Эпилог.

Год пролетел подобно стремительному, но на этот раз удивительно ласковому порыву весеннего ветра, который бережно перебирал изумрудную листву проснувшегося леса и доносил до открытых окон дома на отшибе сладкий аромат цветущей черемухи. Жизнь в этой хаотичной лесной коммуне окончательно вошла в ту самую колею «невероятной нормальности», когда вид Ханёна, спорящего с умной колонкой о прогнозе погоды, или феи, заказывающей через смартфон редкие удобрения, больше не вызывал у Бэй желания ущипнуть себя за руку. Дом дышал уютом, наполненный звуками работающей кофемашины, негромким гулом телевизора и вечными, уже ставшими фоновым шумом перепалками Чанхи с Хонджуном, который, вопреки всем угрозам, окончательно перебрался в гостевую комнату, утверждая, что в пещерах Сонхва ввёл обязательный дресс-код, несовместимый с его творческой натурой. Бэй сидела на своей любимой веранде, щурясь от яркого майского солнца и лениво перелистывая сигнальный экземпляр своей новой книги, пахнущий типографской краской и свежей бумагой — роман, который уже успел наделать шума в издательских кругах еще до официального релиза. На обложке красовалась серебристая водная птица, взмывающая над туманной гладью, а внутри, вместо запланированного когда-то «стекла» и трагедии, теперь жила история о том, что даже самое древнее и холодное одиночество бессильно перед простым человеческим теплом и упрямым желанием быть рядом. Девушка чувствовала себя по-настоящему счастливой, и это было то самое спокойное, глубокое чувство, которое не требовало постоянных доказательств и не сопровождалось страхом перед неизбежным концом, потому что теперь её время и время того, кто сейчас сосредоточенно пыхтел над горой учебников в гостиной, отсчитывалось по одним и тем же часам. — Бэй, душа моя, если я сейчас же не выясню, почему этот профессор утверждает, что в тысяча семьсот сорок восьмом году в провинции Чолла был неурожай хурмы, я сойду с ума от несправедливости человеческой науки! — раздался из дома возмущенный, но такой живой и родной голос Джэхёна, за которым последовал характерный звук захлопывающегося тяжелого тома. Спустя мгновение на веранду вышел сам виновник торжества, и Бэй, как и каждый раз в последний год, не смогла сдержать нежной улыбки, глядя на его преображение. Джэхён, окончательно сменивший льняные рубашки на помятую серую толстовку и узкие джинсы, выглядел как самый обычный, невероятно привлекательный студент исторического факультета, коим он официально и являлся. На его носу красовались очки в стильной оправе, которые он надевал «для солидности» (хотя Бэй подозревала, что ему просто нравится эффектно поправлять их на переносице во время споров), а в руках он сжимал блокнот, исписанный мелким, каллиграфическим почерком. — Он ошибается, понимаешь? Я лично помню тот год, хурма тогда была размером с голову Эрика и такая сладкая, что от неё слипались губы! — Джэхён опустился на ступеньку у её ног, возмущенно размахивая ручкой. — Но я не могу написать в реферате: «Уважаемый профессор, я был там в качестве водного божества и лично наблюдал за процессом созревания», потому что Санён сказал, что психиатрическое отделение не входит в мои планы на летние каникулы. Социализация — это сплошное испытание для моей честности, Бэй. Вчера на семинаре я едва сдержался, чтобы не поправить преподавателя по поводу истинного цвета глаз королевы Инхён! Люди пишут такие странные вещи в учебниках! — Терпи, великий историк, — рассмеялась Бэй, откладывая книгу и запуская пальцы в его густые, теперь уже всегда сухие и мягкие тёмные волосы. — Ты сам хотел «архивное дело», чтобы иметь доступ к древним свиткам. Кто же знал, что твои личные воспоминания окажутся намного точнее официальной версии истории? Зато ты лучший на курсе, профессора тебя обожают, хоть и побаиваются твоей манеры говорить о событиях трехсотлетней давности так, будто ты вчера обедал с их участниками. Джэхён прикрыл глаза, подставляя лицо её ласкающим пальцам, и Бэй почувствовала, как под её ладонью мерно и четко бьётся его живое человеческое сердце — самый ценный дар, который они смогли выторговать у судьбы. Он больше не исчезал в тумане, не холодел от тоски; он мог простудиться, мог устать от долгой подготовки к экзаменам, мог обжечься горячим чаем, и каждая эта маленькая слабость была для них обоих священной победой. Его адаптация проходила не без курьезов — первое время Джэхён пугался микроволновок, пытался разговаривать с навигатором в машине Ёнхуна и искренне не понимал, почему люди тратят столько времени на просмотр коротких видео с танцующими котятами, но его острый ум и вековое терпение творили чудеса. Тишину их уединения разорвал внезапный, мощный басовый аккорд, от которого задрожали стекла, а затем на лужайку с диким воплем вылетел Эрик, за которым гнался Хонджун, вооруженный... пылесосом. — А ну стой, паразит! — орал токкэби, чьи золотые цепи комично звякали в такт его бегу. — Ты обещал помочь мне с чисткой моих артефактов, а сам снова устроил в моей комнате песчаную бурю! Я тебя в этот мешок засосу и сдам в утиль как строительный мусор! — Хонджун-хён, это была художественная инсталляция! — на ходу выкрикивал Эрик, ловко уворачиваясь от шланга пылесоса и взмывая в воздух на пару метров. — Я требую самовыражения! Сонхва-хён бы оценил масштаб задумки! — Если ты еще раз помянешь Сонхва, я заставлю тебя полировать его коллекцию антикварных ложек зубной щеткой! — не унимался Хонджун, пока Чанхи из глубины сада, где он колдовал над новыми гибридами пионов, метко не запустил в обоих мокрой губкой, требуя «тишины для фотосинтеза». Бэй и Джэхён переглянулись и одновременно вздохнули, привычно игнорируя этот филиал сумасшедшего дома. Внезапно над верандой пронесся легкий, необычайно теплый и мягкий ветерок. Он не был похож на те хаотичные потоки, что создавали Эрик или Уён; этот ветер пах горным озоном, свободой и чем-то неуловимо горьким, как дикая полынь. Он нежно коснулся щеки Бэй, словно мимолетный поцелуй, и на мгновение растрепал страницы её новой книги, замирая на главе, посвященной прощению. Девушка подняла взгляд в небо, где в синей вышине плыло одинокое белое облако. Сону не возвращался в дом после той ночи, но он и не исчез окончательно. Он стал незримым хранителем этого леса, вольным странником, который иногда присылал такие вот весточки — теплые бризы в солнечные дни или легкий шелест в кронах деревьев по ночам. Его гордость уступила место мудрости, и хотя его путь теперь лежал далеко от их домика на отшибе, Бэй знала: он принял их выбор. Он повзрослел в своем одиночестве так же сильно, как Джэхён повзрослел в своей новообретенной человечности. — Кстати, — Джэхён хитро прищурился, отстраняясь от её руки и выуживая из-под своего блокнота какой-то помятый листок бумаги, — ты видела, что творится на кухне в последние дни? Джуён перестал читать свои эротические романы и теперь по три часа в день изучает «Основы флористики» и «Психологию первого свидания». — Неужели? — Бэй заинтересованно приподняла бровь. — Кажется, мой план по внедрению Нары в наше магическое пространство работает даже лучше, чем я ожидала. Вчера она заезжала за Ёнхуном и привезла Джуёну какую-то особенную закладку для книг, так он потом полчаса смотрел на неё с таким лицом, будто это не кусок картона, а священный грааль. — Наш Джуён-и окончательно поплыл, — хмыкнул Джэхён, поправляя очки. — Он даже спросил у меня, нормально ли это — чувствовать «повышенную влажность в районе глазных яблок», когда Нара улыбается. Я ответил, что это называется симпатией, но он упорно настаивает на термине «психосоматическая реакция на избыток солнечного света». Они вчера два часа обсуждали в библиотеке классическую литературу, и, клянусь, воздух вокруг них буквально искрился. Кажется, тебе пора начинать новый блокнот, писательница. Название у тебя уже есть? Бэй улыбнулась, глядя вдаль, где на пороге нового придорожного магазинчика была видна яркая фигурка Нары, что махала рукой Джуёну, который — о чудо! — неуклюже, но старательно махал ей в ответ, стоя на крыльце дома. — Да, название уже вертится в голове, — прошептала она, переплетая свои пальцы с пальцами Джэхёна, ощущая их живое, человеческое тепло. Джэхён потянул её руку к своим губам, оставляя нежный поцелуй на её запястье, там, где бился её пульс, ставший теперь ритмом и его жизни тоже. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая лес в золото, и Бэй знала: эта глава их жизни закончилась идеально. Но впереди было ещё столько ненаписанных страниц, столько утренних кофе, столько ворчания Чанхи и столько счастливых человеческих лет, что она впервые за всю свою жизнь совершенно не боялась будущего. Ведь когда ты пишешь свою историю сам, чернила в твоём пере никогда не закончатся, пока рядом есть тот, ради кого стоит продолжать каждую новую главу.