XLIII. Пища для размышлений

Большой Край. Владения клана Феникса

Теодор

      Замок спал. Тихий, погасший и тлеющий теплом из каминов, он мерно дышал жизнью и все сильнее убаюкивался шепотом волн.       Снаружи — непогода, которая жаждала прокрасться внутрь укрепленных стен, подвывала в унисон прибою, разбивающемуся о причал и стоящие у него легкие бриги. Подхватывала ленты дыма, что струились из дымохода, швыряла из стороны в сторону. Но внутри — спокойно и размеренно стучало большое живое сердце, качая вместо крови по стенам жар отопительного пламени, что поигрывал перламутром и не притуплялся даже прорывающимися сквозь щели в кладке сквозняком.       Неспокойным был только Теодор, что сверлил потолок напряженным взглядом, лежа без сна. Никак не давали уснуть беснующиеся мысли.       Тед всегда думал слишком много.       И сейчас эта способность страшно раздражала. Прекрасный вечер в чудесной компании, в который перетек насыщенный день, должен бы приятно утомить и вынудить к сладкой дреме, но, увы, дрема так не сочла и стремительно отступила, как только воцарилась тишина.       Тед повернул голову набок и, присмотревшись, мимолетно улыбнулся. Залюбовался Реджиной, разнеженной и сладко спящей. Пряди разметались по подушкам темными ручьями, брови чуть хмурились, губы поджались. Тед невесомо провел подушечкой большого пальца по скуле, и лицо ее мигом разгладилось.       Нет бы — притянуть к себе, вжаться всем телом и заснуть, уткнувшись носом в макушку… А Тед лежит и крутит в голове на беспрестанном повторе одно и то же. Одно и то же…       Никак не шло из мыслей то, что заняло там добрую половину всего возможного пространства, и Тед, выругавшись сквозь зубы, тихо сел на постели. Отдалось это неосторожное движение болью во всем теле, вымотанном утренней тренировкой с Сайком, и Тед выругался снова, но теперь — беззвучно, ибо Реджина заерзала и перевернулась на спину. Тед осторожно укрыл ее, — от движения одеяло сползло, — чмокнул в подбородок и поднялся на ноги.       Не сможет он уснуть. Никак не сможет, пока не прочтет те клятые письма.       Как ни странно, — Тед не мог себе объяснить, каким образом так вышло, — проведенное с четой Долберон время только раззадорило любопытство касательно отцовских похождений. Взаимосвязи Тед никак не улавливал рациональной стороной сознания, но эмоциональная так и вопила: что же там было?! И Тед не мог от нее отмахнуться.       Глядя на абсолютно счастливую семью, теплую и уютную, так и всплывали вопросы из разряда: а у родителей было так же? Если да, то как могла занять отцовское сердце другая женщина? Если нет, то как тогда?..       Модели семьи у Теда перед глазами не было никакой — только он да отец, и то, помнил он, увы, немного. Потому наблюдения за милордом Коннором, миледи Адрианой и их славной дочерью Николь пробуждали как любопытство и трепет, так и странную тягу покопаться в прошлом и представить будущее.       Тед понятия не имел, на кой ляд ему это копошение — представления о будущем его должны интересовать куда больше, нежели о прошлом, тем паче — не своем, но, уверенно пересекая мирно сопящий замок, муками совести он больше не страдал. Одним лишь нездоровым азартом возгорался.       И в отцовский кабинет он буквально влетел с предусмотрительно взятой из покоев масляной лампой взамен свечей. И света от нее больше, и не потухнет ни от какого сквозняка. Хоть реального, хоть потустороннего.       Запер дверь. Выдохнул. Вдохнул. Чертыхнулся. Снова выдохнул. Помялся на пороге, нервно поигрывая желваками. Перекатился с носка на пятки и обратно. И ринулся к столу, одолеваемый неумным желанием узнать больше об отце и Лейн.       Пришлось повозиться с механизмом — никак он не хотел поддаваться. Тед готов был уже на нервах сходить за ломом или топором, чтобы вскрыть идиотский потайной отсек силой, но на очередном пинке он все же поддался. И Тед, испытывая сосущее под ложечкой предвкушение, выгреб письма и вывалил их на стол.       Так как в прошлый раз он заталкивал их весьма хаотично, пришлось повозиться и разложить в хронологическом порядке, сетуя на собственную криворукость. И ушло на это прилично времени. Но вскоре, отодвинув уже читанную стопку, Тед дрожащими руками распаковал новый конверт и мелко вздрогнул, ощутив щекотку на подушечках пальцев, что ушла по кистям в предплечья, и недоуменно моргнул, обратив-таки внимание на то, что в прошлый раз показалось ему игрой света и тени. На оранжевое свечение, которым вспыхнула бумага, стоило развернуть послание. И только после этого проявившиеся буквы.       Рациональный Тед перебрал в уме массу вариантов, которыми можно было бы объяснить подобное, от секретных чернил до пропитки бумаги неким раствором, но суеверный Тед, возникший не так давно под воздействием дурных мыслей о духах и потустороннем, решил, что это вполне может быть и что-то магическое. Но магическое мигом ассоциировалось с Терезой, а она — последняя, о ком хотелось думать в принципе, а сейчас — так тем паче, потому Тед рациональный остановился на секретных чернилах, а суеверный — и, к тому же, нетерпеливый, — согласился и принялся читать, бегло бегая по строкам.       Строкам странным, наспех начирканным и мутным. Все, что следовало за «Дорогая Элейна», плыло перед глазами, троилось и размывалось, и никак уловить суть не удавалось. Тед крепко зажмурился, изгоняя усталость, которой вроде как и не ощущал, и снова распахнул веки — буквы и вовсе принялись скакать по бумаге, все ярче возгораясь искристым пламенем.       Будь Тед чуть менее упрямым и чуть более боязливым, отшвырнул бы очевидную моровщину от себя куда подальше. Но измотавшее любопытство не уступало холодящему страху, потому Тед с новым упорством нахмурился и поспешил за убегающими каракулями и сокрытым за ними смыслом.       Кончики пальцев, сжимающие письмо, занемели и разжарились, и показалось, что полыхнул от раздражения весь Тед — причем весьма буквально: в кабинете стало жарче и светлее. Но сосредоточенность на написанном не позволила удариться в размышления об этом. И скоро строки, издевательски закручивающиеся в оранжевую воронку, потащили за собой — Тед даже отреагировать не успел, как в один миг кабинет померк перед затуманенным, мыльным взором.       — Тедди, незачем тебе это… — донеслись издалека, словно из-под толщи воды, слова, сказанные таким знакомым тоном.       — Но мне интересно!.. Что там? — эхом разнесся по мраку детский голос.       — Там папины скучные, взрослые дела, сынок. Незачем тебе это, — прозвучало мягче, бархатистее.       — Ой, светится!       — Теодор Саймон Феникс, нет! — строго, отрывисто.       И темнота зарябила очертаниями предметов, контурами стен, испуганными серо-зелеными глазами, полными детской обиды и непонимания.       — Прости, сынок, — вырвалось дрожащее будто из собственной гортани, но не своим голосом.       Голосом более низким, родным, дребезжащим тревогой. Слегка растерянным, но привычно поставленным. Голосом, что не раз успокаивал, поучал, наставлял, порой ругал, но неизменно парил теплом.       Отцовским голосом.       Вслед за этим осознанием возник и лист, дрожащий в пальцах. Поднятый над чернявой взлохмаченной головой мальчишки лет пяти, что дул губы и смотрел слезливо. И тянул ручонку вверх, будто все еще не понял, что означает «нет», и хотел потрогать сверкающую перламутром бумагу.       — Иди сюда, Тедди, — произнес отцовский голос, вздохнув. Рука отложила письмо в сторону, на край стола, и поманила к себе на колени.       Внутри трепетали беспокойство и чувство вины.       — Ну же, сынок. — Ощутилось, как губы растянулись в улыбке. — Нужно поговорить. — Маленький Тед, разглядеть которого удалось теперь целиком — от вычищенного камзола до босых ног — упрямо скрестил предплечья на груди, но навстречу шагнул, и тут же оказался усажен на колени, затянутые в темно-синие брюки. — Тедди, не все, что делает папа, касается тебя или управления Краем, и не все подлежит твоему исследованию. Понимаешь, — замялся он, — кое-что должно оставаться и личным. То, что ни для кого не должно быть предъявлено.       — Почему? — насупился маленький Тед, ерзая в бережном объятии.       — Потому что… — запнулся отец, — вот смотри, — приободрился он. — У тебя есть твой любимый кораблик, так? — Маленький Тед, поразмыслив, кивнул. — И ты не любишь его никому давать. Правда? — снова кивок в ответ. — Почему?       — Потому что он мой, — ответил маленький Тед.       — Ну вот и это, — указал отец на бумагу, — мое. И я не хочу никому это давать.       — Но тебе я кораблик свой дам, если ты попросишь, — протянул маленький Тед.       Послышался тяжелый вздох.       — У взрослых есть вещи, которые они не дают никому. Слишком… важные. И если папа говорит «нет», следует слушаться. Папа просто так ничего тебе не запрещает. Нельзя забирать ни у кого что-то важное для него, просто потому что тебе так захотелось. Ты можешь постоять за то, что принадлежит тебе, и распорядиться этим на свое усмотрение — давать кому-то или нет. Но с чужим так обращаться нельзя. Нужно уважать права и желания других людей.       — Почему? — снова спросил маленький Тед. — Я же просто хочу посмотреть!       — Потому что там может быть что-то секретное, ценное или дорогое сердцу.       — Но почему не поделиться чем-то дорогим? Оно менее дорогим от того не станет.       — Тед…       — И я думал, у семьи нет секретов друг от друга. Матушка так всегда говорит.       В горле резко пересохло, и вдоль позвоночника пронеслась липкая дрожь. Сердце зашлось стучать чаще.       — Матушка так говорит… — эхом прозвучал отцовский голос. — Матушка правильно говорит.       И ступор, сковавший каждую мышцу, заткнул поток слов, которые жаждали вырваться из глотки.       Саймон не имеет права учить сына лжи, уверткам или запрещать что-то без объяснения. Он обязан воспитать Теда правильно. Обязан вырастить из него хорошего человека. Научить быть таким, каким сам Саймон быть не смог — честным, справедливым и искренним. Благородным. Великодушным. Как герой той самой, любимой его сказки…       — Раз матушка правильно говорит, почему ты запрещаешь мне прочесть бумажку? — хмуро спросил маленький Тед.       «Сынок, ты умеешь хранить секреты?» — хотело сорваться с языка, но Саймон его прикусил. Нельзя учить ребенка таиться от матери. Это дурная наука и несправедливое отношение к Фелисии, которая не повинна ни в чем.       «Запрещаю, потому что я взрослый и знаю лучше, что тебе можно, а что нельзя», — сформировалось следом, но это тоже неправильная стратегия воспитания. Несмотря на то, что Теду всего пять, Саймон не желал давить его авторитетом и делать сына ведомым за чьим-то мнением.       «Это абсолютно неинтересная бумажка, от которой ты лишь заскучаешь, иди лучше поиграй», — тоже неверно, ибо лишь раззадорит любопытство, ничему не научит и вызовет чувство несправедливости.       Несправедливости… Какой справедливости может научить Саймон сына, если ведет себя несправедливо ни по отношению к нему, ни по отношению к Фелисии?!       Вздумал писать письмо Лейн спустя столько лет прямо посреди рабочего дня, и теперь понятия не имел, как отвадить любопытного сына, которому всегда позволял совать нос в дела управления — а именно такие дела решались в кабинете — так, чтобы не обидеть, не принизить и не вызвать шквал сопротивления.       И не ляпнуть что-то, что Тед сможет донести по случайности Фелисии.       Уже слишком подозрительно. Уже. Молчит слишком долго. Нервничает. Колотится.       — Поговорим об этом позже, — твердо произнес Саймон, сглатывая подкативший к глотке ком. — Папа занят, сынок, и сейчас нет времени обсуждать такие мелочи.       — Но папа!.. — воскликнул маленький Тед, взглянув полными недоумения и обиды глазами.       Сердце Саймона к таким нагрузкам готово не было и грозило разорваться на миллион крошечных ошметков от выражения детского лица.       — Ты услышал, что я сказал? — нервно повысил тон Саймон. — Не сейчас. Я не отказываю тебе в пояснении, я его откладываю, так как занят. У меня срочные дела, сын. Иди поиграй. У тебя не так уж много времени осталось перед уроком грамоты. После поговорим.       Маленький Тед спрыгнул с колен и утопал восвояси, гневно шлепая пятками по плитам пола и громко фыркая. А Саймон опустил голову на руки и с шумом выпустил воздух сквозь сцепленные зубы.       Дерьмо… Как же он умудрился так промахнуться?..       Стоило двери за Тедом захлопнуться, Саймон запер щеколду и метнулся обратно к столу.       Ничему жизнь не учит.       И, трепыхаясь всем своим взведенным до невозможности нутром, продолжил писать письмо.       Эгоистично, спешно и трусливо.       «Прости, что пишу, я не должен этого делать. Прости. За все прости. Нет душе моей покоя, дорогая…»       «Моя» так и срывалось с кончика пера, но Саймон себя одернул. Не его она, как и он — не ее, и эта беспросветная несправедливость, душившая с каждым годом все сильнее, снова стиснула глотку невидимыми пальцами.       Не его… Никогда не была и никогда не станет. И все, что Саймон уже натворил в прошлом и что творит сейчас — чудовищно неправильно. Сам женатый, посягнул на чужую женщину — и порушил обе их судьбы, которым никогда не суждено было переплестись воедино.       Так зачем это все?..       Саймон зарылся обеими руками в волосы, уронил локти на столешницу и тихо, насколько мог себе позволить, но взвыл, осязая каждую трещинку на фарфоре своего сердца.       «Не бойся разбиться…»       — Я давно разбит, Лейн, — выдохнул Саймон сквозь зубы. — Давно и бесповоротно. И нет тебя, чтобы подавать мне осколки…       Сглотнув, Саймон вернулся к письму, которое не должен писать, и продолжил выводить слова, которые не должен говорить.       Быть может, он его и не отправит. Быть может, просто выльет накопленное за долгие шесть почти лет разлуки да сожжет. Ни к чему Лейн это… Возможно, и забыла его давно уж. Возможно, живет хорошо, поладила с мужем. Возможно, не доводится больше торговать телом, чтобы заработать копейки на еду дочери…       Возможно. И Саймону безумно мечталось, чтобы это «возможно» было правдой. Сумел бы он жить дальше, зная, что у Лейн все хорошо. А так, в непонимании, в беспокойстве…       Он не только тосковал — он боялся. За нее боялся. И ничем, ничем не мог ей помочь — денег она не брала, и не мудрено — битая была после того, как муж прознал, откуда они. Саймону так хотелось тогда убить того ублюдка…       Но тогда пришлось бы убить едва ли не всех в той захудалой деревне, где они с Лейн познакомились по коварному промыслу Богов. Битая она была всеми, как и многие другие женщины, что работали в доме утех.       К особам их профессии никогда не относились ни бережно, ни уважительно… И как многое бы Саймон отдал, чтобы защитить ее, но не мог ничего — ни Лейн не позволяла, ни статус лорда, от которого Саймон с огромным удовольствием отказался бы, чтобы сжечь до основания ту проклятущую дыру, в которой день ото дня морили и истязали его маленькую птичку. Но любое неверное движение с его стороны грозило политическим скандалом, разоблачением его похождений и очернением его репутации, без которой Край зачахнет похлеще иного Малого Центра.       Клятая родословная, клятые обязательства… Клятая жизнь, в которой нет места тому, чего на самом деле жаждало сердце!..       Не будь Саймон женат… Возможно, что-то сумел бы предпринять. Забрал бы Лейн с дочерью, уговорил отправиться с ним. Дал бы кров, пищу, защиту им обеим. Пусть не статус и не место рядом с ним, но это лучше, чем лачуга из глины и соломы, в которой они живут сейчас вместе с алкоголиком, азартным игроком и любителем почесать кулаки о хрупкие женские скулы.       И Саймон готов был. Предлагал. Просил. Готов был к последствиям, готов был выбить им официальное разрешение от Эрихиона на принадлежность к жителям Края, готов был нести ответ перед Фелисией, или наврать ей с три короба, на все был готов!.. Но Лейн отказалась. Отказалась рушить его жизнь. И это убивало вдвойне, втройне… Во сто крат сильнее, чем просто разлука.       Саймон даже подумывал попросту ее выкрасть… Но остановил себя. Это точно поставило бы крест на обеих их жизнях. И на нежной привязанности. Лейн такого никогда бы не простила.       Встряхнув волосами, Саймон с шумом выдохнул. Не будь он женат, у него не было бы Теда. А Тед — его все. Его сын, его кровь, его душа и сердце, его любовь и сила. И главная слабость.       Как бы ни было отвратительно признавать, но брак, титул, владения, и даже Фелисию Саймон променял бы на шанс быть с Лейн, или хотя бы на возможность обезопасить ее и обеспечить ей хорошую жизнь. Но не Теда.       Теда он не променял бы ни на что.       Растерев лицо ладонями, Саймон склонился над листом. И заводил пером по бумаге.       «Нет мне покоя, Лейн, сколько бы времени ни прошло.       Я не прошу тебя ни о чем. Ничего не требую. Даже выслушать не умоляю, хотя мне так много хочется тебе поведать!.. Об одном молю: сообщи, как поживаешь. Как ты, как дочь, как жизнь. Клянусь, я свихнусь, если не узнаю, что ты жива и здорова.       Нет сил моих больше терпеть выкручивающее нутро неведение. Засыпаю — думаю о тебе. Просыпаюсь — думаю о тебе. Сплю — вижу тебя во сне. И каждый, каждый день, каждую минуту, каждый миг не перестаю изводить себя вопросами, в порядке ли ты. Это все, чего я желаю. Чтобы ты была в порядке.       Если сочтешь нужным — сообщи, прошу. Если же нет… Что же, имеешь право не отвечать мне больше никогда. Прости, что побеспокоил. Прости, если разбередил. За все меня прости.       Т… Саймон»       Не дав себе ни подумать, ни переварить как следует, Саймон бегло сложил лист, сунул его в конверт, запечатал — как оттиском, так и защитой от посторонних глаз — и уложил во внутренний карман сюртука. Рядом с сердцем.       Он отправит это письмо. Прямо сейчас, пойдет и отправит.       Вскочив на нетвердые ноги, Саймон стремглав вылетел из кабинета и зашагал по коридору, нервно приглаживая виски, которые уже покрыла изморозь редких нитей седин. Сердце грохотало в горле, и стучащий по темечку факт того, что Саймон совершает сейчас огромную ошибку, заставлял покрываться липким потом под слоями идеально вычищенной и выглаженной одежды — рубашки, жилета, сюртука, застегнутых на все пуговицы и удушающих таким же слоем обязательств.       Два поворота, три пролета, внутренний двор, лестница наверх, одна дверь — и он окажется в верхней башне, в которой обустроен вольер для рэвинов, почтовых птиц. Еще немного.       — Милорд!.. — окликнули со спины, и Саймон сцепил и без того напряженные челюсти, на миг зажмурившись. — Обождите, милорд! — позвали снова, и Саймон нехотя притормозил. Сбавил шаг. Но не остановился.       — Что? — обернулся он на Оливера, своего хранителя, и замутило от вида стопки бумаг в его руках.       — Наш караван снова обокрали на торговых путях, проходящих через Малый Центр, — отрапортовал Оливер, и Саймон сглотнул горечь.       — Кто-то пострадал? — обронил он.       — Серьезно — нет, — ответил Оливер, и Саймон кивнул.       — Ладно. Позже обсудим, — возобновил Саймон шаг, но Оливер поспешил за ним.       — Это еще не все, — на ходу затараторил Оливер, поправляя гору документов, норовящую разлететься от движения. — Отец ваш, высокий лорд Роберт, велел вам явиться…       — Я сказал — позже, — процедил Саймон, возгораясь неуемным раздражением.       Велел он… Отец порой забывал, что полномочия давно сложил, и продолжал велеть и приказывать, даже будучи лежачим. Саймон его очень любил, но не выносил уже его дурного нрава и старческих замашек, его во сто крат усиливающих.       — Послы прибыли из Долберона с предложением проведения совместного празднования… — продолжил Оливер, просматривая список дел, и Саймон едва сдержался, чтобы не выхватить лист из его рук.       — После полудня с ними встречусь, — бросил он, ускоряясь.       — Младший милорд Теодор свалился с дерева, — сказал как бы между прочим Оливер, и Саймон остановился, как вкопанный, ощутив укол тревоги.       — Сколько раз повторять — все, что связано с моим сыном, является приоритетными новостями! — рявкнул он, круто развернувшись.       — Милорд не пострадал, — вжал голову в плечи Оливер. — Коленку расшиб только, Аврелий уже залечил…       — Зачем тогда сейчас говоришь об этом? — раздул ноздри Саймон, утихомиривая не в меру разыгравшееся беспокойство.       — Учитель грамоты интересуется, проводить ли занятие…       — Проводить, — фыркнул Саймон и возобновил движение.       — Полевые работники ждут расчета, а рыболовы — продления лицензии на отлов…       — Я знаю, позже! — повысил голос Саймон, начиная полыхать злостью.       Неужели нельзя оставить его в покое хотя бы на пять минут?!       — Еще миледи Фелисия просила передать, что…       — Позже, я сказал! — рявкнул Саймон, обернувшись. — Что неясного?!       Оливер побелел и тяжело сглотнул.       — П-простите милорд, — потупился он.       — Десять минут — и я весь твой. Тогда доложишь остальное, — прорычал Саймон, сжимая и разжимая кулаки. — Дай мне. Десять. Минут. Тишины.       — Д-да, милорд, — склонил голову Оливер и ретировался с неимоверной скоростью с глаз долой.       А Саймон, прикрыв на миг веки, сосчитал до десяти в обратном порядке, но угомониться так и не удалось. Потому он вдарил с размаху каменную кладку, сшибив костяшки, и отдернул удушающий сюртук.       И только после помчал в вольер.       Птицы переполошились, когда грохнула дверь по стене, и принялись хлопать крыльями, недовольно каркая. Саймон глубоко вдохнул, прежде чем направиться к своему верному пернатому почтальону Рами, что, спокойнее прочих, восседал на жерди и внимательно всматривался в Саймона желтым глазом.       — Ты знаешь, куда лететь, — прошептал напряженно Саймон, дав рэвину изучить конверт, и тот, моргнув перепонкой в знак понимания, распахнул огромный клюв.       Саймон вложил в него конверт и погладил птицу по мускулистой шее, взлохматив хохолок на затылке. Рами встрепенулся, распушив серые перья. Мотнул крупной головой и издал мычащий звук, после чего невероятно грациозно для своих габаритов взмыл в воздух и сорвался с широкого подоконника, растворяясь в воздухе.       Саймон с шумом выдохнул и зажмурился, подавляя тремор. Кивнул сам себе, пригладил снова волосы и направился обратно. В жизнь, которая в один прекрасный день высосет его досуха.       Хотя куда вероятнее, что быстрее, чем жизнь, досуха его высосет жена, которая встретила на подходе к Большому залу гневным прищуром и скрещенными на груди руками.       — Фелисия, дорогая, — склонил голову Саймон, поглядывая на нее исподлобья. — Чем обязан?       — Я просила Оливера передать тебе, чтобы ты зашел, — намеренно ровно произнесла она, вздернув подбородок, и Саймон, всем нутром чуя скандал, деликатно завел ее в зал и закрыл двери, чтобы избежать хотя бы привселюдных криков.       — Оливер сообщил среди прочего, но, дорогая, у меня много дел… — начал Саймон, прекрасно понимая бесполезность этой попытки сгладить углы.       Фелисия не выносила, когда ее игнорировали. А игнорированием она считала любое поведение, не включающее откладывание всего насущного ради мгновенного исполнения ее просьбы.       — Я не так уж часто тебя о чем-то прошу, мог бы проявить немного уважения, — проворчала она.       — Милая, не знаю, когда именно ты просила Оливера, но с момента моей с ним встречи прошло не более десяти минут. Я что же, по-твоему, способен перемещаться сквозь стены, чтобы так скоро примчать к тебе? — несколько натянуто обронил Саймон.       — Не ври, ты даже не пытался отложить свои не в меру важные дела, — бросила Фелисия и показательно отвернулась к окну.       Саймон вздохнул и потер лицо ладонями, силясь сохранить некое подобие покоя.       — Чего ты хотела, душа моя? Говори, и я сделаю все возможное…       — Уже ничего, — фыркнула Фелисия, и отчаянно захотелось удариться головой о стену.       — Дорогая, я действительно занят, — постарался ровно произнести Саймон, но голос предательски дрогнул. — Скажи, что нужно, и я сделаю. Прошу тебя, не устраивай этот показательно-пренебрежительный фарс.       — Показательно-пренебрежительный? — резко обернулась Фелисия, сверкнув ядовитой ныне зеленью глаз. — Знаешь, что на самом деле показательно-пренебрежительное? Твое ко мне отношение! — взвизгнула она, топнув ногой.       — Да что я опять сделал не так? — не выдержал Саймон.       — Скорее, не сделал! — подалась вперед Фелисия. — Ничего, ничего не сделал! Ничего для того, чтобы обеспечить жену счастливой семейной жизнью!       — В чем дело, Фелисия? — процедил Саймон.       — Ты серьезно? — нервно хмыкнула она. — Правда, серьезно?       — Да скажи же, что произошло, в конце-то концов! — прикрикнул Саймон, и губы Фелисии обиженно поджались.       — Ты обещал отобедать сегодня со мной! — протянула она. — Обещал, что больше будешь уделять мне внимания!       Саймон застонал, накрыв веки ладонью, и покачал головой.       — Прости, я забыл. Занят был.       «А время на написание и отправку письма нашел», — пронеслось в голове, и горло сдавили тиски вины.       — Ты всегда занят, — поморщилась Фелисия. — И всегда твои управленческие дела оказываются важнее меня.       — Потому что, забрось я управленческие дела, не будет не то, что счастливой и семейной, а хоть какой жизни, — прорвалась раздраженная ремарка, и Саймон проскрипел зубами, обуреваемый противоречивыми эмоциями.       — У тебя есть помощники, хранитель, придворные, и ты вполне можешь делегировать свои обязанности им! — вспыхнула Фелисия. — Хотя бы на час в день!       — Не могу, и ты это прекрасно знаешь! — парировал Саймон. — Проблем сейчас слишком много, чтобы была возможность их просто делегировать! Мы на пороге войны с соседями, как ты не понимаешь?! — шагнул он вперед. — Это не расписание светских приемов передвинуть и не организацию торжественного мероприятия в честь рождения племенных жеребцов поручить! — выкрикнул он, всплеснув руками.       Фелисия, как и прежде при переходе на подобные темы, — как и всегда, собственно, — закатила глаза и недовольно фыркнула.       — Не неси чепухи, никакой войны не будет и быть не может, — махнула она рукой. — Это во-первых. А во-вторых, ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу, когда ты заводишь свои скучные разговоры о работе.       Саймон взглянул в потолок, усмиряя поток желчи, готовый прорваться через плотину напускного, но крайне хилого умения держать себя в руках.       — Вот именно, ты терпеть не можешь, когда я завожу разговоры о работе, — тихо проговорил он. — А потому понятия не имеешь, что на самом деле происходит за стенами замка, который ты покидаешь только ради посещения собраний благородных дам да демонстрации народу своего прекрасного лика, — поморщился Саймон.       — Потому что я леди, а не управленка, и со своими обязанностями жены лорда я прекрасно справляюсь! — шагнула навстречу Фелисия. — А вот ты со своими обязанностями — как-то не очень, — презрительно обронила она, и Саймон заклокотал с новой силой.       — Ты серьезно сравниваешь свои «обязанности», — изобразил он кавычки в воздухе, — с тем, что вынужден разгребать я каждый день? — повысил тон Саймон. — Встречу с напомаженными овцами для обсуждения очередного веяния моды за чашечкой баснословно дорогого чая против моих попыток прекратить вооруженные нападения на наших людей, предотвратить полномасштабный конфликт и урегулировать вопрос с Малым Центром как можно безболезненнее? И это при наличии и иных обязанностей, коих у меня немеряно! — рявкнул он.       — Ты обесцениваешь мой труд, и не в первый раз, — манерно протянула Фелисия и отвела взгляд.       — Потому что это не труд! — гаркнул Саймон. — Это досуг!       — Очень утомительный и сомнительный! — бросила она. — Думаешь, мне нравится с этими дурами щебетать и делать вид, что мне страшно интересно?       — Ну так не делай, тебя никто не заставляет! — покачал головой Саймон.       — Меня заставляет положение, — распрямила плечи Фелисия. — Я — жена, мать и леди, и быть примерной дамой — моя работа. Как и состоять в светском обществе. И быть там не на последнем счету.       — Справляешься ты, очевидно, только с тем, чтобы быть леди, — едко бросил Саймон, и Фелисия недоуменно вскинула брови.       — Ты меня сейчас упрекаешь в том, что я плохая жена и мать?       Саймон скептично приподнял бровь.       — Где Тед? — вопросом на вопрос ответил он.       — Откуда я знаю? — нахмурилась Фелисия. — У него есть няньки и наставники, у них и спрашивай.       — И ты удивлена, что я считаю тебя плохой матерью? — прищурился Саймон.       — А я что, должна, как крестьянка, лично им заниматься? — натурально удивилась Фелисия.       — Не обязательно, но хотя бы иногда интересоваться им могла бы, — обронил Саймон и скрестил предплечья на груди, все больше возгораясь гневом.       — Им ты не в меру интересуешься, — скривилась Фелисия. — Все светское общество судачит, что ты таскаешь его с собой по заседаниям, еще и наставника отсылаешь.       — Он мой сын — конечно, я им интересуюсь! — выкрикнул Саймон разъяренно. — И чхать я хотел на ваши светские сплетни!       — Ты позоришь нашу семью, таская постоянно мальчика с собой, еще и без ответственного за его воспитание лица, — нахмурилась Фелисия.       — Я — ответственное за его воспитание лицо. И еще раз, мне чхать на то, что об этом считает твое пресловутое светское общество, — склонился к самому лицу Фелисии Саймон.       — Меньше с ним таскался бы, может, на меня время бы оставалось, — бросила она и отвернулась, а Саймона окатило новой волной негодования.       — Зачем? — бросил он. — Зачем тебе время со мной, если ты не выносишь разговоров о работе, не любишь обсуждать воспитание Теда, не хочешь вникать в мои проблемы, да и в принципе, не интересуешься ничем, из чего состоит моя жизнь?       — Это ты должен интересоваться мною, а не я тобой! — выпалила Фелисия. — И ты должен быть заинтересован в том, чтобы у нас родились еще дети! Но ты не хочешь этим заниматься и обходишь мою спальню десятой дорогой!       — А знаешь почему? — подался вперед Саймон, взведенный до предела. — Потому что та ты, которой я интересовался, давным-давно исчезла и растворилась в светской даме, не способной поддержать разговор, если он не о шелковых бантах или вышивке крестиком! — выплюнул он.       — Так и должно быть! — возмутилась Фелисия. — Я что, по-твоему, до сих пор, как незамужняя девчонка, должна носиться по конюшням, хохотать до колик и меряться силой с мальчишками во владении оружием?!       — Да! — гаркнул Саймон. — Потому что такую тебя я полюбил!       — Ты смешон, — криво усмехнулась Фелисия. — И наивен. Взрослая, мужняя женщина не ведет себя, как дитя неразумное. Статус накладывает свои обязательства и вынуждает расти.       — Куда расти? — нервно хохотнул Саймон. — Ты не растешь, ты тупеешь и каменеешь, дорогая! — рявкнул он.       Фелисия охнула и гневно напыжилась.       — Я стала той, кем должна быть, это ты не растешь! — выкрикнула она в ответ. — Так и остался мальчишкой, вечно ноющим и страждущим по поводу и без!       — Ну прости, что я все еще человек, способный что-то чувствовать и переживать, в не мраморная статуя, как ты! — ткнул в нее указательным пальцем Саймон.       — Ты не человек, ты мужчина! — воскликнула Фелисия. — Мужчина не имеет права быть сопливой тряпкой! Переживай свои переживания молча, раз уж настолько незрел, чтобы их испытывать! — толкнула Саймона в грудь она. — И нечего пытаться их взвалить на мои хрупкие плечи! Я замуж вышла, чтобы быть за мужем, в безопасности и достатке, а не слушать бесконечный скулеж о том, как ты устал!       Воцарилось гнетущее молчание, наполненное частым дыханием и грохотом сердца в ушах. Настолько униженным Саймон себя давно не ощущал. Он опустил глаза в пол и проскрипел зубами, чтобы проглотить жаждущие сорваться с языка слова. Нехорошие, неправильные и оскорбительные.       — Прости, что имел неосторожность аж целых два раза за весь наш брак допустить слабость при тебе, — процедил Саймон. — А теперь будь любезна, дорогая, оставь меня заниматься моими скучными управленческими делами. Тебя наверняка дамы заждались на очередное обсуждение подъюбников.       — Саймон! — взвизгнула Фелисия.       — Я сказал, оставь меня, — рыкнул он и отвернулся, упираясь кулаками в стол.       — На обед тебя сегодня не ждать, как я понимаю? — едко спросила она.       — Не ждать.       — А в спальню? — прилетело следом в спину.       — Тем более. Уйди, — мрачно обронил Саймон и зажмурился до белых точек перед глазами.       Послышалось шуршание тафты и шорох юбок по полу, а следом — возглас:       — Теодор! Что ты здесь делаешь?       Саймон резко обернулся, вперившись взглядом в растерянного сына, выглядывающего из-за створок приоткрытой двери.       Черт… И давно он там стоял?..       — Сынок, ты почему не на уроке грамоты? — вымучил улыбку Саймон, обогнув Фелисию.       — Уже закончился, — протянул Тед, глядя поочередно то на Саймона, то на Фелисию. — Вы что, ссорились?.. — спросил он, насупившись.       Саймон вздохнул и подхватил Теда на руки. Мельком посмотрел на недовольную жену и вышагнул прочь из зала под ее замечание: «Негоже мальчиков на руках носить».       — Мы с мамой несколько… повздорили, — выдохнул Саймон, унося Теда подальше от Большого зала. — Но это не страшно, так иногда случается у супругов, — усмехнулся он. — Не волнуйся.       — Я не хочу, чтобы вы ссорились, — протянул Тед, и Саймон прижался губами к детскому лбу.       — Я знаю, сынок… Мы постараемся. Честно, — вымолвил Саймон. — Как прошел урок? — бодрее спросил он.       — Выучили с Гарриком счет до ста и повторили азбуку, — отозвался Тед и выудил из кармана Саймона часы на цепочке. — Еще время учили. Но я не запомнил.              — Ничего, еще запомнишь, — улыбнулся Саймон и чмокнул Теда в макушку. — Все запомнишь, сынок…       Теда выплюнуло обратно в кабинет, причем, по ощущениям — весьма пожеванным и переваренным. Тед часто заморгал, силясь понять, что сейчас произошло, и сглотнул горечь, осевшую на языке немым ядом. Письмо смялось в напряженных пальцах, и теперь строки там, хоть и корявые, находились на положенном месте и никуда не сбегали.       С шумом выдохнув, Тед отложил письмо и потер виски, покрывшиеся испариной.       Что это было?..       Показалось, будто он не то заснул, не то потерял сознание. Только не в беспамятство провалился, а наоборот, в омут памяти. Только вот… не своей.       Буравя взором темное пространство, подернутое зябкой серебристой дымкой, Тед начинал припоминать то, что увидел… или прочел?.. в этих строках, хранимое в собственной голове.       Смутные картинки, едва ли отпечатанные детским мозгом, об отце, не дающем прочесть какую-то бумажку, и его ссоре с матерью всплывали из топи подсознания, а следом — и другие: идеальная семья, улыбчивые родители, светские приемы. Матушка — всегда образец спокойствия и манер, отец — идеальный учтивый лорд, но едва ли они в этих воспоминаниях перекидывались хоть парой взглядов.       Тед не помнил тепла между ними. Накатывали неясными вспышками до оскомины вежливые обороты речи, сдержанные улыбки, почтительные кивки, редкие совместные пикники и прогулки, но все они — словно… не настоящие. Красивые, кукольные, правильные, как на семейном портрете. Но не настоящие.       Тепло всегда исходило от папы. Мама же больше походила на прекрасную недостижимую деву, ласково поглаживающую по голове за успехи, не более.       Не так уж и удивительно, что Тед ее почти не помнил… Ее почти и не было в его жизни. Она была идеальной матерью с точки зрения положения и общества. И не в чем ее упрекнуть. Это отец сломал систему и стал не просто фигурой на троне, а папой. Еще и вопреки всеобщему недовольству.       Тед покачал головой и потер лицо ладонями, ощущая легкую ноющую боль за ребрами. Оставил попытки осознать случившуюся моровщину. Но отчего-то легче стало. От… понимания того, что отец точно так же не справлялся с давлением. И порой поступал не так, как от него того требовали, а так, как чувствовал.       Жаль, что лицемерил и пытался вырастить Теда идеальным, прикидываясь образцовым лордом… Хотя, почему прикидываясь?.. Он делал все возможное для Края, а это и есть образцовость.       А вот образцовым мужчиной и семьянином, каким хотел казаться, он не был. Но вряд ли в том лишь его вина…       Тед устало откинулся на спинку стула и возвел глаза к потолку. Быть лордом — та еще задачка, и оступиться можно буквально на каждом шагу, даже желая делать все правильно. Отец пытался, как мог. Тед пытается, как может… А правильное где?.. Никто не знает наверняка.       Но то, что тяжкое бремя власти и ответственности порой просто необходимо с кем-то разделить — бессомненно. И, побывав в отцовской шкуре в момент, когда мать сказала, что он не человек, а мужчина, а мужчина не имеет права быть сопливой тряпкой, стало куда яснее, почему его так тянуло к Лейн.       И почему отец учил тому, что мужчина не должен проявлять слабость перед женщиной. Чтобы Теду потом так же в лицо не бросили эти унизительные и оскорбительные обвинения в незрелости.       Тед бы свихнулся куда скорее, если бы его не поддерживала любимая женщина. А она поддерживает, даже несмотря на то, что Тед не особо с ней делится.       Вспомнилось, как Реджина посреди ночи проснулась и принялась мозговать вместе с Тедом, что делать с излишками зерна. И предложила гениальное решение, до которого Тед сам ни за что бы не додумался. Сразу окатило благодарным теплом, потеснившим потусторонний холод, и губы тронула легкая улыбка.       Нестерпимо захотелось Реджину обнять.       Тед оглядел стопку писем и понял, что на сегодня впечатлений достаточно. Осторожно сложил их обратно, в потайной отсек. Запер его, подхватил лампу и направился к выходу.       Стоило отворить дверь, как серебристая дымка, витающая вокруг стола, обрела на миг очертания и дохну́ла жаром, прежде чем перетечь к оконной раме и растаять в воздухе. Но этого Тед уже не заметил.

✧ ✧ ✧

      — Я хотел бы тебя представить гостям, — рассеянно обронил Тед, пока Реджина помогала ему повязать галстук.       Странное дело — он прекрасно умел сам справляться с такими мелочами, но стоило Реджине безмолвно потянуться к его вороту, послушно опустил руки и принял помощь, в которой не нуждался. Но от которой стало трепетно и приятно в несколько расхристанной после ночных мытарств душе.       Реджина метнула недоуменный взгляд вверх и нахмурилась, чуть замедлившись.       — В каком это смысле — представить меня гостям?.. — протянула она недоверчиво, и Тед только теперь понял, насколько неоднозначно прозвучала его фраза.       — Как лекарку, — спохватился он, опустив ладони на поясницу Реджины. И в этот раз осознал оговорку куда быстрее, ибо попытка пояснить невольно обратилась завуалированным оскорблением. — То есть… Я хотел бы представить тебя, как свою женщину, но не хочу… То есть хочу, но не могу… — начал заикаться он в попытке исправить ситуацию, и Реджина с легкой усмешкой заткнула поток слов коротким поцелуем в щеку.       — Успокойся, я знаю, — улыбнулась она, расправляя ворот рубашки. — Все в порядке. А зачем им представлять лекарку? — приподняла она бровь, возвращая разговор в нормальное русло.       Тед выдохнул и принялся застегивать манжеты, но с запонками управиться было сложнее, чем потенциально — с галстуком. Реджина и тут без лишних слов пришла на помощь.       — Они прибыли с дочерью. Годовалая малышка, такая прелестная, — улыбнулся Тед, тут же расплывшись в умилении. — Думаю, миледи сподручно будет знать, что у нас есть лекарка, а не только брюзжащий Аврелий, — обронил он.       Тед поймал мельком пристальный немигающий взгляд Реджины, но стоило на нее посмотреть, она тут же его отвела.       — Аврелий не такой уж и брюзга, — хмыкнула она. — И уверена, с детьми ладить умеет.       — Ты видела, как он детей лечит? — скептично приподнял Тед бровь. — Так же, как радикулитных стариков. Малышня слезами заливается после его бубнежа на обилие тем, почему нельзя лазать по деревьям или швыряться песком.       — Но лазать по деревьям и швыряться песком и правда нельзя, — со смешком обронила Реджина.       — Детям это не интересно, — закатил глаза Тед. — Я, помнится, когда коленки сбивал, не столько боялся его пекучих примочек, сколько не выносил нотаций. Одно спасало — сосредоточить внимание на его кустистых бровях и том, как забавно они шевелятся, когда он бубнит.       Реджина не выдержала и прыснула, уткнувшись лбом в плечо Теда.       — У него и правда смешно брови шевелятся, когда он бубнит, — подтвердила она, утерев уголок глаза.       — Если ты против, или не хочешь возиться с ребенком… — спохватился Тед, — то я тебя напрягать не буду. Просто подумал, что тебе проще будет поладить с годовалой девочкой и ее матерью. Не знаю, почему, — нахмурился он, действительно не понимая, откуда взялась такая уверенность.       — Все в порядке, ты правильно рассудил, — мягко улыбнулась Реджина и чмокнула во вторую щеку. — Готово, — пригладила она манжеты и подала Теду жилет.       Он удивленно моргнул в ответ на этот очередной за утро жест незаметной заботы и спросил:       — Ты не очень довольна была моему пожеланию, когда я его озвучил.       Реджина подошла к зеркалу и подняла щетку для волос.       — Ты сбил меня с толку формулировкой, не перекручивай, — улыбнулась она через отражение, расчесывая волнистые пряди.       — Уверена? Не хочу тебя вынуждать, — шагнул Тед ближе, застегивая пуговицы.       — Абсолютно уверена, — кивнула Реджина. — Прекрати выдумывать себе поводы для беспокойства.       — Ладно, — усмехнулся Тед. — Я постараюсь.       Подошел ближе. Обвил талию со спины, бережно притягивая к себе, и сомкнул объятие на животе.       — Ты уж постарайся, а то знаю я твои невероятные способности по самонакручиванию, — хмыкнула Реджина, откинув голову на Тедово плечо.       — В этом я талантлив, спору нет, — рассмеялся он и зарылся носом в макушку, вдыхая поглубже нежный и едва уловимый аромат корицы.       — Направь свои таланты на что-то менее истончающее нервную систему, — приласкала скулу Теда Реджина, заведя руку назад. — Она тебе еще пригодится. Ярмарка ведь сегодня открывается?       — Да, вечером, — кивнул Тед, сузив кольцо рук. — Нужно распорядиться об усилении охраны…       — Видишь? Тебе есть чем заняться помимо беспочвенного беспокойства, — обронила со смешком Реджина и принялась плести косу. Тед отступил, чтобы не мешать.       — Ты права, — тепло улыбнулся он, наблюдая за ней. — Как и всегда.       Как же он любил утра в ее компании. Не только ту часть, с которой они начинались, — до подъема с кровати, — но и эти совместные сборы. Перебрасывания парой фраз, смешки, поцелуи между делом…       Реджина покосилась на Теда через отражение и состроила рожицу, высунув язык, и он расплылся в улыбке еще более широкой и довольной.       И как бы хотелось, чтобы после этих сборов они вдвоем спустились в обеденную залу, поприветствовали гостей, отзавтракали и могли проводить время вместе и посреди рабочего дня…       Тед мимолетно вздохнул и встряхнул волосами. Размечтался о несбыточном, от того защемило в глубине грудины. И тут же одернул себя: он благословлен тем, что в каждом его дне есть любимая женщина, хоть и втайне ото всех. У отца и такой привилегии не было.       Вряд ли с мамой он дурачился. Они даже спали в разных комнатах. О каких теплых утрах могла идти речь?..       — Что ты так на меня смотришь? — хитро протянула Реджина, оборачиваясь и отбрасывая косу за спину. — Того и гляди, все глаза сотрешь.       — А что, нельзя? — хмыкнул Тед и притянул ее к себе. — Полюбоваться самой прекрасной женщиной на Тверди на день грядущий?       — Можно, разрешаю, — повела плечом Реджина и обвила шею, приникая к груди. — Тогда дай и я полюбуюсь самым прекрасным мужчиной, — шепнула у самых губ и окунула в свой переливчатый, ласкающий, влюбленный взгляд, от которого перехватывало дыхание и плавилось нутро.       — Я так тебя люблю, — прошептал Тед, утопая в изумрудной зелени, похожей сейчас на глубины спокойного, тихого моря.       — И я тебя люблю, — отозвалась Реджина и потерлась своим носом о его. — Очень сильно.       Тед накрыл ее губы своими и вбирал каждой клеткой тела нежность, стараясь напитаться ею на весь длинный день порознь. Хоть и прекрасно осознавал, что не получится, и он затоскует, стоит только переступить порог покоев…       Но, пока еще он его не переступил, наслаждался моментом и преисполнялся трепетом от того, что может сжимать свое сокровище в объятиях. Целовать, вдыхать, игриво задирать сорочку и тискать пониже спины, и делать это каждое утро, после которого неизменно сохранялось приподнятое настроение весь день. До самого вечера, в котором Тед снова сможет ее обнять.

✧ ✧ ✧

      Во время завтрака, на который собрались как семейство Долберон, так и Кристиан с Айлин, которые вчера отсутствовали по своим личным делам, Тед то и дело украдкой наблюдал за милордом Коннором и его супругой, и чем дальше, тем сильнее убеждался в том, что их семья — самая что ни на есть настоящая. Коннор то и дело целовал жену в щеку, перехватывал Николь, освобождая Адриане руки и давая возможность нормально поесть, а Адриана в свою очередь придирчиво наполняла его тарелку, забирала дочь, когда та начинала капризничать, и поглаживала мужа то по спине, то по руке, бросая на него неизменно теплые взгляды.       Дочь кормили они совместными усилиями, подменяя друг друга за столом. Ведь взрослая еда привлекала юную леди куда больше, чем всевозможные пюре и перетертые каши, разнообразие которых соорудила порхающая от радости Нэн, пустившая вчера счастливую слезу от того, что доведется готовить для ребенка, и припомнившая пару десятков историй о детстве Теда и его вкусовых предпочтениях.       Они, к слову, не особо изменились с тех пор, как Теду исполнилось примерно десять.       Милорду Коннору приходилось заинтересовывать дочь собственным примером, уплетая за обе щеки паровые тефтели и овощное пюре не очень аппетитного зеленого цвета, — судя по всему, из брокколи, — крайне неправдоподобно изображая при этом удовольствие, и все ради того, чтобы Николь сжалилась и согласилась отведать три ложки, полторы из которых оказались по итогу на темно-сером отцовском камзоле.       Тед спрятал улыбку за чашкой кофе, поняв теперь, почему перед завтраком Адриана предлагала покормить дочь отдельно, в их гостевых покоях. Тед уверил ее, что никто из присутствующих осуждать дитя не станет, предварительно уточнив этот момент у Кристиана с Айлин, и ни секунды об этом не пожалел.       Родители справлялись замечательно, и Теду отрадно было лицезреть, что ребенком они занимаются лично, а не по светским предписаниям времен Единого Королевства. И няня, прибывшая с четой Долберон, работой не была нагружена от слова совсем — Тед видел Николь не на руках родителей всего единожды за прошедшее время, и то недолго.       За самой Николь же наблюдать было одно удовольствие — маленькая леди перепробовала все, что было на столе, включая приборы, салфетницы и подсвечники. То и дело порывалась то слезть на пол, демонстрируя невиданную акробатическую гибкость, то перелезть на колени Айлин, которая ей очень приглянулась, о чем Николь возвещала громким писком и широкими улыбками.       Миледи Айлин такому соседству не противилась и симпатию маленькой леди более чем разделяла — болтала с ней, улыбалась и играла в ладушки, и с разрешения Адрианы даже взяла на руки, мгновенно преобразившись из суровой и довольно манерной дамы в умиленную донельзя женщину. Тед, пожалуй, впервые ее такой наблюдал за все время их знакомства.       Николь, досконально изучив каждую подвеску и брошь миледи Айлин, — в том числе на зуб, — крутанулась на месте и задела стоящий на краю стола бокал. Тот опрокинулся на серебристое платье Айлин, и Адриана мигом вскочила, сгребая со стола салфетки.              — Простите, миледи, — виновато улыбнулась она, промакивая пятно, на которое Айлин не обратила ровным счетом никакого внимания.       — Пустяки, успокойтесь, — махнула она рукой, покачивая Николь. — Непоседливые дети — это такое счастье, — вздохнула она, склонив голову набок. — Присядьте, миледи, и прекратите мельтешить — полагаю, у милорда Теодора найдутся прачки, способные вывести яблочный сок, — отрезала Айлин, и Адриана несколько растерянно опустилась обратно на стул.       — Разумеется, — кивнул Тед.       — Вот и все, проблема решена. Да, красавица? — разулыбалась Айлин, защекотав Николь, и та залилась смехом, от которого завибрировало пространство, будто жизнью наполнилось.       — Все же лучше нам кормить ее отдельно, — покосилась Адриана на мужа, но не успел он и рта раскрыть, как Айлин командным тоном, не терпящим возражений, изрекла:       — Что за вздор! Дети должны трапезничать со взрослыми с малых лет, нечего их изолировать из-за чьих-то мнимых неудобств. Это лишь притормозит развитие, и манер — в том числе! Я совершенно не согласна с тем, чтобы мы лишились присутствия миледи Николь за столом.       Воцарилась неловкая тишина, планомерно наполняющаяся звоном. И нарушил ее Кристиан осторожным покашливанием.       — Мама, полагаю, родители сами разберутся с воспитанием своей дочери, — произнес он, прочистив горло. — Я против тоже ничего не имею, — тут же спохватился Кристиан, обращаясь к Адриане и Коннору. — Но мама, кажется, немного забылась, — метнул он суровый взгляд к Айлин. — Мы здесь в гостях, и наши друзья уж как-нибудь обойдутся без твоих ремарок.       — А что я такого сказала? — захлопала ресницами Айлин. — Просто дала рекомендацию.       — О которой никто не просил, — тихо выдохнул Кристиан.       — Все в порядке, нам очень приятно участие миледи, — встревоженно обронила Адриана, и Коннор сжал ее ладонь со сдержанной улыбкой.       — Вот видишь? — фыркнула Айлин сыну и всецело вернула внимание к Николь. — Советы старшего поколения еще никому не были во вред, — протянула она нараспев, покачивая малышку.       — Я бы поспорил, — мрачно обронил Кристиан.       — Сынок, не начинай, — отмахнулась от него Айлин, и Кристиан мимолетно закатил глаза.       Тед наблюдал дальнейшую безмолвную перепалку взглядами, гадая, насколько разумно собирать всех под одной крышей во время трапезы. Хотя, как хозяин, не имел никакого права настолько неуважительно относиться к гостям, чтобы кого-то из них не звать к столу. А вот соглашаться или нет — это уже их дело.       Отрешенно пережевывая хлеб, Тед подмечал еще кое-что любопытное: миледи Адриана, цепко следя за дочерью на руках Айлин, несколько… нервничала?.. Возможно, из-за конфуза с пролитым соком. И мимолетно начала поправлять посуду на столе, складывать на стопку грязное, смахивать салфеткой крошки.       Брови Теда стремительно поползли вверх.       Коннор осторожно перехватил предплечье жены и мягко сжал, на что она рассеянно улыбнулась и перестала, как выразилась Айлин, мельтешить.       А Тед усиленно пытался сообразить, в какой ситуации леди вообще может прийти в голову начать прибирать за собой, и ни одна на ум не шла. Мельком взглянув на руки супругов, Тед сам себе кивнул — обручальные кольца есть, и даже фрагмент родового знака Коннора проглядывал из-под рукава светло-фиолетового платья Адрианы. Что подтверждало их официальный союз и, следовательно, высокое происхождение миледи.       Но она будто неуютно себя чувствовала и не знала, чем себя занять. Что для светских дам совсем не характерно.       — Милорды, миледи, — подал голос Коннор, кивнув все присутствующим поочередно, — позвольте ненадолго вас покинуть. Николь скоро отправляться ко сну.       Он спокойно и уверенно забрал дочь у Айлин и передал Адриане, что мигом успокоилась.       — Оставайся, — погладила она плечо Коннора и поцеловала его в щеку. — Мы сами справимся.       — Уверена? — уточнил он, нежно поправив Николь волосы.       — Разумеется, — улыбнулась Адриана. — Милорды, миледи, — сделала она книксен и направилась к выходу из зала после серии ответных кивков.       — Вот видишь? — зыркнул на мать Кристиан, когда за Адрианой закрылись двери. — Ты обидела миледи.       — Каким таким образом? — возмутилась Айлин, всплеснув ладонями.       — Господа, никто никого не обидел, все в порядке, — подался вперед Коннор. — Просто Адриане неловко из-за пролитого сока. Попрошу не заострять внимание на этой ситуации, — с нажимом произнес он.       — О Боги, но это же такие пустяки! — воскликнула Айлин, откинувшись на спинку стула.       — Для вас, не для нее, — прищурился Коннор, и Айлин стойко выдержала его взгляд.       Но рот открыла, чтобы что-то сказать. И Тед не знал, как вклиниться, чтобы остановить нагнетание атмосферы.       — Мама, — чуть повысил голос Кристиан. — Тебя попросили не заострять внимание.       — Ничего я не заостряю, — вскинула руки Айлин. — Но пятно буду носить с гордостью.       — Мама!       — Хватит меня одергивать, — прошипела Айлин.       — Хватит проявлять несдержанность, — отрикошетил Кристиан, и Тед неловко переглянулся с таким же, как и он сам, растерянным Коннором.       — Милорд, миледи, — попытался что-то предпринять Тед, но на него не обратили никакого внимания.       — Я сдержанна и прекрасно знаю, как вести себя в обществе, — фыркнула Айлин. — И бо́льшую мою сдержанность ты когда-то тоже пытался приструнить! Вечно все тебе не так!       — Потому что ты не приемлешь полумер и постоянно перегибаешь палку, — процедил Кристиан.       — А ты меньше бы матери указывал и больше к ней прислушивался! — выпрямилась Айлин, вздернув подбородок.       — Да наприслушивался уже, и к чему это привело?! — рявкнул он, и Тед попытал счастья снова, громче и строже:       — Господа! — Кристиан и Айлин синхронно повернулись к нему и мигом стушевались. — Полагаю, пришла пора завершить трапезу и немного остыть, — примирительно произнес он. — И не забывать, что мы здесь не одни, и уважать присутствие друг друга.       — Простите, милорд Теодор, — сглотнул Кристиан, побледнев. — Милорд Коннор, проносим свои извинения, — склонил еще ниже голову он. — Мы, пожалуй, пойдем.       — Простите великодушно, — эхом отозвалась Айлин и поднялась со своего места.       Спорить яростным шепотом эти двое продолжили еще до того, как за ними закрылась дверь, и Тед покачал головой, усмиряя ускорившееся от волнения сердцебиение.       — Приношу свои извинения, милорд, — произнес он, взглянув на Коннора. — Я никак не ожидал подобного развития событий.       — Вы ни в чем не виноваты, — доброжелательно улыбнулся Коннор. — И как хозяин, не могли не пригласить всех к столу, я прекрасно это понимаю. Да и, очевидно, дело вовсе не в пятне и не в уходе Адрианы, — покосился он на дверь, и Тед согласно кивнул.       — Мне тоже так показалось, — вымолвил он задумчиво, гадая, чем была вызвана эта непредвиденная буря в стакане.       — Матушки порой способны довести своими благими намерениями до белого каления, — примирительно произнес Коннор. — Потому свою, пусть и горячо любимую, я ни за что в поездку бы не позвал.       — Милорд Кристиан не звал тоже, — усмехнулся Тед. — Так сложились обстоятельства. Но, справедливости ради, благодаря миледи Айлин мы сейчас здесь с вами беседуем, — склонил Тед голову.       Коннор удивленно приподнял брови и отпил кофе. После чего заметил разводы на камзоле и принялся оттирать пятно от овощного пюре, поморщившись. Тед удивлено приподнял бровь.       — Ненавижу брокколи, — проворчал Коннор, ответив тем самым на неозвученный вопрос.       — А по вам и не скажешь, — усмехнулся Тед.       — Адриана считает, что брокколи страшно полезная, и что обязательно нужно кормить ею растущий детский организм. Но мне порой кажется, что она таким образом в меня заталкивает эту гадкую капусту, — проворчал Коннор, когда справился, наконец, с пятном.       — Коварно и гениально, если в самом деле так, — по-доброму рассмеялся Тед.       — А то! Моя любовь знает ведь, что дочка проглотит что-то непрезентабельное только в том случае, если это буду есть я, — улыбнулся Коннор. — А как же так получилось? Что беседуем мы благодаря миледи Айлин, — поинтересовался он, возвращая предыдущую тему.       — Я гостевал у милорда Кристиана в Сибекпорте по делам, обратно мы отправились вместе. И вместе нарвались на пиратов, — поведал Тед, удивляясь недавним событиям, будто не с ним они происходили. — И торчали бы до сих пор в их трюме, если бы не миледи Айлин с ее железной хваткой, быстроходным судном и боевым экипажем.       Детали о своем запое и участии миледи Айлин в избавлении от него Тед стыдливо опустил. Хотя на таком контрасте ремарка по поводу воспитания Николь уж точно показалась бы миленькими цветочками.       — Ничего себе приключения, — протянул Коннор. — Мне и во сне такое не виделось.       — И хорошо, милорд, — покачал Тед головой. — Никому не пожелаю в таких приключениях оказаться.       — Могу себе представить, — согласился Коннор.       Заскрипели приборы по тарелкам, и воцарилась тишина. Но не неловкая, а какая-то… спокойная?.. Тед жевал свой хлеб, макая его то в мед, то в сливки, а после закрепил трапезу мясным пирогом, который оценил по достоинству и Коннор.       — Ваша кухарка готовит просто отменно! — закивал он, подбирая с тарелки остатки начинки с довольной улыбкой. — Даже ненавистная брокколи у нее не такая уж и отвратительная, — заметил он, допивая кофе.       — Я ей передам, уверен, она будет счастлива от вашей похвалы, — произнес Тед. — Пройдемся, милорд? — пригласил он. — День обещает быть погожим.       — С удовольствием, — кивнул Коннор, и вдвоем они покинули обеденную залу.       Преодолев два поворота, три лестницы и одну галерею, они вышли в открытый коридор, соединяющий две башни и ведущий во внутренний двор.       — Смотрю, все не так плохо, как гласят слухи, — обронил Коннор, выглядывая наружу.       Купольные арки по обе стороны открывали вид на город, в котором бурлила жизнь — расставлялись торговые ряды на площади, развешивались украшения, сновали приезжие и местные.       После ночной непогоды было свежо и ясно, и даже солнце удостоило своим присутствием и уже дребезжало на влажных крышах искристыми бликами.       — Не настолько хорошо, как хотелось бы, — протянул Тед, наблюдая, как грузятся повозки для обустройства места проведения Дня урожая. — Но и не так ужасно, как было полгода назад, — сказал он.       — Это огромный труд — такой прогресс за столько короткий срок, — обратил взгляд на Теда Коннор. — Вы отлично справляетесь, милорд.       — Благодарю, — склонил Тед голову. — Но, боюсь, это «отлично» стоит мне очень дорого, и его, увы, все еще недостаточно.       — Поверьте, по сравнению с тем, что о вашем Крае болтают за его пределами, у вас дела более чем отлично, — хлопнул Теда по плечу Коннор. — Разумеется, не на том уровне, что был десять лет назад, но и за полгода поднять с колен рухнувший город совершенно невозможно.       — Боюсь, вы правы, — вздохнул Тед. — Но я попыток не оставляю, — произнес он. — Позвольте поинтересоваться, что же именно болтают о Крае за его пределами? — приподнял Тед бровь.       — Как бы вам сказать… — усмехнулся Коннор, нахмурившись. — Я ожидал встретить руины, оголодавших бедняков и тотальную разруху на мертвой земле.       — Ох, и любят же преувеличивать, — покачал головой Тед.       — Законы, исходившие из вашего Края на протяжении последних десяти лет, намекали на вещи и похуже, — заметил Коннор.       Сердце больно грохнуло по грудине.       — Не я их издавал, — тихо вымолвил Тед, ощутив горечь в гортани.       — Это мне известно, — кивнул Коннор. — Как и многим соседям. С вашей покойной супругой дела вести было попросту невозможно.       — Не то слово, — впал в короткий ступор Тед, сглотнув ком тошноты.       Снова накатила волна отчаяния и злости от осознания масштаба содеянного Терезой, и Тед мимолетно стиснул кулаки, чтобы подавить так и рвущуюся наружу дрожь.       — Многие слухи ходили и о вас, милорд. Говаривали даже, что вы умерли, — осторожно сказал Коннор. — Что же с вами происходило на самом деле?       — Если бы я сам знал, — отрешенно ответил Тед и прикрыл на миг веки.       Не рассказывать же милорду о колдовстве, зельях, провалах в памяти и прочей чертовщине?.. И в целом, Тед не врал — он и правда не знал, что именно с ним происходило.       Да и, по правде сказать, знать уж и не очень хотел. Хватит с него имеющихся откровений и сокрытых в них невыносимых унижений.       — В любом случае, главное, что ныне вы в себе и взяли все в свои руки, — ободряюще улыбнулся Коннор, и Тед мимолетно кивнул. — Чем я могу вам помочь, милорд?       Тед посмотрел на Коннора долго, настороженно. И никак не мог заставить себя попросить о том, в чем действительно нуждался. Потому что и сам не знал до конца, в чем именно нужда заключается.       Слишком многое необходимо Краю, и как тут не прогадать, имея одного-единственного сейчас союзника?..       Теду сложно просить в принципе, а о помощи — так и подавно. Тем паче, когда эта помощь скажется на добром соседе, пусть он и сам ее предложил.       — Вы — мои гости, милорд, — улыбнулся Тед. — Так погостите же, справьте со мой День урожая. А после о делах поговорим. Позвольте мне хоть так оплатить за вашу доброту.       — Милорд, — серьезно произнес Коннор, сжав плечо Теда. — Я предложил вам помощь искренне и от всей души. Вам нет нужды за нее платить.       — Я знаю, — кивнул Тед. — Но мне так будет спокойнее.       Коннор задумался, сведя брови, а после вздохнул.       — Что же, понимаю, — обронил он. — Сам такой же, — хмыкнул, и у Теда от сердца мигом отлегло. — День урожая, говорите? — подмигнул Коннор. — Мой любимый праздник. Дома его справили уж две недели как.       — У нас задержалось празднование, — отозвался Тед. — Да и случится оно впервые за десять лет, — добавил, вдруг взволновавшись.       Осознав в полной мере, что минула целая декада с последнего Дня урожая, который Тед и сам очень любил отмечать когда-то. И мысленно поблагодарил Виктора, что дождались его из плена для проведения праздника.       — Сочту за честь встретить с вами это историческое событие, — улыбнулся Коннор, и Тед взглянул на него с признательностью. — Это ведь, если так подумать, самое настоящее возрождение, — задумчиво добавил он. — Вы — Феникс, вам свойственно возрождаться. А мне отрадно присутствовать при возрождении вашего Края.       — Благодарю вас, милорд, — произнес Тед, всматриваясь в человека, что необъяснимым образом вызывал чувства некого… душевного родства?..       Тед не мог себе пояснить это в полной мере, но нечто подобное пришло на ум в первую очередь.       — Зовите по имени, если вам не претит панибратство, — хмыкнул Коннор. — Не очень люблю излишний официоз при близком общении.       — Полностью разделяю ваше мнение и возвращаю вашу просьбу. Коннор, — шире улыбнулся Тед.       — Рад, что мы сошлись в этом вопросе, Теодор, — кивнул Коннор. — И все же, какой чарующий ваш Край, — понизил он тон, окидывая взглядом простирающиеся до самого горизонта земли, где городские постройки уступали место лугам и полям, а за ними — леса да степи, разноцветными полосами перемежеванные, как тот серпантин, разбросанный по обширным просторам Тверди.       — Однажды он станет таким же процветающим, как был прежде, — прошептал Тед свою заветную мечту, ради которой готов костьми лечь.       Замечая среди прочего и брошенные жилища, и обедневшие строения, и обветшалую архитектуру. Глядя на то, как лучи солнца заливали желтым теплом как клочки убранных и ухоженных полей, куда менее обширных, чем во времена его юности, так и запустелые пожухлые участки, которыми годами никто не занимался. И желая это исправить.       — Однажды он расцветет куда ярче, чем прежде, — уверенно произнес Коннор.       И его уверенностью, не притворной и не деланной, а искренней, заразился и Тед. И пообещал себе, что сделает все возможное, чтобы его Край не только возродился при его жизни, но и забуял цветом куда более рясным, чем в прошлом. Чем когда-либо.       И с поддержкой такого союзника это казалось более чем выполнимым.