-вперед на ногах.       — Рассматривай это как инвестицию, брат мой. И для меня, и для будущего дорогой Фрэн, — сказал Бенедикт, внезапно заинтересовавшись одной из книг на книжной полке. Как по команде, в открытую дверь кабинета практически вприпрыжку вбежала Франческа, блистая в новом белоснежном обеденном платье с нежно-голубой цветочной вышивкой по лифу.       — Добрый вечер, братья! — радостно воскликнула она и запела на весь коридор.       У Энтони отпала челюсть: он никогда не видел свою обычно тихую и замкнутую сестру такой безудержно веселой.       Бенедикт благоразумно кивнул, а затем сказал:       — Кстати, присматривай за ней. Она стала очень хитрой.