XLVIII. Принятие неизбежного

Большой Край. Владения клана Феникса

Теодор

      В замке — тихо и пусто. Тед вернулся с полей первым, разрубив надвое ночь своим галопом. Шипение факелов, бег горячей воды в стенах, потрескивание очагов укутало теплом, будто теплую перину на плечи набросили. И Тед уперся ладонью в стену, впитывая это тепло каждым нервным окончанием.       Дом. Единственный, любимый и неповторимый.       Тяжесть навалилась на каждую мышцу, тремором разнеслась по всем костям. Тед прикрыл веки, выравнивая дыхание, и осязал родство с каждым камнем в кладке, каждым дуновением ветерка, каждым шорохом и отблеском пламени.       Огонь. Каким же разным он может быть…       Тед поднял дрожащую от усталости руку и взглянул на свои пальцы, покрытые копотью. Кажется, что узор на каждой подушечке стал ярче, светился перламутром. Будто и правда тот огонь, что пожрал колосья, всосался в его кулак, и теперь ласково переливался под кожей.       Тед никогда не боялся огня как явления. Он испытывал с ним то же родство, что и с кирпичами в стенах, что и с землей, что и с пшеницей…       Пшеница. Что теперь делать с пшеницей?.. Полный урон подсчитан будет только завтра, но и те пятьдесят тонн, что ожидали в амбаре на отправку новыми галерами, за которые должны были принести и оплату, уже достаточно бьют по всем планам, надеждам и чаяниям.       На пятьдесят тонн меньше, чем необходимо поставить на внешний рынок. В глобальном смысле — мелочь, но эта мелочь — и без того часть того немного, что удалось собрать.       Засеять в этом году вышло только тридцать тысяч акров из шестидесяти имеющихся — денег на обработку, посевной материал и оплату труда попросту не хватило. Из-за раннего похолодания потери превысили двадцать пять процентов, и вместо ожидаемых двадцати центнеров с гектара удалось с натяжкой собрать двенадцать, и общая отдача — тысяча восемьсот тонн.       Тысяча восемьсот…. На то, чтоб прокормить Край, нужно три с половиной тысячи тонн минимум, и это только зерновых. Не говоря уже про экспорт необходимых полутора тысяч тонн на внешний рынок.       Тед прикрыл веки, медленно, шумно выдохнув. Хорошо быть монополистом, когда земля в порядке и плодоносит сверх нормы. И очень плохо, когда от низкой отдачи, похеризма ответственных лиц и идиотизма одной мертвой суки твоя монополия угрожает голодом не только твоим людям, но и всей Тверди.       Тед прошел глубже по коридору, опираясь плечом на стены.       Это катастрофа. Запасов нет — Тереза все сгноила. Вместо положенного выхода в четыре с половиной тысячи тонн с шестидесяти тысяч акров удалось собрать всего тысячу восемьсот, и почти сотня из них сгорела. Пятьдесят тонн должны были закрыть дыру в четыре тысячи скрифов для оплаты галер, раздачи долгов и обработки еще десяти тысяч акров в грядущем сезоне — теперь это все осыпалось пеплом сквозь пальцы.       Барристония ждет свои пятьдесят тонн — придется как-то исхитриться отодвинуть поставку. Но отодвинуть — это наименьшее из зол, потому что эти пятьдесят тонн еще нужно где-то взять. Но где их брать, если их попросту нет?!       Отдать сейчас Баристонии необходимый им объем из того, что есть на руках — не хватит ни на прокорм Края, ни на обязательства по другим контрактам.       На них и без того не хватит…       Тед запустил пальцы волосы и сжал у корней, хватая воздух ртом.       Если кто-то за пределами Края прознает о том, насколько все плохо с посевами — начинается паника, обвал рынка и продовольственный кризис, в котором Эрихион обвинит Теда, и будет прав. А другие лорды разорвут его на лоскуты за угрозу голодной смерти. У них запасов тоже нихрена нет — за десять лет правления Терезы особо покупать было нечего впрок.       Нужно как-то это скрыть, не дать информации утечь за пределы города… И в самом городе скрыть масштабы беды — паника внутри Теду тоже не нужна, и без того все обеспокоены хворью.       Нужно что-то придумать… Что-то предпринять… Только вот… что?..       Деньги, деньги, деньги. Где взять деньги? Налоги с ремесленников, оплата за лицензии, пошлины с торговых путей, грузоперевозок и разрешений на торговлю с приезжих уже собраны, и этого катастрофически не хватает. Доход с ярмарки…       Из горла вырвался истерический смешок.       Доход с ярмарки в лучшем случае составит до тысячи скрифов — в лучшем случае!.. И это просто пшик в море.       Сейчас, прямо сейчас — на вчера даже — Теду нужно шестнадцать тысяч скрифов, чтобы покрыть долги Терезы, оплатить галеры и начать подготовку земли на посев. А у него на руках… десять. Это если ярмарка прошла хорошо.       Расходы возросли вместе с пожаром — на обработку десяти сгоревших акров придется бросить больше сил, как и на отстройку амбаров. Посевной материал уничтожен — придется где-то закупать… Так, чтобы никто не понял, что Теодор, мать его, Феникс — житница Тверди — не имеет собственного.       Перераспределить запасы, отсрочить поставки, выкупить через третьих лиц зерно у частных фермеров, возможно — даже у других регионов, и все это — имея жалкие десять тысяч золотом, пятнадцать тысяч душ голодного населения Края и давление от соседей по выплатам долгов!..       Тед вдарил стену кулаком и выцедил воздух сквозь зубы.       Мор бы побрал всех этих идиотов, начиная с Терезы и заканчивая Джимом!       Злость, слегка поутихшая, снова засвербела в глубинах нутра опасными углями, и Тед принялся расхаживать взад-вперед по коридору, как загнанный зверь, чтобы хоть как-то себя обуздать.       Он и так выкручивался в невозможных обстоятельствах невозможными способами, но эти десять акров и сотня тонн, сгоревшие по дурости и халатности его недалеких подданных — последняя капля в море безысходности.       Невозможно. Окончательно и бесповоротно невозможно крутиться ужом на жаровне и дальше так, чтобы не допустить паники, обеспечить всем хлеб, заработать денег, раздать долги, не сорвать поставки и не поставить под угрозу авторитет Края, и без того давно подорванный и еще кое-как функционирующий исключительно на зерне, которого, мать его, теперь тоже нет.       Нужен кардинально новый подход. Кардинальной иной угол зрения. Кардинально отличные от предыдущих действия. Иначе Тед потонет и утащит за собой Край.       Хотя… Скорее, это Край тащит его на дно, как ярмо на шее. А Теду остается барахтаться и грести из последних сил, которые на исходе.       Нужно перестать грести, а иначе совсем рухнет. Нужна какая-то опора, спасательный круг, лодка, хоть что-то!.. Нужно что-то придумать, что-то соорудить, хоть какую захудалую посудину, хоть плот, хоть…       Тед остановился, нахмурившись.       Точно. Нужен плот. И совсем не обязательно сооружать его из досок — видимость плота будет вполне достаточной.       Иллюзия. Уловка. Хитрость. Чтобы никто не увидел, как глубоко Тед увяз, но все захотели забраться на его плот.       И профинансировать настоящие доски.       Тед усмехнулся зреющему в гудящей голове решению. Это может сработать. Особенно, если лорд Коннор не откажет в небольшой услуге…

Сердиния. Владения клана Норейн

Марика

      — Черт, черт, черт! — лупила Марика по створкам, налегала всем весом, но упрямая древесина лишь скрипела в ответ. — Рич, открой! — завопила она, вдаряя кулаками по дверям, захлебываясь всхлипами. — Что же ты творишь, идиот… — просипела хрипло, сползая на пол.       И содрогалась от непрекращающихся рыданий, прорвавшихся наружу, несмотря на все попытки оставаться стойкой и держать моральную оборону.       Истерика захлестнула мигом, как только Рич вознамерился направиться к выходу. А как только сама же дала подсказку, среди кого искать обидчика — так и вовсе прорвало плотину хлипкого самоконтроля.       Марика сидела на полу, задыхаясь и заливаясь слезами, и дрожала вся от ужаса.       Если Рич выйдет на Мерила… Это конец.       Плевать на Мерила, она и сама бы глотку ему перегрызла — все еще саднило все, чего он касался своими грязными лапищами, куда совал свой мерзкий член и что бил своими кулаками. Но Рич…       Если он тронет лорда, ему конец. И ради его жизни, ради его сохранности Марика готова была лгать, молчать, терпеть, ложиться под Мерила, да что угодно — лишь бы Рич не пострадал.       И надеялась, искренне надеялась и верила, что Рич не узнает о том, что произошло. Что удастся как-то его оставить в неведении. Что Реджина сумеет удержать его от похода в Сердинию, к ней.       Но не вышло. Он явился, обиженный, разъяренный, взволнованный, и, Мор дери их обоих, сердце разрывалось от того, до какого состояния она довела его своим кратким исчезновением.       Никто о ней еще не беспокоился так. Никто не шел к ней. Никто не выламывал двери, чтобы прорваться к ней и выяснить, что случилось.       Никто не проявлял чувства к ней так, как Рич. Похожий на загнанного, раненного зверя, и рану эту нанесла ему она. Своими попытками защитить его, и все же…       Зарывшись пальцами в волосы, Марика принялась раскачиваться взад-вперед, ударяясь каждый раз спиной о злосчастную запертую дверь.       Он же умрет. Погибнет, если найдет Мерила и хоть слово поперек ему скажет!.. Виселица, обезглавливание, темница, дыба… Ужасающим калейдоскопом пронеслась вся палитра излюбленных Мерилом казней, и заколотило еще сильнее. Зуб на зуб не попадал от страха, и Марика вскочила на ноги, кусая губы и давясь слезами.       Нельзя, нельзя этого допустить!..       Боги, почему единственный мужчина, запавший в душу аж так, что хотелось его оберегать от него же самого, настолько страстный и преданный?..       Жар вспыхнул по всему взведенному телу, и Марика накрыла горящие мокрые щеки ладонями.       Он шел к ней. Искал. Переживал. Рычал, просил, кричал… И все от того, насколько она ему дорога.       Она, простая лекарка. Платящая дань телом гнусному лорду и трахающая каждого залетного матроса из желания самоутвердиться и из повышенной тяги к удовольствию.       Но никто и никогда не дарил ей такого удовольствия, как Рич. Ни с кем ей не было так хорошо. И никого она не желала так сильно.       Марика жила телом, чувствовала жизнь телом и проживала все телесно. И сейчас ее тело, даже бьющееся в истерике, жаждало обнять, принять и обласкать того, кто ей важен.       Кто шел к ней в ночи из другого города.       Кто волновался настолько, что взбесился.       Кто нависал, вжимая в стену, и пугал — но и будоражил — своей яростью.       Кто жался в поисках тепла, хватал за руку и осыпал отчаянными поцелуями.       Кто… Черт, кто поселился глубоко внутри после первой же проведенной вместе ночи.       Он пугал, но только лишь тем, что источал холод, панику и отчаяние, и Марика боялась за него, за его здоровье, за его нервы, явно натянутые до треска.       И вынуждена была отталкивать и нести околесицу, чтобы сберечь.       Ричард, он… Не похож ни на кого, кого Марика знала. И то, что она к нему испытывала… не вмещалось ни в какие рамки доступных ей слов. И никак не удавалось даже отделить одно от другого, ведь истерика соседствовала с трепетом, восторг с ужасом, благодарность с настороженностью, а желание с оторопью.       И Марика оказалась заперта в чужом доме со всем этим, пока источник всех разношерстных эмоций шел на расправу с ее обидчиком и собственную кончину по совместительству.       — Рич, что же ты творишь, — всхлипнула Марика, натягивая волосы у корней в попытке себя отрезвить. — Что же я натворила…       Марика принялась наворачивать круги по комнате, яростно соображая, но никак не удавалось собрать себя в кучу.       Желудок сводили спазмы, мышцы мелко подрагивали, сознание плыло, и подкатывающая комом тошноты паника мешала здраво мыслить.       «Ты не хочешь меня рядом, просто боишься, что я нарвусь на неприятности», — всплыли его слова, и Марка взвыла, кусая кулаки.       Неправда!.. Чудовищная, злая неправда — Марка хотела его рядом, отчаянно и до дрожи хотела, и не только потому, что он нарвется на неприятности…       «Я волновался. Соскучился… Ты нужна мне сейчас, Рика. Очень нужна», — пронеслось следом, и касания его дрожащих пальцев вспыхнули на коже, отчего рыдания снова задушили своей накатывающей лавиной.       Она нужна ему… И он ей очень, очень нужен. И сокращение ее имени, которое он придумал, заставляло диафрагму сокращаться в сладких, муторных спазмах.       Хотелось быть для него Рикой. Только для него. И быть с ним рядом.       «Кто это с тобой сделал?!» — рокотом пронеслось по венам, и окатило горячечным жаром. Марика вспыхнула, как спичка от искры, и с шумом выдохнула воздух, прикрыв на миг веки. Он ярился из-за нее. Ради нее. Для нее. И готов был рвать и метать всего лишь из-за пары синяков.       От этого повело сильнее, и Марика прислонилась плечом к стене, опасаясь рухнуть. Но скоро отлепила себя от нее и снова принялась кружить, заламывая руки.       Нужно его спасать. Нужно… Но как?!       — Соберись, тряпка! — рявкнула себе Марика, стиснув кулаки так, что ногтями прорвала ладонь, и багровые полумесяцы закровили под громкий вскрик от неожиданной боли.       Но она и отрезвила.       Марика выпрыгнула в тапки на босу ногу, сорвала с вешалки плащ и налегла на дверь, но та не поддалась.       — Мать твою, — зарычала она сквозь слезы, — паскуда ты такая, как посмел меня запереть?! — взвизгнула она, топнув ногой в бессильной злости. — И как я посмела так отупеть! — хлопнула себя по лбу.       Рич пришел через боковую дверь. Запер боковую дверь. Но остался ведь и основной выход.       Марика бросилась через комнату к коридору, спотыкаясь в ногах и снося на пути мебель, и рванула защелку на двери, вываливаясь на улицу, под рясно сыплющий снег.       Свобода. С которой в первый миг непонятно стало, что делать.       Марика стопорнулась на пороге, часто дыша, и утерла раздраженно щеки.       Уж точно не стоять. Бежать, искать, найти, остановить, уболтать, упасть в ноги, схватить за штанину, подставиться под удар, обмануть, что угодно, но уберечь!.. Спасти его, этого потрясающего идиота, от неминучей гибели. Вернуть, успокоить, оттолкнуть, как пойдет… Но уберечь. Не дать ему добраться до Мерила.       Но не успела Марика и шагу ступить, как ночь обрела очертания до боли знакомого силуэта…

Ричард

      Рич брел по улицам, спотыкаясь. Не видел и не слышал ничего вокруг. Только кровь грохотала в ушах, а кишки маршировали от дикого голода, будто бой насмерть устроили.       Глаза застилала пелена, слезы не переставали катиться по щекам. Холодили кожу горячими потоками, что мигом брались ледяной коркой на морозе.       Руки дрожали. Рич весь дрожал. И не знал, куда несут его ноги. Вообще себя, собственное тело в пространстве не ощущал.       Пока не остановился на пороге какого-то дома, пошатываясь и всхлипывая. Пока из этого дома не вышла медленно Рика.       Как вышла? Рич вроде ее запирал… Не мог вспомнить точно. Не мог думать. Не мог анализировать.       Но Рика стояла на дорожке, засыпанной снегом, кутаясь в наброшенный на плечи плащ. И дышала так громко, что этот звук прорывался сквозь грохот артерий по барабанным перепонкам.       — Рич?.. — полоснул по стылому воздуху ломкий голос, и Рич поднял глаза от тонких лодыжек к обескровленному лицу.       Вгляделся в поисках… чего-то. Сам не знал, чего. Не нашел. И рухнул, как подкошенный, на колени, возводя глаза теперь к чернеющему небу, рябому от хлопьев снега, летящих с туч.       Желудок урчал, спазмами сковывало от голода. Рич поморщился, и новый град слез сорвался с отяжелевших ресниц.       — Что с тобой? — спохватилась Марика и подбежала, спешно присаживаясь рядом. — Рич? — обхватила она его шею с двух сторон. — Посмотри на меня, Рич! — встряхнула, и Рич посмотрел.       И задрожал еще сильнее.       — Я… Не знаю, — выдавил он натужно, медленно, превозмогая себя. — Не знаю, что со мной, — сорвался на хрип и зажмурился, сгибаясь пополам.       — Тише, — подхватила Марика за плечи и вернула в вертикальное положение. — Тише, я здесь…       — Я не знаю, что со мной, — повторился Рич, и очередной судорожный всхлип покинул гортань. — Не знаю, Рика… Я не знаю, — затараторил он, начиная задыхаться. — Мне страшно, — поднял он взгляд, морщась от голодных спазмов. — Мне страшно, я не хочу… Не хочу… — запнулся он, хватаясь за голову. — Помоги мне, — выдохнул с мольбой, вперившись воспаленным взглядом в перепуганные глаза напротив.       — С чем помочь, Ричи?.. — мягко спросила Марика, поглаживая его щеку. — Что я могу для тебя сделать?       — Я не знаю, — обронил Рич, прекрасно понимая: ничего она не может сделать. Никак не может помочь.       Но отчаянное непринятие произошедшего выворачивало наизнанку, и желание молить о помощи — единственное живое, что в нем еще оставалось.       — Ты ранен? — спросила Марика, оглядывая его придирчивым взглядом лекарки.       Рич только теперь заметил, что весь перепачкан кровью.       Вместо ответа он отрицательно помотал головой.       — Ты… Кого-то убил? — сглотнула она, подняв его за подбородок и вынудив посмотреть на себя. — Скажи мне правду, Рич. Прошу тебя, — дрогнула она, и Рич снова помотал головой.       — Не убил, — отозвался он глухо. — Только избил.       «И хотел сожрать», — пронеслось вдогонку в мыслях, и Рич сжался весь, накрывая лицо ладонями. Взвыл, отрицая эту истину с остервенением таким обширным, будто это как-то могло ее обратить.       — Ладно, — выдохнула Марика. — Пойдем в дом. Ты продрог весь, — потянула она на себя, но Рич не двинулся с места. — Давай, Ричи, пойдем со мной, — повторилась она, заглянув в лицо и ласково пригладив волосы.       — Не могу, — обронил Рич.       И сам не знал, что именно он не может: подвергнуть Рику опасности, находясь рядом с ней, или просто встать. Или идти. Или… Или.       Не знал, ничего не знал.       — Можешь, давай, — подбодрила Марика и бесцеремонно дернула вверх, подхватив подмышкой. — Не вынуждай меня надрывать спину, красавчик, — фыркнула она. — Я все равно тебя заволоку внутрь.       Рич подчинился. С трудом, шатаясь, но поднялся на ноги и оперся о Марику. И побрел вслед за ней. И переступил порог дома, где совсем недавно вел себя, как последний подонок. Споткнулся о собственные сапоги, отяжелевшие и промокшие, и оставил на стене бурый отпечаток ладони, когда схватился за нее, чтобы не упасть.       — Давай-ка, снимай это все, — замельтешила Марика, стаскивая с его плеч куртку. — Не волнуйся — Холли, моей подруги, нет дома, она уехала на неделю к родным в Барристонию… — тараторила она, то и дело хмуро зыркая на лицо Рича, который не то, что помочь ей был не способен — сфокусировать взгляд не мог. И воспринимал слова с трудом.       Все настолько занемело внутри, настолько ныло, настолько тлело, что реагировать никак не получалось. Только моргать, и то, через раз и с трудом.       — Ничего, Ричи, это ничего, — продолжала говорить Марика. И раздевать. — Сейчас, дорогой, погоди немного — станет лучше…       Марика стащила с него рубаху, расстегнула ремень и спустила штаны. Толкнула на кровать, и Рич рухнул, отрешенно наблюдая, как она борется с сапогами и снимает их вместе со штанами.       Груда его вещей, мокрых, грязных и окровавленных, высилась в углу, а сам Рич, в одних портках, дрожал перед очагом, упершись локтями в колени и сглатывая то и дело подкатывающие спазмы.       — Давай-ка тебя умоем, — с напускной легкостью обронила Марика, притащив откуда-то таз с парящей водой и полотенца. Опустила все это на пол и села на колени перед Ричем. — Иди сюда, — поманила она, осторожно потянув за подбородок, и окунула ткань в воду. Смочила как следует и принялась осторожно вытирать лицо Рича. — Вот так, славный, — слабо улыбнулась она. — Сейчас будешь, как новенький…       Рич смотрел на нее, силясь удержаться в реальности. Следил, как придуренный, за каждым ее движением, вдохом и взмахом ресниц. Теплые пальцы, теплая вода, теплая ткань — обжигали кожу, но Рич терпел. И не хотел оценивать, насколько бурым становится содержимое таза.       Марика очень бережно, но споро и уверенно обтирала его щеки, лоб, истрескавшиеся губы. Затем — шею и грудь, плечи, кисти и ладони. Очень скоро пропало ощущение липкой пленки. Взамен пришел озноб.       — Перевязь совсем грязная, — констатировала Марика, обсмотрев бинты. — Надо снять. Заменить. Потерпи, ладно? — пригладила она Ричу челку. Он отрешенно уставился на свою руку, но ничего не ответил.       Марика размотала бинты, прилипшие к коже, насколько могла. Затем пришлось подрезать и отдирать от спекшейся сукровицы, или гноя, или что там постоянно сочилось. Справившись и швырнув бинты в ведро, Марика развернула ладонь Рича вверх и охнула, поджав губы.       — Рич… Что же ты так рану запустил, — пробормотала она взволнованно и подскочила на ноги. Бегом полезла в кладовую и загромыхала там чем-то.       А Рич смотрел. Так же отрешенно подмечал вздувшиеся синюшные края пореза, местами даже почерневшие. Воспаленную бурую рану. Налившиеся вокруг нее мелкие волдыри. Припухшую ладонь — всю ее внутреннюю часть, ставшую серовато-зеленой.       От нее дурно пахло. Из нее беспрестанно текло. Она болела так, что щипало веки. Она выглядела еще хуже, чем утром, когда Рич ее обрабатывал, и чем вечером, когда промывал Аврелий.       Но это не вызывало ничего. Давно уже ничего. Никаких чувств.       — Нужно прижечь, — произнесла Марика, вернувшись с ножом, чистыми бинтами и несколькими пузырьками. — Слышишь, Рич? Я вскрою волдыри и прижгу все это, нельзя ее так оставлять!       Рич слабо кивнул, так и рассматривая свою руку, и глазом не моргнул, когда Марика принялась прокалывать пузырики с зеленоватым гноем, которого оказалось так много, что пришлось миску подставлять, чтобы пол не заляпать.       Так же спокойно он принял обработку раскаленным металлом, заливку спиртом и натирку какой-то мазью.       Марика — опытная лекарка со стажем — и та слабо вздрагивала, орудуя, и то и дело зыркала на Рича.       А он не испытывал ничего. Колотило только.       Забинтовав руку и сменив воду, Марика повторила круг обтираний чистым полотенцем, затем прошлась и сухим, убирая влагу. А Рича колотило все сильнее. Жар потрескивающего очага не грел совсем — наоборот, холодным потом прошибало, а тот словно изморозью брался.       Трясло так, что зубы застучали друг о друга.       — У тебя, кажется, жар, — обронила тихо Марика и приложила ладонь ко лбу. — Или то от нервов… — нахмурилась она. Прижалась ко лбу теперь губами и растерянно пробормотала: — Ты холодный… Замерз? — спросила, и Рич невнятно пожал плечом в ответ.       Марика замотала его в одеяло и вручила чашку с горячим ромовым чаем. Рич сделал пару глотков и поморщился.       А раньше он такой чай любил.       — Пей-пей, — подтолкнула мягко Марика, и Рич послушно отпил.       Выхлебал где-то половину и отставил посуду. Не мог заставить себя больше ни глотка проглотить.       Теплее не стало. Легче — тем более. Рич уставился в огонь, пляшущий на поленьях, и растер сбитые костяшки неосознанным движением.       Тяжесть почти содеянного не отпускала. Как не отпускало и истеричное желание просто не быть одному во всем этом ужасе.       Быть рядом с Рикой.       Марика засуетилась по комнате, прибирая. Затем вернулась и присела перед Ричем на корточки.       — Ты расскажешь мне, что тебя гложет? — тихо спросила она, и Рич перевел на нее пустой, бессмысленный взгляд. — Болит что-то? — уточнила она. Рич нахмурился. И мотнул головой. — Что тебя беспокоит? — осторожно взяла за запястья Марика, мягко сжав. — Я не смогу помочь, если не знаю, с чем именно, — заглянула она в глаза, и в ее собственных читалось неподдельное беспокойство. Но Рич не мог ответить. У него просто не было ответа на этот вопрос. Ни на один из них. И язык будто занемел. — Скажи хоть что-то, — взмолилась она, подавшись вперед, облокотившись на его колени.       — Мне плохо, — едва шевельнул губами Рич.       И больше ничего выдавить из себя не мог.       — Расскажи, как плохо, где плохо, — попросила Марика.       Рич зажмурился и помотал головой. Она снова начинала гудеть.       — Я не… Не знаю, — выдохнул он. — Плохо, очень плохо. Страшно, — вылетели сами нужные слова. — Не хочу превращаться в монстра, Рика, — распахнул он дрожащие ресницы. — Не хочу, я боюсь… — поморщился он, и отрешенность резким отливом пошла на убыль.       Ее место занимала паника.       — Ты не монстр, Ричи, — возразила Марика. — Что ты такое говоришь? — усмехнулась она и приласкала его щеку.       — Ты не понимаешь, — зарылся он пальцами в волосы, начиная дышать все чаще.       — Ну так объясни, — попыталась поймать его взгляд Марика.       — Не могу, — простонал Рич. — Не знаю, как! Не знаю, что объяснять, не знаю, что со мной, нихрена ничего не знаю!.. — повысил он дрожащий голос, и сердце загрохотало по ребрам в тахикардическом припадке.       — Тише, — принялась поглаживать Марика по шее, плечу, груди. — Тише, славный, все хорошо…       — Ничего не хорошо, — отчаянно выцедил сквозь зубы Рич, и горячие, позорные слезы вновь навернулись на глаза. — Все очень, очень плохо… Я не хочу, я… — задохнулся он, и расширил глаза от невозможности схватить воздух.       Сковало грудину и гортань приступом удушья.       — Тише-тише-тише, — затараторила Марика и приподнялась на коленях. — Дыши, Ричи. Давай со мной, дыши, — начала она демонстрировать глубокие вдохи, обхватив лицо ладонями, и Рич пытался, но не получалось. — Да что ж ты… Иди сюда, — потянула она на себя и одновременно забралась к Ричу на колени, лицом к нему.       Обдало жаром тела, мягкостью и заботливыми поглаживаниями. Запахом укутало, как в кокон. Рич отчаянно вцепился в ее спину, заходясь в судорогах.       — Дыши, — шептала на ухо Марика, прижавшись всем телом и перебирая волосы на затылке. — Все в порядке, Ричи. Ты можешь дышать. Нужно просто немного расслабиться, успокоиться…       Рич зарылся лицом в плечо Марики, обнимая ее так крепко, будто без этого расползется на лоскуты. И сумел хватануть немного кислорода.       — Вот так, молодец, — похвалила она, начиная слабо раскачиваться вместе с ним. — Все наладится. Не волнуйся, все будет хорошо…       И как же хотелось, чтобы ее слова оказались правдой!.. Чтобы был шанс что-то наладить, чтобы все могло стать хорошо…       Рич дрожал, жадно поглощая ее ласку, ее касания, ее объятие. Держался за нее, как за спасительную соломинку, и беззвучно рыдал ей в плечо, обуреваемый безысходностью того, что с ним происходило.       Уже, верно, произошло. И то, что он очнулся до того, как сотворил непоправимое — счастливая случайность, отсрочка неизбежного.       У него нет контроля над этим превращением. Нет контроля над голодом. Нет контроля над собственным телом. И лишь вопрос времени — когда именно, в какой момент и рядом с кем отрава завладеет им полностью, уничтожив остатки того человека, которым Рич когда-то был.       И Рич оплакивал сейчас все, что не мог обратить, не мог исправить. И что терял прямо сейчас, в эту секунду.       Себя. Рику. Фреда. Реджину. Маму. Память о Лие. Теда. Милорда Кристиана. Миледи Айлин. Цель. Мечты. Желания. Надежды. Всю свою жизнь. Все, из чего состоял. Все, чем был и чем хотел стать. Все, чем дорожил.       — Тише, славный, — шептала Марика в его макушку, обнимая руками и ногами. — Я рядом. Тише…       Рич поднял голову, натужно сглотнув. Окунулся в глаза Марики. В эти теплые, темные бездны, полные сочувствия. Засаднил с новой силой, мазнув по ссадинам на ее лице. Скользнул дрожащей рукой к ее скуле, осторожно очертил края синяка подушечкой большого пальца.       Марика обхватила его лицо ладонями, не разрывая зрительного контакта.       — Не таких проблем ты ожидала от пары приятных перепихонов, — печально хмыкнул Рич, прикрыв устало веки. — Вообще никаких не должно было возникнуть…       — Рич, — перебила Марика, утирая его щеки от влаги. — Я обманула тебя, — тихо произнесла она, сглотнув. — Ты не ошибался. Что-то большее… Было. И есть, — потупилась она, с шумом выдохнув.       — Лучше бы не было, — отозвался Рич с горечью.       — Лучше бы не было, — согласилась Марика. — Но есть, — шепнула и накрыла его губы своими.       Рич отозвался моментально, принимая ее отчаяние, встречая его собственным. Не то застонал, не то заскулил, запуская пятерню в ее растрепанные, распущенные по плечам волосы. Прижимал к себе, схлестывая свой язык с ее, сминая губы, захлебываясь вкусом ее поцелуя, ее ароматом, ее теплом.       Все еще дрожал. Все еще чувствовал в себе холод, потусторонний и мертвый, но он уступал жару живого, горячего тела той единственной женщины, что сумела растопить его душу, окаменевшую после Селесты.       Душу, которая способна была любить только братской любовью до той случайной встречи в таверне.       Душу, которая берегла трепет для очень узкого круга людей и не подпускала к себе никого, не открывалась ни перед кем до того, как ее распахнула своим нахальством Рика.       Душу, которая последнюю неделю очень осязаемо кровоточила и погибала с каждым ударом затвердевающего сердца, отравленного тем, что сочилось из пореза на ладони. Но сейчас так отчаянно жаждала если не воскреснуть, то исцелиться. Или хотя бы отсрочить неминучую смерть.       Рич стиснул объятие, упиваясь Марикой и теряясь в ней, и отогревался. Медленно, слабо, но отогревался, и не хотел думать ни о чем, кроме нынешнего момента. Не хотял осязать ничего, кроме тепла, ласки и поцелуя, по которым изголодался даже сильнее, чем…       Этот голод сильнее того, что уничтожал его изнутри. И куда правильнее. Куда ценнее. И хотя бы его можно утолить безопасно, просто соприкасаясь с Рикой, просто осязая ее всеми рецепторами.       Пах наливался свинцом, и вспыхнувшее желание все портило, но Рич ничего не мог с ним поделать.       Тело жило своей жизнью, и новый виток голода, не эмоционального, но физического, доставлял боль и вынуждал покрываться испариной.       Его Рич утолять не собирался. Не после того, что Марика пережила…       Она потянулась к подолу задравшейся сорочки, и Рич перехватил ее руки, разорвав поцелуй.       Распахнул глаза, хватая ртом воздух, и замер.       — Не надо, — выдохнул хрипло, начиная мелко потряхиваться теперь от возбуждения. — Ты не должна…       — Со мной все в порядке, — отозвалась Марика и снова поцеловала, мягче и чувственнее.       Рич застонал, так и держа ее за запястья.       — Не в порядке, — выпалил он, глотая грохочущее в районе горла сердце. — Он ведь не просто тебя избил, он ведь…       — Рич, — перебила она, и Рич умолк, глядя на нее со смесью страха и обожания. — Со мной все в порядке, — повторила она вкрадчиво. — Я хочу тебя. Сейчас.       Эти слова были и наградой, и наказанием. Потому что Рич хотел их услышать. Но не мог им внемлеть.       — Рика… — шепнул он, прикрыв веки, и она высвободилась из его мягкого, хилого захвата, и приласкала шею. Аж мурашками прошибло от касания.       — Послушай меня, — тихо заговорила она, упершись своим лбом в его. — Я хочу тебя. И хочу, чтобы ты помог мне стереть то мерзкое событие, — обронила Марика, обжигая горячим дыханием. — И хочу тебя согреть. Хочу, чтобы мы оба отогрелись, — сглотнула она и провела подушечками пальцев по скуле. — Помоги мне, Рич. И позволь мне помочь тебе, — попросила едва слышно, обнимая коленями, поглаживая ладонями, и проигнорировать такую просьбу было бы кощунством.       И Рич не мог заставить себя воззвать к здравому смыслу. Не мог заставить себя остановиться. Не когда она просит, а он так хочет ответить на просьбу.       — Я не хочу причинять тебе боль, — выдохнул он, прикрыв веки, и таял под касаниями, расчерчивающими теперь узоры на часто вздымающейся груди.       — Не причинишь, — заверила его Марика. — Только не ты, — скользнула она по животу, который мигом поджался. — Ты можешь только радость причинить, — слабо улыбнулась Марика. — Причинить удовольствие. Так причини, Рич. Нам обоим. Пожалуйста, — выдохнула у самых губ, опуская ладонь к паху. — Заставь забыть обо всем, — заглянула она в глаза, сомкнув пальцы на члене, и Рич свои закатил, окончательно теряя волю к сопротивлению.       И ответил на требовательный поцелуй жадно, поспешно, изнывая от разрядов блаженства, что несли пальцы Рики.       И сам помог ей стащить рубаху.       И сжался от боли, увидев, сколькими отметинами чужого вторжения усеяно ее тело.       Бережно обхватил талию, скользя ладонями вверх, без нажима, и припал к следам от укусов, нежно выцеловывая каждый из них. Марика с шумом выдохнула, запрокинув голову, и водопад каштановых прядей рассыпался за ее спиной.       Рич ласково гладил ребра подушечками пальцев, перекрывая влажными касаниями губ слепки зубов на нежной коже. Под ключицей, в центре грудины, у основания шеи. Ниже, на правой груди, вокруг соска. Сбоку на левой, в ложбинке между.       Затем — синяки на горле. На плечах. На предплечьях. Под глазом. Ссадина на скуле, рассеченная губа.       Каждый. Отпечаток. Боли.       Скользил ладонями вдоль позвоночника, по животу, по бедрам. Заглаживал все, что мог, изнывая одновременно от желания, вышибающего воздух из легких, и горечи из-за случившегося с Рикой. Млел от ее ответных ласк, всхлипов удовольствия и горел саднящим нутром за нее. Хотел в нее войти, хотел ее любить, хотел ее беречь, хотел…       Все и сразу.       — Ричи, — выдохнула жарко Марика, потянув за подбородок на себя. И он подчинился моментально, утопая в ощущениях.       Чувственно, влажно и неторопливо Рика проникла в его рот языком, и Рича с новой силой затрясло от глубины этого головокружительного поцелуя.       Осязалось в этом столкновении нечто… Особенное. Интимное. Ужасно соблазнительное, и в то же время — нежное до оскомины. Возбуждающее до каменной боли в паху и до щемящего трепета за ребрами.       Рич откликался, не напирая, не перехватывая инициативу, и прижимал к себе так осторожно, как только мог.       И задыхался от блаженства.       Сгорал от телесной тяги.       Разваливался внутри от того чувства, которое не готов назвать любовью, но которое гораздо больше нее.       Умирал и воскресал ежесекундно, не в силах пережить все, что сейчас проживал. И мечтал лишь об одном: чтобы это не прекращалось. Никогда.       Жаждал забыться. Заставить ее забыть. Помочь им обоим.       Рич хотел сказать «Я люблю тебя», когда Рика плавно сместила поцелуй с губ на подбородок, а оттуда — на шею. Но не был уверен, что это правильные слова для того, что он испытывал.       Хотел взмолиться: «Не бросай меня», когда Рика с упоением исследовала его плечо губами, лаская ладонью лопатки, но не был уверен, что эти слова вообще стоит произносить вслух.       Хотел попросить: «Будь со мной всегда», когда Рика слизывала бисерины не холодного наконец-то пота с груди, поглаживая поясницу, но знал: это невыполнимая просьба.       Потому сказал единственное, что мог. Что уже произносил. И что действительно отражало то, что он сейчас чувствовал.       — Ты нужна мне, — шепнул он в ее макушку, притянув к себе за шею. — Так нужна, Рика… Воздух мне не нужен так, как ты, — сглотнул он, вдохнув полной грудью.       И Рика проскользила по нему всему, приподнимаясь на уровень лица. Прицельно взглянула в глаза, отчего Рич на миг задохнулся, завороженный. Приласкала руки, плечи, шею, щеки. И шепнула:       — Ты нужен мне не меньше.       И Рича словно подкосило. Если бы он стоял — точно рухнул бы. Вместо этого он подался вперед, обвил Рику и притиснул к себе, хватая ртом воздух, насыщенный ее выдохами, ее стонами, ею, и вонзился поцелуем в маняще приоткрытые припухшие губы. И жмурился от тотального обилия чувств, которые не то что вместить — опознать в полной мере не мог. И захлебывался ими, счастливый. На короткий миг. Здесь и сейчас, временно, кратко…       Завтра снова навалится ужас. Завтра снова будет плохо. Завтра снова будет голод. Но сейчас…       Весь тот гейзер эмоций, разрывающий на запчасти и собирающий воедино удавалось охарактеризовать только одним словом: счастье.       — Ложись, — мягко надавила на плечи Рика, неторопливо разорвав поцелуй.       Рич подчинился несмотря на вспыхнувшее беспокойство.       — Может, не стоит?.. — подскочил он на локтях, столкнувшись нос к носу с ней. — Ты ранена, и… Не хочу бередить, не хочу навредить, не хочу… — принялся тараторить он, путаясь в словах и полыхая жаждой, которой сам же наступал на горло. Но Рика остановила просто:       — Ложись.       И накрыла, придавила собой сверху, отрезая пути к отступлению. Запустила пальцы в волосы, вновь поцеловала, прижимаясь всей собою и прижимая к постели. Рич блуждал руками по ее плечам, пояснице, ягодицам, желая ухватиться за нее всю, но осторожно, чтобы не пережать, не надавить, не ранить еще больше.       Рика проскользила коленом по его ноге, устроила его у талии, открывшись и прижавшись теснее, и Рич сместил ладонь на бедро, мягко сжимая. Не переставая целовать. Не переставая гладить. Не переставая принимать и отдавать.       Чуть приподняв таз, Рика задышала чаще, пробираясь рукой между их тел. Мягко обхватила член, чем вызвала миллион головокружительных покалываний, и направила в себя, не разрывая контакта губ, не сомневаясь и не останавливаясь.       Неспешно, уверенно и неминуче. И эта неминучесть — лучшее, что только могло с ними произойти.       Легкие свело, и Рич захрипел, погружаясь в нее. Острое, обволакивающее наслаждение накрыло приливной волной, и тихий стон Рики через нос его стократно усилил.       Пальцы сжались на ягодице. Каждую мышцу сковало, и инстинкт просто вопил о необходимости начать двигаться, но Рич замер.       Застыл, не шевелясь — лишь жал бедрами вперед, мягко проникая глубже — настолько, насколько мог — и впитывая это ощущение… единения. Всасывая каждой порой жар, мягкость, упругость, принятие, контакт, каждое опоясывающее удовольствием ощущение.       И целовал. Мучительно медленно, ласково, неразрывно, второй рукой сжимая и перебирая волосы на затылке Рики.       Держал ее. Держался за нее. Чувствовал ее. Осязал каждым рецептором, каждой клеткой тела, всем собой.       И хотел запечатлеть этот момент, навсегда отпечатать в памяти, как клочок быстротечного, но такого необходимого счастья.       — Я так скучала по тебе, — выдохнула Рика прямо в рот, не двигаясь тоже, но сжимая изнутри так крепко, будто хочет врастить в себя. — Так скучала… — всхлипнула она, зажмурившись и надавив тазом вниз, принимая еще глубже. По жаркому воздуху поплыл обоюдный тихий стон. — По твоим рукам, твоим поцелуям, тому, как ты чувствуешься внутри… По всему тебе, Ричи, — пролепетала она, прижимаясь к нему всем телом. И Рич дурел от эйфории. И от ощущений, и от слов. И внимал каждому с упоением жаждущего в пустыне. — Мне тебя не хватало, — продолжила Рика, перемежевывая слова поцелуями. — Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой, — задохнулась она, выгнувшись в пояснице, и Рич запрокинул на миг голову, не справляясь с весом привалившего блаженства. И подался вперед, вытрясая из них обоих новый стон. — И я хочу быть только с тобой, — припала к его рту Рика, поглаживая по щеке. — Я не знаю, что это, не могу объяснить, что во мне происходит, но ты нужен мне, Рич. И я хочу быть только с тобой, — протараторила она и замычала, соединив их губы, и Рич вторил ей, переплетая их языки.       — Все, что ты сказала… — прохрипел он, с трудом распахнув отяжелевшие ресницы, — я чувствую то же, Рика, — сглотнул он. — И я тоже безумно по тебе скучал, — сорвался на шепот, обхватив талию Рики и осторожно насадив на себя под ее сладкий всхлип. — И хочу быть только с тобой, — обронил на грани слышимости и обвил обеими руками ее всю, поперек спины, прижимая к себе.       И начал двигаться, не в силах больше держаться. Плавно, неторопливо в противовес тому, как хотелось — рвано и сильно, но глубоко и размеренно, и от этого все плыло окончательно.       Мир схлопнулся до Рики, ощущений внутри нее, ласк снаружи, ее голоса и дыхания, движений в унисон, и ничего больше Рису не нужно было.       Только она. Вот так. Сейчас. Много.       Чужая комната чужого дома наполнялась все ускоряющимся дыханием, грохотом сердец, скрипом кровати, шорохом простыней, тихим хныканьем и протяжными стонами, влажными шлепками и трением кожи, и переполняющие эмоции рвались наружу время от времени звуками чуть громче, движениями чуть быстрее, объятиями чуть крепче.       И все нутро плавилось от блаженства на грани потери сознания.       Рич зарывался в Рику всем собой, желая быть еще ближе, еще глубже, еще теснее. И слова сами посыпались изо рта между жаркими поцелуями, что ставали все отчаяннее и резче.       — Прости, что вел себя, как подонок, я не хотел, — протараторил Рич, смазанно скользя губами вдоль линии челюсти.       — Все в порядке. Ты волновался… — отозвалась Рика, утыкаясь носом в его щеку.       — Не хотел напугать, — выдохнул Рич, выгибаясь со стоном сквозь зубы.       Как же хорошо…       — Ты не напугал, — прикусила подбородок Рика.       — Я не должен был давить… — задохнулся он от особенно глубоко толчка.       — Ты всего лишь показал, что я дорога тебе, — всхлипнула она, сжимаясь на нем.       — Рика, — обхватил Рич ее лицо ладонями, путаясь в волосах. — Я, кажется, тебя люблю. Больше, чем люблю, — выпалил он быстрее, чем сообразил, что. И сглотнул.       Замер, окунувшись в нее по самое основание, и терялся в ее глазах, блестящих и подернутых дымкой страсти. Распахнутых шире обычного, слегка растерянных, но очень теплых.       Рика молчала, кусая губы. Молчал и Рич, боясь моргнуть, боясь упустить малейшее ее выражение, малейшую деталь. Не дышал. Не двигался. Мелко дрожал. И ждал. Не ответа. Но реакции. Хоть чего-то.       — Я, кажется, тебя больше, чем люблю, тоже, — выдохнула, наконец, Рика на грани слышимости, и сердце, пропустив удар, пустилось в пляс.       Рич, задыхаясь и мыча через нос, накрыл ее рот своим, прижимая к себе, и Рика откликнулась с напором еще более захлестывающим, чем его собственный.       Рич хотел ускориться. Хотел опрокинуть ее на спину и накрыть собой. Хотел вжаться в нее, прилипнуть, приклеиться.       Но лишь мягко жал к себе, не меняя положения. Лежал ровно так, как уложила его Рика, и подстраивался под ее темп, дурея от счастья и наслаждения.       И продолжал бы хоть до рассвета, но Рика задвигалась активнее, извиваясь в объятии, захныкала громче, и вскоре опоясывающая член волна ее оргазма утащила за собой. И Рич кончил, содрогаясь и захлебываясь удовольствием. Зарылся лицом в ее волосы, притиснул к себе, замер глубоко внутри и таял, таял, таял от каждого сокращения мышц вокруг. Изливался им в такт, глухо рыча и цепляясь за Рику, которую потряхивало от экстаза, и растворялся в ней.       Хотел раствориться полностью. Слиться с ней. Отдать всего себя. Стать ее частью. Пока еще жив. Пока еще может. Пока еще не слишком поздно…       Рика обмякала, наваливалась всем весом, и Рич осязал ее полно, как никогда. Глотал воздух, пресыщенный ею, их близостью, их удовольствием, с рвением висельника, сумевшего послабить узел удавки.       Гладил ее. Растирал по горячей коже влагу, чертил узоры, отпечатывал ее на ладонях, а свои касания — на ней, слепо глядя в потолок и слушая, хотя нет… чувствуя ритм ее сердца, дыхания, скорость бега крови по венам.       Как странно. Работа чужих легких ощущается, как раздувание мехов, и слышится легким свистом. Биение за ребрами — как удары тамтамов, с вибрирующим гулом. Крошечные красные тельца несутся по сосудам подобно воде в горном ручье. Странно. Но так удивительно.       Рич «слышал» Рику всем своим естеством, вплоть до сокращения каждой мышцы, поджатия живота и слабого покалывания в желудке.       И ему нравилось ее слушать.       Рика устроилась на нем поудобнее, уложила голову на плечо. Ногу забрала повыше, и Рич обвил ее лодыжку, подтягивая колено к себе. Невесомо проводила самыми кончиками пальцев по его щеке, скользила по шее, и приятными мурашками прошибало от каждого ее прикосновения.       — Больше, чем люблю, — одними губами шепнула она в изгиб шеи и оставила там мокрый, ласковый поцелуй, будто запечатала свои слова рядом с сонной артерией.       — Больше, чем люблю, — отозвался Рич в ее макушку и чмокнул волосы, бережно сгребая ее в охапку, и зажмурился, отсчитывая расстояние от вдоха до вдоха.       Рика засыпала, разнеженная и уставшая. Сопротивлялась сну — Рич слышал всплески сознательности сквозь белый шум забытия. Перебирал волосы, дышал ею, ласкал ее всем, чем мог — руками, грудью, губами, дыханием, присутствием, всем собой. Помогал ей провалиться в дрему и отдохнуть.       И готов был сторожить ее сон до рассвета — грядущего и каждого, последующего за ним. Столько, сколько их еще отмеряно. Хотел оберегать ее каждую секунду, каждый миг. Пока еще за ребрами, пусть и уже крайне медленно, работает аорта, а легкие принимают кислород.       Сердце странно задрожало, гулко сократилось, выжимая из мышц крохи жизни. Рич замер, распахнув пошире глаза — сдавило грудину так, словно на нее навалилось несколько тонн веса. И ничего. Ничего больше не происходило.       Рич прислушался к себе: сердце не билось. Остановилось. Затвердело словно, остыло. Ощущалось, как вместе с кровью до него добрался яд, пронесся по сосудам и выплеснулся обратно в кровоток. Рич схватил ртом воздуха, проморгавшись — легкие натужно расширились. И стало… тихо.       Пугающий прежде холод вдруг стал… спокойным. Ушел страх, ушло волнение. Все ушло, кроме желания осязать Рику. И спустя несколько долгих мгновений сердце сократилось снова, но лишь один раз. И будто запустило обратный ход.       Прохладная, остывшая кровь, насыщенная ядом и потусторонней магией, потекла по венам плавно и размеренно, подталкиваемая медлительным, раз в несколько минут, сердцебиением.       Рич прижал к себе Рику ближе, нежась в исходящем от нее тепле, как ящерица на солнце. Хотел быть с ней, для нее, ради нее. Хотя знал, понимал, осознавал: недолго сможет.       Полутруп. Полуживотное. Получеловек. Полумужчина. Получудовище.       Рич не знал, кто он теперь, и не знал, сколько протянет. Но знал другое: пока еще он Рич, он будет охранять и больше, чем любить свою Рику.       И только рядом с ней он еще способен оставаться Ричем. Хотя бы наполовину.