XLV. Праздник урожая

Большой Край. Владения клана Феникса

Ричард

      Стало легче. Настолько, что одолела непривычная отрешенность. Рич со странным спокойствием пропускал мимо ушей весь незатейливый шум, так раздражающий еще какой-то час назад, и, поспешно покинув жилище лекаря, выкупался прямо в зимнем море, растирая по коже песок с пахучими эмульсиями, позаимствованными у Реджины.       Перестало знобить. И только одному этому Рич несказанно радовался, благополучно пропустив мимо ушей слова лекаря, над которыми рыдал совсем недавно — как по мановению волшебства смело эти переживания. И благостно игнорировал тот факт, что чуть не придушил старика, в какой-то момент решив оставить этот опасный для душевного равновесия эпизод за скобками.       Было и было. Нашло, не сдержался. И ладно. Главное, что прошло.       Вымывшись до скрипа, Рич набросил полотенце на плечи и, как был, голый, вернулся в домик Реджины. Нос чуял: она далеко, и внезапно не нагрянет.       Но вот другого обывателя почему-то не учуял, и растерянный Фред уставился на Рича, как на не пойми откуда взявшегося гарлина. То есть, с огромным удивлением.       — Братишка, — протянул Рич, скалясь в широкой улыбке. — Как сам? Давно не виделись.       — Да уж, давненько, — настороженно протянул Фред, пятясь назад.       И чего это он такой странный?..       Рич пожал плечами, вытирая волосы, и решил проигнорировать и это. Хотя витающая в воздухе напряженность, исходящая от брата, забавляла.       — Как Лисса? Оправилась после нашей вылазки? — хмыкнул Рич и полез в закрома с одеждой.       Выудил чистые брюки и рубаху, и, пока натягивал их, отмечал краем глаза бледность и настороженность брата.       Ну точно что симерухи наглотался.       — Лисса в порядке, благодарит за помощь, — кивнул Фред. — И говорит, что с тобой что-то неладно, — осторожно добавил. — Да и ты сам…       — Со мной все хорошо, не пыли, — отрезал Рич, вдруг раздражившись. — Скажи своей подружке, чтоб меньше нос совала не в свое дело.       — Рич… — округлил глаза Фред. — Ты чего?.. Мы же просто волнуемся за тебя…       — О себе побеспокойтесь лучше, — рыкнул Рич. — И оставьте меня все в покое! Мне в кои то веки полегчало, а ты начинаешь нагнетать! — рявкнул он, одернув рубаху.       — Я очень рад, что тебе лучше, но ты и правда будто сам не свой, — протянул Фред, глядя искоса.       Чем еще больше раздражал.       — Отвали, — скривился Рич и накинул плащ.       И отпихнул брата, как только тот попытался загородить дорогу. Да так, что Фред впечатался в стену, охнув.       — Куда ты собрался? — повысил голос Фред, вскочив на ноги.       — Не твое дело, — отмахнулся Рич, и снова отпихнул — но теперь Фред пролетел всю комнату и снес собою полки с лекарствами.       Рич на миг замер в дверях, окинув взглядом Фреда и учиненный беспредел, но ничего, кроме легкого недоумения, не ощутил.       Все, что он сейчас ощущал — кроме голода, разумеется — желание сбросить накопившееся напряжение древнейшим и приятнейшим способом. И потому несуразный в своем глупом беспокойстве Фред не вызывал вообще ничего.       Ничего, кроме порыва снять с пути преграду.       Рич вышел в ночь, вдохнув поглубже прохладу, и направился прочь, в сторону скалистых гор, сменяющих песчаный и лесистый ландшафт Края.       Сегодня праздник, и комендантский час отменили. И ничто не помешает Ричу в достижении гудящей в паху, голове и всем остальном теле цели.       И он ее найдет, где бы она ни пряталась.

Захари

      Густой пролесок встретил влажной прохладой и густыми тенями. Тропка, обращающаяся непроглядным лазом в холодный период года, едва угадывалась под шагами. Но Зак уверенно шел, несмотря на мрак, раздвигая ветви и мелко вздрагивая от падающих за шиворот холодных капель с побеспокоенных еловых лап.       Эту тропу он знал так же хорошо, как свои пять пальцев.       Выбравшись к капищу, Зак неосознанно сотворил священный знак в воздухе, отдавая дань уважения ликам Богов, и направился дальше, к цели своего вечернего путешествия.       К усыпальнице.       Тяжелые створки массивных дверей с высеченной на них величавой птицей поддались со скрипом и подняли ворох пыли в стоячий воздух — сквозняк его всколыхнул. Ощущая странный, щекотный трепет за ребрами, который возникал каждый раз и отдавался покалыванием на кончиках пальцев, стоило пройти мимо саркофагов с почившими представителями рода Феникса, Зак вдохнул поглубже и остановился у одной из табличек среди прочих символических для погребенных на костре, несмотря на то, что тот, кому она посвящалась, погребения, увы, не удостоился.       Той, к которой Зак и шел.

Саймон Феникс

Любимый муж и отец, справедливый правитель

Обстоятельства смерти неизвестны

      Коснувшись пальцами высеченного в камне имени, Зак бережно провел по очертаниям букв и проглотил подкативший было ком тоски.       — Здравствуй, дядя, — слабо улыбнулся он и уселся на пол, скрестив лодыжки. — Я тут тебе кое-что принес… — полез он в карман куртки и выудил из него флягу и небольшой примятый букетик полевых цветов.       Рассмотрел стебли, расправил лепестки и уложил его на постамент у надгробия, рядом с привявшей веткой люзанды.       Сквозняк загулял снова, серебрясь в лунном свете перламутровой дымкой.       — Знаю, ты другие любил, — пожал Зак плечом. — Но я нагрянул внезапно, да и, — замялся он, — мама говорила, что полевые цветы самые честные. В них нет ни статуса, ни пафоса, ни сложной формы. Они искренние в своей простоте.       Зак умолк, уставившись в пространство перед собой, искрящееся переливами частичек древней пыли. Так о многом хотелось рассказать, о стольком поведать. Но он не знал, с чего начать. И стоит ли.       Отвинтив крышку фляги, Зак отсалютовал надгробию и отпил, морщась от крепости.       — Тут ром, — просипел он, зажав рот предплечьем. — Я именно твой любимый нашел, пряный, прямиком из Барристонии. Давай вместе выпьем, как в старые добрые.       Зак плеснул немного у основания камня, вспоминая, как дядя Саймон впервые дал ему попробовать этот терпкий напиток. Заку тогда едва пятнадцать исполнилось, что ли. И величие этого простого жеста отпечаталось в нем навсегда, как и любовь к пряному рому.       — …Резко не хлебай, это крепко, — улыбнулся дядя Саймон, пододвигая к Заку кубок.       Зак заерзал в нетерпении и улыбнулся с озорством, хитро взглянув на дядю, довольного и прищуренного, и храбро отпил, думая, что не моргнет и глазом.       Вино-то они с Тедом уже не раз тайком пробовали.       Но содержимое кубка оказалось и впрямь таким крепким, что опалило кипятком гортань, аж слезы выступили. Зак стойко проглотил, но все же захрипел и закашлялся, а дядя прыснул от хохота, похлопывая по плечу.       — Это тебе не сладкое сердинское, — хрюкнул он от смеха и долил в кубок из графина. — Давай еще разок, да не торопись. Легче пойдет. И вкус распробуешь…       Так отцы приобщают сыновей к взрослой, мужской жизни. Для Зака отцом стал дядя Саймон. Чужой, по сути, человек, который купил его, замызганного и обездоленного, из жалости и доброты душевной в порту Сердинии.       — Зачем ты это сделал?.. — задумчиво обронил Зак, прокручивая в пальцах горлышко фляги. — Я часто задавался этим вопросом. Что в детстве, что сейчас. Что сподвигло тебя прийти в порт именно в тот день? Почему ты меня заметил? Зачем купил? Ты ведь презирал всегда работорговлю, — выдохнул Зак. — И, не знаю… может, то детская впечатлительность сыграла, но… мне казалось тогда, и кажется до сих пор, что ты будто… искал меня, — протянул он. — Может, мне просто так хочется думать. Как и хочется думать сейчас, что ты здесь и слышишь меня, — хмыкнул он. Серебристый сквозняк обволок лицо мягкой прохладой. — Чушь, скажи? — поднял Зак глаза на надгробие. — Ты говорил, что прибыл тогда заключать сделку с торговым представителем Люзиониса, но их корабль ушел раньше времени. Но ты так рыскал взглядом по людям, так присматривался ко всем. Беспокойно, что ли. Да и в целом… Беспокойный был. Рассматривал меня беспокойно, покупал поспешно, домой вез взволнованно, аж трясся весь. Понимаю, почему — леди Фелисия твою покупку не оценила, — потупился Зак. — И ты наверняка знал, что не оценит. Теду я такого не скажу никогда, но… — набрал он побольше воздуха, — ну и противная же была у тебя жена, дядя, — сморщил нос. — Крикливая, сварливая, чуть что — то в слезы, то в истерику. Требовательная и заносчивая, и высокомерная, и вообще, — фыркнул он. — Как ты ее только терпел… — покачал Зак головой. — Нехорошо так говорить о так-сяк приютившей меня леди, к тому же почившей, но это правда, — вздохнул он.       Отпил из фляги, смакуя на языке нотки древесины, дыма и меда. Отдавая дань памяти тому, что любил дядя, и ему самому.       Только здесь Зак мог говорить откровенно и делиться всем подряд. И всегда казалось, что его слушают. И даже не осуждают.       — Знаешь, мне тебя не хватает, — отвел глаза Зак. — Очень сильно…       Воспоминание завихрилось в памяти, подстегнутое тоской, и Зак нырнул в него с головой, позволяя себе прожить его полностью.       …Страх прошибал до костей, слезы заливали щеки. Зака колотило до того сильно, что зуб на зуб не попадал. Толпы людей сновали мимо, чавкая грязью по лужам этим сырым весенним утром, и брызги летели на лицо и руки девятилетнего мальчика, в один внезапный миг лишившегося всего.       Он ехал с мамой в путешествие. Но теперь он один, и все, что у него осталось — латанные штаны, дырявая рубаха, прохудившиеся ботинки да бережно накинутый на плечи оранжевый плащик, купленный мамой здесь же у одного из торговцев.       Зак радовался этой покупке. Ему редко когда покупали что-то, обновки — так тем более, и целый плащ, да еще и такой яркий и подбитый кроличьим мехом — это все равно, что целое состояние. К тому же, перед этим они с мамой съели по вкусному рогалику, и это походило на лучший день в жизни. Но совсем скоро он стал худшим кошмаром.       Радовался Зак недолго. Ровно до того момента, как мама оставила его в этом плащике одного-одинешенького со злым дядькой, на поясе у которого угрожающе висел кнут.       «Будь здесь, будь послушным, скоро тебя обязательно заберет хороший человек. Здесь тебе будет лучше, чем с нами», — говорила мама.       Говорила и плакала, дрожащими руками поправляя Заку непослушную челку. Старалась улыбаться, но выходило плохо — слезы и всхлипы мешали. Ее глаза, ясные, голубые, были до того грустными и тусклыми, что сердце рвалось на части.       «Мамочка, почему ты меня бросаешь? Я хочу пойти с тобой, хочу домой! — переполошился Зак, хватаясь за ее руки. — Это из-за того, что папа снова разозлился на меня? Обещаю, я никогда-никогда больше его не разозлю, никогда на глаза ему даже не попадусь! Мамочка, не уходи!..» — плакал Зак, а мама плакала еще сильнее.       Обнимала, прижимала к себе, задыхаясь от всхлипов. Рыдала ему в плечо, не в силах остановиться.       «Сыночек, я не бросаю тебя. Ты не поймешь, но молю, не думай, что я тебя бросаю, — задушено шептала мама, покрывая мокрыми поцелуями такие же щеки Зака. — Ты ведь мое сердечко, Захари. Как можно бросить свое сердечко?..»       «Тогда почему ты уходишь?» — не унимался Зак, хватая маму за шею так крепко, как только мог. Будто от этого она никуда не денется.       «Я вернусь, — выдохнула она. — Мы обязательно еще увидимся, родной мой, я тебе обещаю, — обхватила она его лицо ладонями и заглянула в глаза. Прежде блестящие золотом, но потускневшие от времени и злыдней пшеничные пряди посыпались от порыва ветра на лоб, липли к скулам. — Но так будет лучше. Для тебя будет лучше, счастье мое. Ты здесь пробудешь недолго. Очень, очень хороший человек заберет тебя, вот увидишь, и ты будешь сытым, чистым, в тепле. И никто никогда тебя больше не ударит», — выцедила мама сквозь зубы с болью, ласково погладив свежий синяк в пол лица Зака.       Таких папа много оставил, особенно в последний раз, когда разозлился из-за того, что Зак слишком громко дышал и слишком медленно подметал пол. Зак даже слег на неделю — лекарь Борис сказал, что почки отбили, и что если такое повторится, может и не пережить.       Но Зак не хотел ни быть сытым, ни быть в тепле, ни хороших людей. Он хотел только быть с мамой.       «Я обещаю тебе, сыночек. Так будет лучше. Тебе будет хорошо в новом доме. И я вернусь к тебе. Дам папе денег, заберу Аду и вернусь, — постаралась ободряюще улыбнуться она, но вышло снова не очень хорошо. — Просто… Прошу тебя. Не убегай, не ищи меня, будь здесь. И будь послушным мальчиком, ладно? — попросила мама. — И… вот, — выудила из-за пазухи примятый конверт. — Отдай это только тому, кто попросит. Сам не открывай, — предостерегла мама. Зачем только, если Зак читать не умел… Но он кивнул, глотая всхлипы. — Ты ведь сильный, храбрый мальчик у меня. Считай это приключением, как в сказке. Герои ведь должны проходить испытания, а ты у меня самый настоящий герой, — сунула мама конверт во внутренний карман Закового нового плащика и заботливо расправила ему ворот. — Как в той сказке, нашей с тобой любимой, про Героя Меча и злую тень. Ладно? — пригладила она Заку волосы, и он снова закивал, не в силах остановить поток слез. — Все будет хорошо, сынок. Я тебе обещаю…»       Зак стоял и смотрел, как мама уходит, постоянно оборачиваясь. Хотел побежать за ней, но ноги будто онемели. Не слушались. Хотел закричать, позвать — но горло сдавили тиски. И когда она скрылась за поворотом, сердце будто разорвалось в груди, настолько больно стало.       Зак осел на землю, закованный в цепь с другими невольниками, и лил безмолвные уже слезы, теряющиеся в лужах.       Он видел, как злой дядька дал маме денег. После того, как она сходила с ним за барак. Вернулась она еще более разбитой, одергивая юбку, а дядька застегивал штаны.       «Уговорено, пороть твоего пацана не буду. И прослежу, чтоб у него ничего не забрали», — хищно оскалился тот, хлопнув маму пониже спины.       И мама ушла, поцеловав в щеку на прощание. Так буднично, будто уходила работать.       Только вот, уходя на работу, она так много не оборачивалась. И так горько не плакала.       Но Зак не глупый — он понял, что она его продала. Но не понимал, зачем и почему. Не понимал, почему она так верила, что Зака заберет кто-то хороший. Зачем купила ему такой дорогой плащ перед тем, как продать. И не знал теперь, правду ли она говорила, обещая вернуться с Адой…       Но она права оказалась в одном: невольником Зак пробыл недолго.       Другой дядька, беспокойный, бледный и взвинченный, в дорогом костюме явился на исходе дня и носился по невольничьему рынку, как угорелый, вглядываясь в каждого закованного ребенка, в каждого мальчика. Зак заметил, потому что дядька очень отличался от остальных обывателей, которые успели примелькаться за день. Он не заглядывал в зубы, не торговался, не осматривал, как осматривают обычно товар. Он вглядывался только в лица, молча и внимательно. И шел от мальчика к мальчику, словно кого-то искал.       И, когда остановился перед Заком, остолбенел. Зак поднял глаза, глядя на него, и дядька аж покачнулся. Так и простоял, шатаясь, с добрую минуту — Зак посчитал. А затем присел на корточки, метнул взгляд к плащику и сглотнул. Снова посмотрел в глаза, и что-то такое теплое разлилось за ребрами от этого взгляда…       Зак не знал, что это было. И не хотел знать, рассматривая дядьку так же пристально, как и он его. Но показалось, что именно Зака дядька искал. Или просто хотелось так думать.       — Ты… Как тебя зовут? — выдохнул дядька дрожащим голосом. Будто волновался.       — Захари, — тихо ответил Зак, и дядька снова сглотнул, взлохматив свои идеально причесанные волосы.       — Захари, — повторил он. — У тебя… Есть что-то? Вроде письма? — сбивчиво спросил дядька, и Зак угрюмо кивнул.       — Мама сказала отдать только тому, кто попросит, — зачем-то сказал он, и дядька попытался вымучить улыбку.       — Вот, я прошу, — приложил он ладонь к груди. — Покажешь мне? Пожалуйста, — осторожно сказал дядька, и Зак, придирчиво оглядев его с ног до головы, пожал плечом и выудил из кармана конверт.       Дядька терпеливо ждал, пока Зак не протянет его сам. И, когда развернул дрожащими руками, с шумом выдохнул и накрыл глаза ладонью, едва взглянув на бумагу.       Его плечи задрожали.       Сунув письмо за пазуху, дядька встал и швырнул работорговцу увесистый мешок с деньгами, тот аж охнул от его веса.       — Благодарю, милорд, — расплылся он в улыбке и сунул мешок за пазуху. Присел, отстегивая Зака от остальных, и пробормотал: — Права твоя мамка была, пацан. Свезло тебе.       Зак встал, отряхивая плащик от грязи. И поднял глаза на дядьку, который его купил.       Дядька протянул Заку ладонь и слабо, но улыбнулся.       — Пойдем домой, Захари, — сказал он тепло, и Зак, оглянувшись туда, куда ушла мама, все же взял дядьку за руку.       Зак моргнул, выныривая в реальность, холодную и серую. Взглянул снова с горечью на надгробие и смахнул слезу.       «Пойдем домой, Захари», — сказал тогда дядя Саймон. И он сделал все, чтобы Зак чувствовал себя, как дома.       Домом резиденция клана Феникса для него и стала.       — Как ты себя чувствуешь, Захари? — спросил дядя Саймон, усадив Зака на мягкий стул, а сам присел перед ним на корточки.       Он всегда так делал, когда с ним разговаривал. Садился на корточки. Странно так. Обычно все с Заком разговаривали свысока.       Зак растерянно кивнул и беспокойно поправил красивую желтую жилетку. Боялся ненароком запачкать, потому даже дышал осторожно в этих новых, мягких и приятных к телу вещах.       — Как тебе твоя комната, нравится? — мягко поинтересовался дядя, и Зак окинул все еще ошарашенным взглядом помещение, в котором сидел.       Эта комната больше, чем весь их дом в Делькоре, не говоря уже о том, каким богатым убранством она обставлена. Одна кровать с пышной периной, каких Зак не видел даже в публичном доме, где работала мама, способна уместить минимум пятерых взрослых людей, и Заку не по себе было, что вся она — для него одного.       По здешним меркам комната оказалась еще и скромной — так сказал Тед, сын дяди Саймона, который Заку понравился. У них глаза одинаковые. А еще Тед веселый и добрый. Они сразу условились, что станут лучшими друзьями. И у Теда комната в разы больше, она Зака даже пугала — там заблудиться можно без сопровождающего.       — Лекарь Аврелий сказал, что тебя часто били, — осторожно сказал дядя, уложив ладонь Заку на колено. — Ты расскажешь мне, кто?       Лекарь тут тоже добрый, хотя и ворчун. Он очень дотошно Зака осматривал, мазал каждый синяк и порез, поил сладкими микстурами, хотя лекарь Борис в Делькоре не озадачивался такими мелочами и не тратил лекарства на то, что само пройдет со временем.       Зак перевел взгляд на дядю Саймона и медленно моргнул.       — Папа, — просто сказал он, и дядя почему-то вздрогнул и распахнул шире глаза.       — Что, прости? — рассеянно усмехнулся он. — Я, кажется, не расслышал…       — Вы спросили, кто бил, — сказал Зак. — Папа бил. Ну, еще дядьки с базара подзатыльники давали, но то они со всеми так. И я успевал уворачиваться, — добавил зачем-то он.       — Ах, вот оно что, — потупился дядя и заиграл желваками.       Зак напрягся. Когда дяденьки так делают, могут после этого ударить. И надо быть настороже.       — И часто папа тебя бил? — снова посмотрел он на Зака, и тот вместо ответа кивнул, болтая ногами — стул высокий, Зак до пола не доставал. — Тебя это не очень беспокоит, да? — подался чуть вперед дядя.       Зак пожал плечом.       — А почему должно? Папа всегда такой, — ответил он. — Я ему не нравлюсь.       — Как ты можешь не нравится? — растерянно улыбнулся дядя. — Такой славный мальчуган…       — Папа меня байстрюком и ублюдком называет, — сказал Зак и зыркнул на стоящие на столе пироги. Дядя мигом заметил и пододвинул к нему блюдо. — Говорит, что я проклятый, и что надо было меня, как котенка, в бочонке утопить, — протянул он безразлично и потянулся к пирогам, но тут же одернул руку.       — Бери-бери, — подбодрил дядя и сам вложил в руку Зака пирог.       Зак испуганно уставился на него и часто заморгал.       — А вдруг испачкаю штаны?.. — поджал он губы и мелко задрожал.       — Не страшно, почистим, — уверенно произнес дядя. — У тебя теперь штанов много, не волнуйся, — заверил он, и Зак шмыгнул носом.       — Папа бы меня отлупил, если бы я испачкал штаны… — отрешенно произнес Зак.       — Здесь тебя никто лупить не будет, я обещаю, — очень серьезно сказал дядя.       — Почему? — спросил Зак. Дядя недоуменно нахмурился. — Папа говорит, что только поркой и нужно воспитывать таких сучих отродий, как я. День без порки — все равно, что без солнца, — повторил Зак то, что запомнил очень давно.       — Я не согласен с таким утверждением, — проговорил дядя с отвращением. — Ни с одним из утверждений твоего… — запнулся он и гневно раздул ноздри, — отца, — выцедил сквозь зубы. — Ты не отродье и не ублюдок, и никто никогда тебя больше не ударит.       — Мама тоже так сказала, — улыбнулся Зак и вгрызся в сладкое тесто.       Не пустой пирожок, с черникой!.. Как вкусно…       Зак аж глаза прикрыл от удовольствия.       — Нравится? — спросил дядя и погладил вдруг по голове. Зак сжался в первый миг, когда тяжелая, теплая ладонь опустилась на волосы, и жевать перестал, зыркнув на дядю с подозрением. Но тот печально улыбался и не выглядел злым.       — Очень, — ответил Зак. — Это самый вкусный пирожок в моей жизни, — заключил он, заглянув внутрь теста.       Начинка аж вываливалась наружу, так ее было много, и Зак поспешно начал слизывать ее с пальцев, чтобы не заляпать одежду.       — Это Нэнни приготовила, наша кухарка, — тепло произнес дядя. — Я попрошу, чтобы она всегда для тебя такие пекла.       — Не надо, — вздрогнул Зак, и дядя удивился. — Не обременяйте никого из-за меня, это же такой труд и такие растраты, — слезно произнес он.       — Это никого не обременит, — заверил дядя Саймон. — Нэнни любит готовить, ей это в радость. А еще она любит таких славных мальчиков, как ты, — ласково сказал он.       Зак задумался. Он видел Нэнни, Тед его с ней познакомил. Она добрая тетенька, улыбчивая. Сразу угостила его засахаренными орешками и сказала, чтобы приходил в любое время дня и ночи, если вдруг проголодается.       Наверное, она и правда любит детей и готовить.       Зак кивнул своим рассуждениям и продолжил жевать.       — Послушай, Захари, — деликатно обхватил дядя Саймон его плечи, и Зак замер. — Знаю, тебе непросто к такому привыкнуть, но ты здесь не в тягость. Здесь теперь — твой дом, и ты не должен переживать, что кого-то обременишь. Можешь просить все, что захочешь, пачкать одежду, ломать вещи, и никто тебя за это ругать не станет. Здесь ты — желанный, и я очень рад, что встретил тебя, — улыбнулся он, и Заку стало одновременно тепло и грустно, аж плакать захотелось.       Никто еще ему такого не говорил.       — Можно тебя кое о чем попросить? — поинтересовался дядя, и Зак с энтузиазмом закивал. — Расскажи мне о… маме, — дрогнувшим голосом сказал он. — Какая она?..       — Красивая, — широко улыбнулся Зак, и дядя повторил его улыбку, как зеркало. — Добрая. Заботливая. Работящая. Всегда почти работает, — заговорил он, вгрызаясь в пирожок, и снова начал болтать ногами. — Я с ней на работу ходил, она меня с папой наедине никогда не оставляла.       — А где мама работает? — осторожно спросил дядя.       — Летом — на полях, хлопок собирает, — ответил Зак. — Зимой — в публичном доме.       Дядя почему-то вздрогнул и на миг зажмурился.       — И ты всегда с ней там?.. — невнятно уточнил он.       — Да, на полях я ей всегда помогал, а в публичном доме сидел в комнате, где девушки между клиентами отдыхают. Я им рисовал картинки угольком, приносил попить или бегал за обедом — они мне всегда за это давали медяки и угощали конфетами, — гордо выпрямился Зак. — У них работа тяжелая, им надо помогать, — закивал он. — И я им нравился, они меня всегда благодарили и обнимали. А еще играли со мной в шахматы иногда. И учили считать деньги, — улыбнулся он, и дядя печально усмехнулся, покачав головой. — Мне там хорошо было, — пожал плечом Зак. — Там вкусно пахло, много красивых вещей и добрые девушки. Грустно было, только когда кого-то из них били клиенты, — сник Зак. — Я тогда лед приносил или за лекарем бегал. Иногда по волосам гладил, если просили. Марта и Зои всегда просили, — сказал Зак, вспоминая их лица. — Они говорили: Зак, милый, будь лапушкой и пожалей бедную пчелку. Ты один у нас настоящий мужчина в этом кодле разврата, только на тебя и можно положиться в трудную минуту, — воспроизвел он в точности то, что ему говорили, что его грело и давало чувство собственной значимости. — Публичный дом называется «Липовый цвет», а работниц называют пчелками, — зачем-то уточнил Зак, и дядя с пониманием кивнул. — Не понимаю, как можно бить девушек, они же такие красивые, добрые и хрупкие, — склонил он голову набок, вглядываясь в дядю Саймона в поисках ответа.       — Я тоже не понимаю, малыш, — вздохнул он.       — Я думал, все взрослые дяди бьют девушек, — пожал Зак плечом. — Папа бьет маму, — печально сказал он. — Я старался ее защищать, но не дорос еще, чтобы его остановить, — вздохнул он. — Думал, вот вырасту — и никогда ему больше не позволю так делать. Но я теперь здесь, а мама там… — окинул он просторную комнату тоскливым взглядом. — Мама сказала, что вернется ко мне, — опустил Зак голову. — Когда продавала меня. Сказала, что заберет Аду и вернется.       — Скучаешь по ней? — сжал плечо Зака дядя. Зак кивнул и шмыгнул носом. Снова плакать захотелось. — Я тоже… — выдохнул дядя и спешно добавил: — скучал бы на твоем месте. Она у тебя, кажется, хорошая.       — Самая лучшая! — вскинулся Зак. — Она рассказывает интересные истории, придумывает волшебные сказки, гладит по голове и обнимает крепко-крепко всегда. А еще — любит полевые цветы, рыбный пирог с картошкой, греться на солнышке на пригорке, заплетать ленты в волосы, гулять в ветренную погоду и наблюдать за птичками — хоть певчими, хоть перелетными, — улыбнулся Зак и набрал побольше воздуха под пристальным, теплым взглядом дяди. — Ей нравится напевать песню Лисинны, когда собирает хлопок, а по вечерам — слушать скрипку, на которой играет соседка Тарта, а еще — перечитывать старую книжку про подвиги Героя Меча, Первого рыцаря Единого короля, — тараторил он, желая рассказать побольше.       Будто, если озвучит все, что любит мама, она будет тут хотя бы немножко.       Дядя Саймон печально улыбался, кивая, и глаза его блестели так, словно слезами наливались. Или то Заку так казалось, потому что его собственные уже были на мокром месте.       — Знаешь, как мы поступим? — сказал дядя, сжав плечи Зака. — Я поеду и заберу твоих маму и сестру. Привезу сюда, чтобы ты не грустил и мог в любое время с ними видеться. Как на это смотришь?       — Правда? — просиял Зак. Дядя Саймон уверенно кивнул. — Это было бы здорово! — выдохнул он, уже представляя, как покажет маме эту красивую комнату и угостит пирогом с черникой…       — Саймон! — донеслось из коридора, и Зак сжался весь, а дядя тяжко вздохнул. — Саймон! — ближе, из дверного проема, и в него вплыла леди Фелисия. Скрестила руки на груди и недовольно фыркнула. — Опять со своим… приобретением развлекаешься? — поморщилась она презрительно. Зак вжал голову в плечи, а Саймон проскрипел зубами. — Давно пора отправить мальчишку в конюшни или еще куда. Найди работу своему рабу, раз уж притащил его в дом, да еще и выделил гостевые покои! — прикрикнула она, и Зак засобирался куда-то прятаться, но дядя его остановил.       Ободряюще улыбнулся и велел:       — Сиди здесь и кушай, никуда тебе идти не нужно. Это твоя комната, помнишь? Никто тебя из нее не может выгонять.       Зак растерянно кивнул.       — Саймон! — взвизгнула леди, и Зак скривился.       Противный же у нее голос… Она, пожалуй, единственная, кто Заку здесь не нравился.       — Фелисия, выйдем, — громыхнул дядя Саймон, поднимаясь на ноги и оборачиваясь. — Сейчас же.       — Рабы должны работать, а не рассиживаться на перинах! — негодовала она.       Дядя Саймон ухватил ее за предплечье и вывел в коридор.       — Он не раб, запомни раз и навсегда! — рявкнул он, и Зак опасливо вытянул шею, чтобы увидеть спину дяди. — Я взял мальчика на воспитание, и он будет расти, как полноправный член семьи, смирись с этим!       — Не будет отребье какой-то шлюхи расти рядом с моим сыном! — долетели отдаляющиеся слова леди, и Зак вздохнул, откусывая пирожок.       — Не смей так говорить! — рявкнул дядя так громко, что эхо полетело по всему коридору. — Это мой дом, и только мне решать, кто и как здесь будет жить!..       Зак не слышал дальнейшую перепалку, но ему это не очень-то было и интересно. Ясно одно: не все здесь ему рады, как уверял дядя. И от леди стоит держаться подальше…       Зак вздрогнул от резкого порыва ветра и поежился. Хлопнул себя по лбу и достал маленькую круглую свечку из кармана.       — Совсем забыл, — усмехнулся он и пристроил ее на постаменте у надгробия. Рядом с другими, оставленными им, оплавленными в лужицы воска.       Зак поджег гнет спичкой, и усыпальница озарилась теплым оранжевым светом.       — Так-то лучше, а то что мы сидим с тобой в темноте, как дурачье, — хмыкнул Зак и откинулся спиной на саркофаг. — Жаль, ты с мамой так и не познакомился, — протянул Зак, скрещивая ноги в лодыжках, а пальцы — в замок на коленях.       …Дядя Саймон слово сдержал и отправился в Делькор на следующий же день. Путь был неблизкий, и вернулся он аж через неделю.       Зак ждал его возвращения. Ждал маму.       Но дядя Саймон приехал поздней ночью, такой разбитый, что взглянуть на него было страшно. Зак испугался, всерьез испугался за его здоровье. Таким бледным он был, с пустым взглядом, покрасневшими и опухшими глазами.       И сбитыми в кровь кулаками.       Его всего колотило, да так, что зуб на зуб не попадал, и он очень долго молчал, часто и натужно дыша.       — Дядя Саймон! — переполошился Зак и дернул дядю за дорожный плащ. — Что с вами, дядя Саймон? — обхватил он теперь ладонь, дрожащую и холодную, и дядя опустил на него мутный, рассеянный взор. — Может, присядете? Принести что-то? Сбегать за лекарем? — тараторил взволнованно Зак, и дядя мотнул головой.       — Нет. Нет, ничего… не надо, — выдохнул он еле слышно и прикрыл веки, пошатываясь в дверях. — Спасибо.       — Что-то приключилось? — продолжил Зак расспросы, ведь дядино состояние его до ужаса пугало. — Болит что-то?       Дядя не ответил, поджав губы. Шагнул внутрь, уставился в пространство перед собой, не моргая, и просто… стоял. Посреди комнаты. В походном плаще, промокшем. Грязных сапогах. И с выражением таким страшным…       Зак такие только на похоронах наблюдал.       Так и не добившись от дяди никакого ответа, он закрыл дверь за его спиной, взял стул и поставил рядом с дядей. Залез на него и отстегнул тяжелый плащ — тот рухнул на пол с хлопком, от которого дядя вздрогнул и часто заморгал. И робко погладил дядю по голове.       — Захари… — выдохнул он еле слышно. — Спасибо.       — А где мама? — спросил Зак, стаскивая с дяди и куртку.       Дядя словно окаменел. Напрягся весь, и плечи его под Заковыми пальцами сперва поникли, а потом — задрожали.       — Мама… — всхлипнул он, и Заку холодно внутри стало от этого тона. — Мама, она… — снова начал дядя, но запнулся и заткнул рот рукой.       И замолчал, опять уставившись в пространство перед собой.       Зак слез со стула, начиная уж и сам дрожать, встал перед дядей и взял его за руку. Дернул пару раз, привлекая внимание, и дядя опустил на него полные слез глаза.       — Прости, малыш, — поморщился дядя, и сердце Зака начало так гулко стучать, будто вот-вот вылетит из груди. — Мама, она… теперь… с Богами, — выдавил из себя он, и его повело. — Она в лучшем мире. Прости, Захари, я не успел, — накрыл дядя лицо ладонями и сполз по стене, сотрясаясь всем телом.       Зак все понял. И словно умер внутри от горя.       Они вместе с дядей прорыдали до самого рассвета, крепко обнявшись. Дядя все повторял, чмокая то в висок, то в макушку: «Я должен был забрать ее раньше. Должен был… Зачем только послушал?.. Какой же я идиот, как же мог… Глупый старый гарлин, нет больше его птички… Трусливый слабак. Должен был настоять… Не склеить больше фарфор. Не собрать осколки…»       Зак не понимал большей половины того, что он лепетал, потому во что-то связное не мог сложить предложения…       Дядя Саймон очень был сердобольным. И очень хотел вернуть Заку маму. Вот его, видимо, так и расстроила ее внезапная кончина.       Очень внезапная… Люсьен говорил, что мать заболела, еще когда возвращалась из Сердинии, где оставила Зака. И за неделю сгорела от температуры. Денег на лекарства не было, ведь то, что она выручила за продажу Зака, пошло в уплату последнего платежа картежного долга, в который Люсьен же и влез по молодости и обязательства по которому повесил на маму.       Когда они с мамой поженились, у них был дом. Хороший, добротный. Маме в приданое дали десяток коз, корову и двадцать уток, Люсьен был перспективным кузнецом, скоро у них родилась Ада. Все вроде было хорошо.       А потом Люсьен пристрастился к бутылке и азартным играм. И проиграл сперва коз, потом корову, потому уток. Потом дом. Потом свою кузню вместе со всеми инструментами. Потом…       Потом проиграл и маму. Вернее, ночь с ней.       Зак передернул плечами, поморщившись.       Так началась ее «карьера» проститутки. Она отказывалась наотрез и гнала Люсьена прочь, но пришли кредиторы, забрали Аду и сказали, что, если мама не выполнит условий, которые заключил Люсьен, они Аду убьют.       Мама согласилась.       Люсьен просил прощения, даже на работу устроился. Заработал три копейки на тот барак, в котором они потом все жили — деревянная развалюха на отшибе с дырявой соломенной крышей, одной комнатой да сараем. И в один прекрасный вечер снова сел играть с твердым намерением выиграть кучу денег и вернуть все, что потерял.       Но по итогу вернулся он под утро с долгом в двадцать восемь тысяч скрифов, побитой рожей и путевкой для отработки долга в публичный дом.       Зак уж не знал, почему мама на это согласилась. Что ею двигало, почему не бросила этого вонючего неудачника, который, продолжая беспробудно пить, еще и колотить ее начал из ревности после смен в публичном доме, хотя сам же ее туда и засунул. Она говорила лишь, что Боги посылают нам испытания, с которыми нам суждено столкнуться, и что если бы не это, у нее не появился бы Зак, а Зак — лучшее, что было в ее жизни.       Зак догадывался, что Люсьен ему не родной отец. Об этом в Делькоре не судачил разве что немой Боб, рыбак — и то, только потому, что ему язык отрезали за оскорбление тамошнего лорда.       В деревушке с центром в публичном доме жизнь проституток — самая обсуждаемая тема.       Но мама просила не слушать кривотолки, и Зак не слушал. Да и Люсьен, кроме как обзывательств, никогда не говорил ничего подобного. Дал свою фамилию. И даже на людях звал его своим сыном. А дома потом лупил, как последнюю дворнягу.       Мама говорила: нет ничего важнее семьи. Но семья ничего ей не дала, кроме боли, долгов и разочарований.       И семья в лице Люсьена закопала маму в огороде, чтобы не тратиться на погребальную церемонию.       А ведь мама выплатила его долг. Весь, до последнего ксинта. И положила на его отработку почти пятнадцать лет жизни.       Имелись нехорошие подозрения, что никакой простуды с жаром и в помине не было, и умерла она так внезапно совсем по другой причине, но Зак не мог этого доказать. Люсьен не сознавался. Он вообще шелковый стал, как присосался к Заковым заработкам и обжился в его доме. Звал не иначе, как любимым сыном, и все прощения просил за побои.       Ада… Сестра пустоголовая, что та селедка, и ничерта не помнит из того периода жизни, хотя было ей тогда почти шестнадцать. Она и дома не шибко бывала — все по подругам да по постелям приезжих купцов скакала в надежде удачно выйти замуж. Но по итогу осталась старой девой, сидящей у Зака на шее.       Нет ничего важнее семьи…       Зак вздохнул. Для него нет ничего важнее Теда и дяди Саймона. Вот его семья.       — Я чего пришел-то, — усмехнулся Зак, шмыгая носом и утирая щеки. — Поболтать с тобой о делах сердечных. Ты, помню, все меня о них расспрашивал, — хмыкнул он и вытянул ноги, собирая штанами пыль. — Не поверишь, но я, наконец, остепенился. Влюбился… — протянул Зак с толикой грусти. — Не так, как в прошлый раз, она даже ответила мне взаимностью, — уточнил он и покачал головой с улыбкой. — Ее зовут Селеста, она из Сибекпорта, и дядя, — мечтательно возвел он глаза к потолку, — никого красивее я в жизни не встречал. Она не только красивая — она еще и умная, с чувством юмора, откровенная, храбрая, заботливая, работящая, отзывчивая… — Зак вздохнул. — И она сейчас закрылась от меня, а я совсем не знаю, что делать, — свесил он голову на грудь. — Там праздник, знаешь, — кивнул он на выход из усыпальницы. — День урожая. Впервые за десять лет. Тед молодец, устроил все как нельзя лучше. Ты бы им гордился, дядя, — искренне улыбнулся Зак. — Сколько он пережил, через что прошел… Но не скис. Старается, как может, тащит Край на своем горбу, и все у него получается. Не без трудностей, конечно, но ты не знаешь, что сотворила здесь Тереза, — поморщился он. — Тед отлично справляется. Прости, дядя, но даже ты так бы не смог, — хмыкнул он. — Вот я и думал, значит, позвать Селесту на праздник, растормошить ее, развеять. А она — ни в какую… Избегает меня. Стыдно ей, понимаешь, что ее бывший жених мне нос расквасил. Я ей и говорю — ничего дурного в том нет! — повысил голос Зак. — Всяко бывает, тем более… Я на ее стороне, конечно, но и мужика понять можно. Я бы на его месте тоже, пожалуй, психанул, если бы вот так встретил бывшую невесту, бросившую прямо у алтаря. Она тогда юная была, поторопилась с согласием на брак, да и передумала — тоже бывает, тем более нрав у нее очень свободолюбивый, а брак, как ни крути, это ответственность. Я ей все это объясняю, а она знай свое — прости да прости. И убегает. И избегает. Эх… — протянул Зак. — Вот и что мне с ней делать, скажи на милость? — фыркнул он. — Я уж думал замуж ее позвать, но с учетом обстоятельств вряд ли это хорошая идея, — проворчал он.       Сквозняк всколыхнул огонек свечи, и та зашипела, будто глухой смешок издала.       — Вот и я говорю — смех да и только, звать замуж после скандала с неудавшимся мужем и обвинительного прочухана от сестры этого мужа. Вряд ли она согласится. А то и воспримет, как издевку, — пробормотал Зак. — А я и кольцо уже купил, — полез он во внутренний карман, кряхтя в попытках выудить оттуда коробочку. — Гляди, какое, — открыл он крышку и поднес к свече — обрамленный золотыми завитками камень янтарного цвета отбросил блики на стены усыпальницы. — Ей пойдет. Она рыженькая — самое то к волосам, и на ее изящном пальчике должно сидеть, как влитое, — с теплотой улыбнулся Зак.       Сквозняк с серебристыми переливами дохну́л в лицо и прошелся по запястью, будто приласкал. Зак хмыкнул и сунул коробочку обратно в карман.       — Предложение откладывается — а как сейчас ее выдернуть из бездны самобичевания, я понятия не имею, — заключил Зак. — Думаешь, стоит дать ей время? — спросил он у тишины, наполненной шорохами и скрипом. Разумеется, никто ему не ответил, но тишина, как известно, знак согласия. — Наверное, так и поступлю. А то уж утомил ее своим вниманием, — кивнул Зак сам себе. — Да и рожа моя заживет как раз — Селесте, может, больно видеть мои красивые фиолетовые фингалы, — обвел он пальцем свое лицо и хмыкнул. — Глаз ей мозолить не будут. Она остынет. А там, глядишь, и разговор заладится… — задумчиво протянул Зак. — Я надеюсь, ты там, в Воронке, вино хлещешь, как воду, ходишь по божественным застольям и радуешься загробной жизни — а иначе зачем помирал? — напустил на себя задора Зак, взмахнув рукой. — Если ты там не почиваешь с миром, весело и беззаботно, я тебе зад надеру, как откинусь, понял? — пригрозил он надгробию, и снова окутало ласковой серебристой прохладой. — То-то же, — усмехнулся Зак. — Слушай, я ж сплетни тебе не пересказал! Ничего интереснее плена у пиратов, конечно, я тебе не поведаю, но слыхал я, что Джош, конюх, обрюхатил одну из служанок…       Зак продолжал болтать, пересказывая все, что только слышал за последнюю неделю. Пламя на свечке трепетало, будто реагировало на оседающие в пыли слова и возгласы. Ветерок кружил по усыпальнице, взметая опавшие листья, что занесло с улицы — они задорно шуршали, кружась по каменному полу. А серебристая дымка, витающая вокруг надгробия, то озарялась ярче, то тускло переливалась в полумраке, оседая на Заке крошечными песчинками.       А снаружи уже доносились разжиженные эхом отдаленные звуки праздника.

Теодор

      Ночь укутала мягким пологом и побережье, и улочки, и площадь. Солнце закатилось за водную гладь, отдало бразды правления мраку. Но его чернила рассеивались языками костров, огоньками свечей, сверканием факелов. Яркая, теплая, оранжевая ночь звучала сотнями голосов, музыкой и топотом ног, уже пустившихся в пляс.       Тед наблюдал за гуляниями, прислонившись плечом к столбу, и потягивал горячее пряное вино. Мимолетно улыбался, глядя, как толпы водят хороводы, разбиваются на стайки для игр, отделяются кучками, чтобы поуправляться в стрельбе по мишеням, или отходят к столам, чтобы подкрепиться и выпить.       Хороший вечер. Приятный, торжественный. С привкусом горечи после вспышки почти что истерики днем, но она поулеглась, оставив по себе шероховатую тоску, и Тед пытался не омрачать долгожданный праздник грустью о несбыточном.       Почему-то сейчас вспоминался самый первый День урожая на памяти Теда. Ему тогда было, пожалуй, года три или четыре, и помнил он немного — в основном обстановку, настроение, собственный восторг и отцовское объятие, ведь почти все время просидел у него на руках. Мать — совсем мельком, она блуждала где-то на фоне, переговариваясь с дамами, и частью события для Теда так и не стала.       Зато им стал дед наравне с отцом. И Нэнни, которая тогда сопровождала няню, кажется, Бетси — няня толком не трудилась, ведь отец взял заботы по присмотру и развлечению сына всецело на себя. Как и обычно.       Дед Роберт — Высокий лорд, отдавший бразды правления сыну, Саймону, по достижению им совершеннолетия и после женитьбы, как это и принято — оставался первейшим советником, надзирателем, унижателем и восхвалителем в одном лице. Наставлял и помогал на каждом шагу, но деду не доставало ни мягкости, ни терпения, потому и словестные тумаки не заставляли себя долго ждать. И пока дед еще был ходячим, ходил он за отцом по пятам регулярно.       Потом слег. И протянул недолго, не в силах терпеть собственную слабость от прикованности к кровати.       Но в тот день дед был еще полон сил, и водил Теда бросать камешки и дротики по мишеням, угощал леденцами, и даже дал попробовать сладкой медовухи.       Дед от отца отличался строгим нравом, резкостью в выражениях и реакциях, жесткой рукой и таким же характером, но, покуда Тед был мал, дед был просто дедом, которому нравилось проводить время с внуком, пусть и по-своему.       Это отец за сердце хватался, стоило упасть с дерева или расшибить коленку. А дед громыхал: Не ной, шрамы украшают мужчину! Ногу не сломал? Значит, можешь встать и идти!       И Тед вставал и шел. А дед хохотал до колик, стоило под его строгим надзором разбить мячом окно или сбить из рогатки грушу с ветки.       Вот что он уважал и за что хвалил. За дерзость, силу и характер. А мягкость считал неуместной мужчине, а тем более — лорду, слабостью.       И Тед очень хорошо запомнил, как дед водил его за руку по сугубо мальчиковым развлечениям в тот памятный День урожая. И все увещевал:       «Отец твой слишком мягкий. Погляди только, как распинается перед каждым ремесленником. Негоже для лорда быть на короткой ноге с народом — рано или поздно на голову вылезут и пятки свесят. Править надобно справедливо, по чести, но железной рукой, Теодор, попомни мое слово. А иначе уважения не заслужишь. Батюшка твой может себе позволить мягкость, потому что получил вымуштрованную мною власть и таких же подданных. Но если при нем размякнут все — от селян до чиновников — твердая рука снова пригодится, чтобы в стойло всех вернуть и навести порядок. Иначе никак, Теодор. Иначе никак…»       Раньше Тед считал их не то чтобы неправильными, но слишком заскорузлыми, устаревшими. Верил, что сила в мягкости, доверии и в умении быть с народом, а не над ним.       Но, возможно, была в них и доля мудрости… Особенно с оглядкой на все недавние события.       Как балансировать между мягкостью и жесткостью, Тед пока не представлял, но пытался осмыслить подобный баланс, ведь одно дело — быть лордом процветающих земель, и совсем другое — руин, которые только предстоит поднять из пепла.       «То только кажется так, Теодор, что, раз пшеница всходит, значит, достаточно ее поливать и не мешать ей расти. Нет, мой мальчик. Какими бы обширными и богатыми ни были земли, прежде чем что-то на них вырастить, нужно прополоть сорняки и удобрить почву. Легко рассуждать о хорошем урожае, когда кто-то до тебя обработал землю и предоставил ее тебе в пользование. Но на самом деле понимаешь, каково это, лишь столкнувшись с голодным годом», — любил говаривать дед Роберт, и Тед все чаще обращался мысленно к его наставлениям, а не к отцовским.       Раньше Теду и в голову бы не пришло рассуждать подобным образом. Сейчас же казалось, что подобный подход если не правильный, то имеющий место быть.       Ему нужна новая модель власти. Стратегия эффективной политики, даже если не всем она по нраву. Главное, чтобы работало.       Реджина как-то сказала: «Делай, как считаешь нужным, без оглядки на народ. Рано или поздно они поймут, что ты действуешь для их блага».       Что же, если для этого блага доведется вооружиться наставлениями деда Роберта, Тед это сделает.       Потому что отцовские как-то не работают в текущих обстоятельствах.       Отец учил: «Настоящая сила в дипломатии, умении искать компромисс и поддержке народа, любовь и уважение которого нужно еще заслужить добрыми делами».       Что же, ни любовь, ни уважение народа не помогли отцу противостоять нападкам Джонатана Мейна. А дипломатия, за которую отец так ратовал, не спасла его от жестокой расправы и страшной смерти.       Дед же любил повторять следующее:       «Мягкость — это роскошь, которую может позволить себе только тот, кто не ковал железо и не закалял сталь. Когда тебе вручают меч, только тебе решать, убивать им или даровать милость. Но тебе дан этот выбор тем, кто этот меч вложил в твою ладонь. И кто знает, каково это — опускать его на чью-то шею».       Если так подумать, то действительно: есть большая разница между тем, кто ковал меч и орудовал им, наводя порядок, и тем, кому этот меч вручили и предоставили выбор, как им распоряжаться.       Когда все непослушание, злыдни, козни и предательство были высечены этим мечом, можно побыть и великодушным дипломатом.       Когда земля удобрена и обработана до тебя, можно выращивать пшеницу без оглядки на сорняки.       Когда уважение народа достигалось прежде страхом, можно побыть ему другом на контрасте.       Но когда все благополучие разрушено, земля разорена, уважение утрачено, а меч в руках поржавел… Дипломатия приводит лишь к тому, что тебе плюют в спину твои же люди.       Это Тед осознал очень хорошо.       Всем не угодишь, и пытаться быть другом и искать компромисс — задача неблагодарная, когда нет уважения.       В одном дед с отцом правы: уважение народа нужно заслужить. Но вот какими методами… Придется Теду выводить собственный.       Меч теперь в его руках.       — Милорд, — послышались переливы любимого голоса сквозь шум и гам, и Тед моргнул, выныривая из своих размышлений.       Реджина стояла чуть осторонь и рассматривала его с ласковым, но пристрастием.       Вместо ответа Тед улыбнулся и склонил голову, не отводя глаз.       По имени обратиться не рискнул среди толпы, но от положенного «мисс Блер» оскомина взяла.       — Как самочувствие? — поинтересовалась Реджина. — Вы днем будто… сам не свой были, — осторожно предположила она и подшагнула чуть ближе.       Тед мимолетно скользнул по ее ладони и мягко сжал, загораживая этот жест полой плаща.       — Ничего дурного, всего лишь волнение и занятость, — отозвался он, утопая в переливах изумрудной зелени глаз.       Слукавил. Но не сознаваться же, что именно его так выбило из колеи?.. Глупости это.       Да и слукавил он лишь наполовину. Волнение и занятость таки имели место быть.       — Предположим, что я вам поверила, — протянула Реджина, изогнув бровь, и Тед не сдержал смешка. — Отчего же теперь стоите здесь в гордом одиночестве? Праздник в разгаре, — оглянулась она на танцующую толпу.       Музыканты сменяли ритм и переходили на задорные мотивы молотилки, и Тед хитро прищурился.       — А и правда, — хмыкнул он. — Пора присоединиться к празднованию. Составите компанию? — протянул Тед ладонь теперь открыто и кивнул на площадку для танцев, где юрбились запыханные, раскрасневшиеся люди.       Реджина удивленно моргнула и несколько растерялась.       — Боюсь, идея такая себе. Я отвратительно танцую, — поведала она заговорщицким шепотом, подавшись вперед, и Тед расплылся в довольстве.       — Да тут особые навыки и не нужны, — кивнул он на начинающих притопывать на месте людей. — Топай да хлопай, а дальше разберемся.       — Ну если я отдавлю кому-то ноги… — закатила глаза Реджина, и Тед со смешком увлек ее за собой. — Это будет ваша вина! — добавила она задорно, но последовала за ним.       По пути в колени кто-то врезался, и Тед подхватил на руки виновницу столкновения: Лиззи, румяная и улыбчивая, радостно вскрикнула и расхохоталась.       — Составите компанию в танце, юная мисс? — хмыкнул Тед. — Это куда безопаснее, чем сносить людей с ног.       — Конечно, милорд! — довольно провозгласила Лиззи и обвила его шею.       Тед бодро направился вперед с Лиз на руках и Реджиной, следовавшей по пятам. Узрел чету Долберон и пробился к ним, оминая толпы и перекрикивая их нестройный хор:       — Милорд Коннор, миледи Адриана, — позвал он. — Составите компанию? Сто лет не плясал!       Гости переглянулись с улыбками, почти синхронно пожали плечами и отставили напитки. Адриана передала Николь, хлопающую в ладоши, няне, — впервые за все время их здесь пребывания, — и супруги, взявшись за руки, вышли навстречу танцующим.       Тед поставил Лиз, и та мигом заняла позицию перед Тедом в шеренге женщин. В молотилке мужчины выстраивались в один ряд, дамы — в другой, и тот, кто напротив, становился партнером по танцу, но лишь номинально — по ходу дела партнеры сменялись, да и соприкасаться с ними нужды никакой не было.       Молотилка — групповой танец, не парный. И очень динамичный. Так что романтики в нем не больше, чем в мордобое, который, к слову, на Сайковом боевище тоже был в самом разгаре — дружественный, разумеется.       Заиграли активнее флейты и тромбоны, скрипка взяла лидирующую позицию задорным мотивом, загрохотали барабаны, и толпа принялась отбивать ритм правой ногой. Когда мелодия чуть сменилась, добавились хлопки в ладони. Три притопа, два прихлопа, круг вокруг своей оси и смена позиции с тем, кто справа. Танец завихрился радостными возгласами, и Тед, давным-давно не плясавший, вспомнил движения моментально, будто не покидал танцевальной площадки, да и вообще не выпадал из жизни на десять лет.       Круг, еще круг, и мелодия зазвенела новыми переливами — теперь хлопки с притопами чередовались один за другим среди мужчин, а дамы с подскоком крутились вокруг своей оси. Три оборота — и пары сходятся к центру, хлопают у плеч друг друга, затем бьют по рукам и расходятся, чтобы повторить первый элемент танца.       Ничего хитрого и мудреного, и от того легкость завладела как головой, так и телом. Приятный жар и легкое напряжение в мышцах от активных движений выметали прочь все переживания, и оставались только музыка, задор и веселые лица вокруг, отчего на собственном расцвела широкая, искренняя улыбка.       Тед расстегнул и отбросил плащ, как поступали многие участники танца: и от духоты, и чтобы не сковывало движений. Кружась и хлопая, Тед забывал обо всем, хоть ненадолго, и маячащая в зоне досягаемости Реджина, раскрасневшаяся и хохочущая, только усиливала взлетевшее ввысь беззаботное настроение.       Следующая смена мотива — и мужчины рухнули на одно колено в ряд, громко хлопая, пока дамы, приподняв юбки, кружились, сменяли одна другую и отбивали ритм то носками, то пятками, и на тот короткий миг, что перед Тедом оказалась Реджина, он не мыслил себя от счастья.       Каким же ярким и острым оно может быть, пусть даже и в быстротечных мелочах.       Платье нежно-зеленого цвета струилось по тонкому стану, оттеняло задорные глаза, чуть прищуренные от хитрой улыбки. Тед растворялся в моменте, любуясь самой прекрасной женщиной на всей Тверди. Волнистые пряди распущенной по плечам и растрепанной танцем прически то и дело взметались в воздух, скользили по щекам и шее, искрили золотом в отсветах огней, и, завороженный, Тед не мог оторвать от нее влюбленного взора. Но пришлось идти на подмогу, когда Реджина запнулась, запутавшись в юбках, и чуть не рухнула — Тед подхватил со смехом, прежде чем отпустить на новый круг танца, и это короткое привселюдное объятие показалось вполне себе законным и безопасным.       — Простите, милорд, я абсолютно неуклюжая! — воскликнула, хохоча, Реджина, и Тед отозвался смехом и кивком.       Теперь перед ним кружилась Лиззи, сияющая, как горный хрусталь в своих новых платках. На смену ей пришла миледи Адриана, на диво уверенная и умелая в таком простецком танце. Потом — купчиха, служанка, помощница швеи, жена трактирщика… Еще несколько малознакомых лиц, и — миледи Айлин. Тед удивленно охнул.       — Не ожидал вас здесь увидеть, миледи! — воскликнул он, перекрикивая музыку.       — А мне захотелось тряхнуть стариной! — отозвалась Айлин, заправски отбивая ритм пятками так, что аж пыль столбом поднялась.       Прелесть и волшебство народных гуляний, в том числе — подобных работничьих танцев, — в единении и стриании грани неравенства социальных слоев. Хотя бы пока играет музыка.       Здесь леди пляшут бок о бок с прислугой, лорды с мастерами, если пожелают, и все равны в движениях, дыхании и общем веселье.       Когда вереница дам закончилась и музыка стихла, поднялся гром апплодисментов, возгласов и улюлюканья — так все благодарили друг друга. И, не успев толком отдышаться, захлопали активнее — музыканты заиграли кадриль, и прежде, чем кто успел отойти в сторону, женщины со смешками и хихиканьем вернулись в строй напротив мужчин, и новый танец начался.       Тед поспешно закатал рукава до локтей — как раз вовремя, чтобы принять первую партнершу по танцу. Кадриль предполагает частично парную динамику: пары формируются крест накрест, подхватывая друг друга за руки. Дополнительно, мужчина даму — за талию, дама мужчину — за плечо, и грациозно, но бодро и почти вприпрыжку проходятся вдоль шеренги остальных участников, которые в это время им хлопают, в обе стороны, пока не вернутся на изначальную позицию.       Тед успел перетанцевать со всеми, прежде чем выдохся и взмок окончательно, и столкнулся с Реджиной в самом конце, едва успев завершить элемент до стихания музыки. И совсем не желал выпускать ее из рук.       — Не так уж и отвратительно вы танцуете, — выдохнул он запыханно, глотая воздух и задерживая Реджину в танцевальной позиции.       — Вам просто повезло, милорд, — отозвалась задорно она, встряхивая копной тяжелых от влаги волос. — Милорду Коннору я отдавила, кажется, обе ноги, — рассмеялась она, и Тед тоже не сдержал смешка.       — Не думаю, что он на вас за это сердится, — хмыкнул он.       — Он мне показался очень добрым и благородным, и не стал нарекать на мои ужасные навыки. Наоборот, поддержал, — покачала головой Реджина. — Но я сказала, что это вы вынудили меня танцевать и поставили тем самым под угрозу ноги всех присутствующих, так что с вас и спрос, — отступила она, сжав мимолетно ладонь Теда, и он поклонился, не отводя глаз.       — Оно того стоило, — произнес он с улыбкой. — Благодарю за танец! — бросил, разворачиваясь, и направился к столу, промочить чем-то горло.       Реджина упорхнула с Лиззи, о чем-то переговариваясь, а Тед приблизился к Коннору, который пытался отдышаться и хлебал вино в попытке утолить жажду, в чем Тед и составил ему компанию.       — Давненько я так не выматывался! — воскликнул с улыбкой Коннор, опираясь кулаком о стол. — Безжалостные у вас музыканты, скажу я вам — кадриль после молотилки… Это ж какое здоровье иметь надо! — посмеиваясь, покачал он головой.       — Но вы справились на ура, милорд, — хлопнул его Тед по плечу. — И даже мои кости не ссыпались в ботинки, чему я несказанно рад, — хохотнул он, залпом опрокидывая в себя разбавленную медовуху.       — Не прибедняйтесь, вы молоды и полны сил, — взмахнул рукой Коннор.       — Но, увы, не столь полон здоровья, — хмыкнул Тед. — Хотя это дело поправимое.       — Вот это другой разговор, — закивал Коннор. — Как говаривает мой батюшка, долгого ему здравия: пока тебя не заматывают в саван и не готовят тебе погребальный костер — все поправимо.       — Мудрые слова, — усмехнулся Тед. — А мой дед говаривал: вот помру — там и отдохну, а пока ноги ходят — надо работать. Не совсем в ту степь, но… Он у меня мотивацией поэтической не обременялся, — обронил Тед, опираясь бедром о щедро накрытый стол.       — Тоже мудрые слова, — согласился Коннор. — Оттого и работящие все у вас — трудиться приучены Высоким лордом.       — Это точно, — хмыкнул Тед и оглядел народ быстрым, гордым взглядом.       Действительно, так же, как люди весело гуляют, так же и вдохновленно работают, и пример, который подавал дед Роберт, принес свои плоды. И подданным, и отцу с Тедом.       Пока ноги ходят — надо работать. Пока тебя не заматывают в саван — все поправимо. И две схлестнувшиеся истины из разных мировоззрений слились воедино воодушевляющим напутствием на тот путь, который еще только доведется пройти.       Тед отыскал взором Реджину, и на душе стало еще теплее. Она щебетала о чем-то с леди Адрианой, и ее присутствие рядом придавало сил и уверенности в том, что он справится. Со всем справится. По-своему, и как бы то ни было, будет это правильно.

Реджина

      — …Я чуть не рухнула, закружившись — куда уж более неловко! — прыснула Реджина, прижимая прохладный кубок к горящим щекам.       — Да ладно вам, никто того не заметил, — рассмеялась Адриана, расправляя складки бордового нынче платья.       — Ваш супруг, боюсь, заметил, — скосила на нее взгляд Реджина и отпила вина. — Это ж надо было — среди всех присутствующих оттоптать ноги именно лорду, да еще и важному гостю Края!.. — стыдливо накрыла она глаза ладонью.       — Не принимайте близко к сердцу, Коннор в свое время и мне ноги оттаптывал — с медленными танцами он справлялся всегда, а в быстрых смыслил мало, — хмыкнула Адриана. — Я его еще и учила, особенно — подобным молотилке. Такие на балах пляшут редко, — заметила она со смешком.       — А вы очень и очень виртуозны, миледи, — улыбнулась Реджина. — Блистали ярче всех чувством ритма и грациозностью движений…       — Ну что вы, не смущайте, — очаровательно зарделась Адриана. — Молотилка — самый простецкий из всех танцев, там блистать совсем не сложно…       — И тем не менее, не всем он под силу! — возразила Реджина. — В моих краях подобные вообще не танцевали, но я ни в каких не разбираюсь, так что оправдание слабенькое, — усмехнулась она.       — На моей родине земледелием промышляет каждый второй. В основном хлопок выращивают, но и зерновые — не редкость, так что работничьи танцы крайне распространены, — пояснила Адриана. — Да и плясать я всегда любила. Это самое интересное из всех доступных для девиц занятий. Вышивать крестиком уж точно не мое, — покачала она головой.       — Насчет вышивки согласна, но вот танцы интересными я никогда не находила, — обронила Реджина, осушая кубок до дна. — Потому толком не научилась, о чем теперь сожалею.       — А чем же вы коротали время в свободные от учебы и работы дни юности? — поинтересовалась Адриана, и Реджина хитро улыбнулась.       — Могу продемонстрировать, — протянула она, оглянувшись на другой край площадки. Бурлящий в венах задор после танца и хмель от вина подбивали на дурачества, и так хотелось расслабиться хоть на один вечер, что Реджина готова была им поддаться. — Хотите, миледи?       Особенно в такой приятной компании.       Миледи Адриана страннейшим образом располагала к себе, хотя Реджина знала ее всего ничего, и в целом всегда проще сходилась в дружбе с мальчишками, чем с представительницами своего пола.       — Еще спрашиваете? Разумеется! — воскликнула Адриана, и Реджина поманила ее за собой.       К Сайку и его боевищу.       Адриана взяла Реджину под руку, и вместе они прошествовали мимо лордов Теодора и Коннора, хихикая, как девчонки, пока те провожали их недоуменными взглядами.       Остановившись у стойки с оружием, Реджина придирчиво окинула взглядом имеющиеся экземпляры и прицокнула языком. Тут же в поле зрения появился Сайк и низко поклонился.       — Дамы желают попытать удачу?       — Дамы желают развлечься, а если в процессе благоволит удача — будет вдвойне хорошо, — отозвалась Реджина и переглянулась с леди Адрианой — та закивала с хитрой улыбкой. — Это все луки, что у вас имеются?       Сайк недоуменно моргнул, но вскоре расплылся в довольстве. Азарт в нем взял верх, как бывало и прежде, и Реджина узрела искорку озорства в его темном взгляде.       — А чем вам эти не по нраву, мисс Блер? — отозвался он. — Недостаточно красивые?       Реджина громко фыркнула.       — Недостаточно отлаженные под мои рост и комплекцию, но так и быть, — скользнула она вниманием по рукояткам. И остановилась на светлом дереве с декоративной резьбой, длиной примерно в два ее локтя. — Давайте этот.       — А вы смыслите в луках, мисс Блер. Неужто лекарей обучают владению оружием? — хмыкнул Сайк, подавая лук и колчан со стрелами.       — Надо же как-то буйных пациентов вразумлять, — ехидно обронила она, и Адриана рядом прыснула.       — Не советую насмехаться над женщиной, когда у нее в руках оружие, — обронила Адриана и подхватила со стойки кинжал.       Сайк разулыбался еще шире.       — Чем это вы занимаетесь, дамы? — послышался со спины голос Теда, и Реджина обернулась с улыбкой.       — Реджина предлагает альтернативу танцам, — отозвалась Адриана, которую уже заключил в объятия Коннор. — И мне она ой как по нраву!       — Какая занимательная альтернатива, — хмыкнул Тед, и Реджина загорелась новым витком азарта.       — Милорд, — позвала она, вздернув подбородок. — Вы вынудили меня плясать, так будьте любезны теперь ответить за свои проступки небольшим поединком, — указала Реджина на мишень.       Тед подавился смешком и покачал головой.       — Я отвратительно стреляю, — обронил он.       — А я отвратительно танцую, — парировала Реджина. — И здесь, как и в танцах, нет ничего особо хитрого.       — Давайте, милорд, — подначил Сайк. — Я вам даже дам хороший лук, а не с послабленной тетивой, как во времена вашего обучения, — оскалился он, и Тед со смешком закатил глаза.       — Ладно уж, уболтали, — хмыкнул он. — Давай свой лук, — махнул он Сайку, и тот охотно вручил Теду оружие. — Дамы вперед, — галантно отступил он, стрельнув заинтересованным взглядом.       Реджина уперла кулак в бедро, хмыкнув со скепсисом.       — Нет уж, давайте сперва вы, — возразила она. — Негоже лезть впереди лорда.       — Как скажешь… — запнулся он, — …те. Как скажете, — быстро поправил себя Тед и занял позицию.       Реджина отметила, что он снова неправильно отводит плечо, как и в юности, но вмешиваться не стала. Проследила за полетом стрелы и мимолетно порадовалась, что она угодила почти что в центр мишени.       Почти что.       И все же, как шел Теду лук… Любое оружие, разумеется, ему шло, но с милым сердцу луком, сосредоточенным видом, широкой стойкой Тед выглядел… Великолепно.       Краше разве только с мечом и без рубахи.       Встряхнув волосами и отогнав волнительное воспоминание, Реджина заняла место Теда и глубоко вдохнула.       Давно же она не стреляла!.. Аж приятная дрожь одолела.       Скосив глаза, Реджина мельком поймала взгляд леди Адрианы, что переводила его с Реджины на Теда и обратно с загадочной улыбкой, и слегка зарделась. Но быстро отмахнулась от не успевших толком сформироваться переживаний.       Сейчас время для развлечений, не волнений.       Расправив плечи, Реджина расставила пошире ноги, занимая устойчивую позицию. Выудила стрелу из колчана и подняла рукоять, накладывая древко на тетиву по ходу движения.       Руки сами помнили, как себя вести с привычным оружием. И скользили грациозно практически без усилий.       Прикрыв один глаз, Реджина прицелилась, оттягивая тетиву к плечу, и тут же выпустила стрелу, не мешкая: та вонзилась в самый центр мишени.       — Ну ничего себе!       — Вау!       — Как здорово! — послышалось со всех сторон, и Реджина с улыбкой обернулась.       Приятно грели признание и восхищение ее увлечением.       — Одно попадание может быть и удачным совпадением, — хмыкнул нахально Сайк. — Как насчет трех из трех?       Подначивал, подлец. Он прекрасно видел мастерство в каждом движении, но страшно любил подбивать на новые свершения классическим приемом на «слабо». Реджина ухмыльнулась, взглянув на него исподлобья, и не глядя пустила еще три стрелы — каждая попала в центр. Сайк одобрительно закивал.       Под гром аплодисментов Реджина двинулась вдоль мишеней боком и выстрелила точно в красную зону каждой, не сбавляя шага. И заметила краем глаза движение: Сайк подбросил яблоко. И оно в мгновение ока оказалось пришпилено к древесине рядом с предыдущей стрелой.       — Вот это я понимаю, — похлопал Сайк. — Вы будто с луком в руках родились, как те воительницы из легенд! Не завидую вашим буйным пациентам.       — Я всего лишь сбегала с танцев на стрельбище, — хмыкнула Реджина, возвращая колчан Сайку.       И тут в воздухе просвистела сталь, и послышался глухой треск древесины: чей-то кинжал на соседней мишени пронзил центр насквозь.       Реджина оглянулась — Адриана потирала руки и, поймав ее взгляд, пожала плечами:       — Я тоже не танцами одними развлекалась, — мило улыбнулась она. — Перебьешь мой результат? — ткнула она мужа локтем в бок, и тот чмокнул ее в щеку с улыбкой:       — Не рискну, даже если бы и захотел, — отозвался Коннор. — Это твой триумф, родная…       — А вам опасно попадать под горячую руку, — тихо произнес Тед с хитрым прищуром, и Реджина хмыкнула:       — Вы даже не представляете, насколько.       — На самом деле, могу представить, — притворно нахмурился он и мимолетно потер щеку, намекая на не столь давнюю пощечину.       — Милорд, не ворошите былое, — проворчала Реджина, уступая место новым охочим попытать свои силы. — Я за тот случай просила прощения.       — И, покуда я вас простил, могу припоминать как небольшую издевку, — понизил он тон с улыбкой.       — Коварный вы, милорд, — прицокнула Реджина языком.       — Вы даже не представляете, насколько, — вернул он ее же слова. — И насколько вы меня взволновали столь неожиданным талантом, тоже не представляете, — пропел будоражашим полушепотом, склонившись к уху, и тут же отстранился на безопасное расстояние с коварной улыбкой. — Позже продемонстрирую, — невинным тоном обронил Тед, и Реджина вспыхнула.       И пожалела, что здесь столько народу и что нельзя хотя бы поцелуем раздразнить этого довольного донельзя подстрекателя.       — Буду ждать с нетерпением, — протянула она томно и отбросила волосы за спину манерным движением. — Милорд, — присела в реверансе, глядя многозначительно из-под ресниц, и вспыхнул теперь уже Тед.       А Реджина, пряча торжествующую улыбку, неспешно зашагала к центру площадки, покачивая бедрами, и затылком чуяла на себе пристальный, голодный взгляд Теда.       Уж скоро будут разжигать большой костер для чучела неурожая. Не хотелось бы пропустить столь весомое действо.

Сердиния. Владения клана Норейн

Ричард

      Город спал. Только в порту бурлила жизнь — пьяные матросы горазды горланить песни в любое время дня и ночи, а их всегда здесь с избытком, как и торговых судов — хоть галер, хоть бригантин, хоть баркасов.       Публичные дома распространяли флер благовоний, дорогого алкоголя и похоти на всю округу, и доносящиеся из их недр смешки, стоны и шлепки витали в сырой прохладе, щекоча и будоража собственное желание, струящееся горячими потоками по охладевшим венам.       Рич чувствовал себя холодным, застывшим. А тягу к женскому телу — инородным теплом, способным обогреть и вернуть ощущение целостности, жизни. Ощущение… Себя.       И тянуло его к вполне конкретной женщине, что пряталась от него уже не первый день.       Непонимание происходящего раздражало. Марика, конечно, обет верности ему не давала, но и поводов считать, что несколько их страстных, горячих и бурных ночей не значат ничего и остались в прошлом — тоже, и Рич хотел хотя бы выяснить, что между ними происходит, и происходит ли вообще.       После того, как вытрахает из нее стоны и звучание собственного имени, разумеется.       Дом Марики, темный и мрачный этой хмурой ночью, уже замаячил на горизонте, и резким порывом ветра принес острый запах. Женский, узнаваемый, солоноватый с нотками горечи.       Так пахнет только она. И именно ее Рич хочет сейчас, как никого и никогда.       Как награду. Как тепло. Как спасение.       Бесшумной тенью скользнув мимо плотно занавешенных окон, Рич постучал. Ответа не последовало.       Сощурившись, он начал нервничать. Не взволнованно, но злобно: раздражение от игнорирования возрастало с каждой минутой ожидания.       Рич постучал еще. И, фыркнув в нетерпении, выбил дверь. Терпение — то, чем он ныне не обладал от слова совсем. Хиленький замок поддался с визгом от одного толчка плеча по створкам.       — Марика! — позвал он, окидывая взглядом помещение.       Пустое и холодное. Как и сам Рич.       — Выходи, — выцедил сквозь зубы он, сжимая и разжимая кулаки. — Выходи и поговори со мной, — прошипел в тишину и двинулся вперед, оглядывая с придирчивым пристрастием каждый угол.       Словно она могла слиться со стеной, притаиться во мраке, припрятаться в темном углу, и нужно успеть выхватить малейшую тень движения, чтобы поймать.       Но чуял: ее здесь нет. И давно не было. Ее запах, возбуждающий на грани припадка похоти, остыл. Словно ошметками взялся, как окна — изморозью.       Очаг пустой и серый, по комнатам гулял сквозняк, и все убрано настолько дотошно, что очевидно: после уборки здесь не ступала нога человека.       Сбежала? Исчезла? Бросила ремесло всего лишь, чтобы бросить Рича?..       Рич оскалился, яростно пнув стул.       От него не сбежит. Не спрячется. Он найдет ее и вытрясет из нее правду. Не позволит больше бросить себя без причин и объяснений. Хватило Селесты.       Вышагнув в ночь, Рич захлопнул дверь и присвистнул: спустя несколько минут послышался шорох крыльев.       Фукс пикировал на выставленную вперед руку, но в последний момент будто споткнулся о воздух и шарахнулся в сторону.       — Ты чего? — хмуро спросил Рич и применил силу, чтобы вынудить птицу сесть себе на предплечье.       Фукс явно нервничал. Хохлился, взъерошивал перья, перетаптывался и впивался когтями в кожу, недовольно ухая. И поклевывал беспокойно просочившуюся буро-зеленой жижей перевязь.       — Оставь, — приказал Рич, и Фукс сжался, словно от боли, покачнувшись. А ночь озарилась зеленоватой дымкой. Рич мимоходом окинул это странное сияние, будто от него же исходящее, и тут же отмел как неважное. И сунул филину найденную в доме ленту Марики. — Ищи, — выплюнул он раздраженно, и Фукс сорвался в воздух, хлопая крыльями.       Рич последовал за ним, поигрывая желваками.       Он ее найдет. И очень скоро. И лучше, чтобы у нее была весомая причина для этих идиотских игр в прятки.       А иначе… Пусть пеняет на себя.