Кривая лодка у Стикс

Всё началось со смерти одного моего близкого друга. В тот вечер я засиделась перед иконой, расписывая растительный орнамент, обвивающий то, что в будущем станет рамкой. Красный велум стекал меж крыш домов, нарисованных сразу в нескольких ракурсах, а лики святых безэмоционально пялились пустыми глазницами — зрачки ещё не были готовы. Из колонки с поцарапанным боком и наклейкой Пикачу приглушённо пели radiohead. Так спокойно, тихо. Я откинулась на деревянную спинку старенького кресла, растрепала волосы, улёгшиеся на голове беспорядочными кудрями (как шоколадная стружка!). И всмотрелась в незавершённое изображение на покосившемся мольберте. Это было моей работой — иконопись. Только не стоит думать, будто я каждый день простаиваю на коленях перед тем, что вывела на деревянной дощечке. В самом деле, моя религиозность вечно варьировалась между абсолютным атеизмом и тотальной набожностью. Так жить интересней — когда вещи приобретают особое значение. Просто рисовать мне всегда нравилось. И если раньше это были лавкрафтовские монстры с инопланетянами, то потом, со временем, захотелось делать что-то более глубокое. Закладывать смыслы. Наверное, во всём виновато материнское воспитание, основанные на паломничестве к священным местам и рассказах о шаманах, призывающих души предков. Может, именно этого мне не хватало. А затем в руки, перепачканные акрилом и сигаретным дымом, вдруг попала библия (кто-то подарил на Рождество). И всё — механизм был запущен. Постепенно мои рисунки начали приобретать религиозный подтекст. Кошмарные морды сменились святыми ликами с блестящими нимбами и парой бледных крыльев за спиной. Потом начались иконы. Хочу сказать, что вовсе не собиралась превращать это в дело своей жизни. Просто внезапное увлечение, одно из тех, что овладевали мной в определённые моменты жизни. Вязание, лепка из глины, стихи на латыни, кулинария, выращивание экзотических растений. Так вот иконопись тоже была одним из таких дел — попытка занять руки. Уже позже меня заметила церковь. Некоторые родственники нашептали им, что я неплохо справляюсь, и тот церковник с короткой кучерявой бородкой заинтересовался. Они, вроде как, искали себе иконописца. Сразу после этого я и получила свой первый заказ. Он просто позвонил мне и начал задавать вопросы, а потом (сама не могу понять, как так вышло) я уже сидела у мольберта с кистью в руках. И предоплатой на банковском счёте. Сейчас и не удастся вспомнить, кого конкретно рисовала — может, святую Елизавету или Николая Чудотворца. А платили-то совсем неплохо. Для студента, отчислившегося полгода назад и пытающегося справиться с мыслями о будущем, это было большим везением. Заказ был одобрен, так что вскоре я получила ещё один. И ещё. А затем — правда, даже не успела как следует задуматься! — стала постоянно делать это. Так что через некоторое время смогла позволить себе уволиться с дешёвой работы в кофейне и полностью посвятить себя религиозным изображениям. В книжном шкафу прибавилось всяких энциклопедий по иконописи, фотографии расписанных храмов на другом конце света и всякое такое. Да, я не была верующей, поэтому такая увлечённость могла показаться странной стороннему наблюдателю. Отец не удивился. Лишь вспомнил мои детские рисунки с Тики, что стояли у нашего дома на Ланаи. Не спорю, что подобный род деятельности мог бы повлиять на меня и обратить в христианство, но он подобного не сделал. Я относилась к этому всё также — хобби, которое вдруг стало приносить деньги. И заполнять пустоту в необходимости беспрерывного остервенелого искусства. Что насчёт того дня, в который и случились последние события? Я не подняла телефон, когда раздался первый звонок. Тот гудел журчанием водопадов, поставленным на рингтон, поэтому если мне и удавалось его расслышать — это было настоящее чудо. Чуда не произошло. Так что и о смерти своего друга я узнала лишь на следующий день, когда обнаружила с дюжину пропущенных. В трубке ревела, захлёбываясь, женщина, потерявшая сына. А я потеряла лишь чувака, с которым пела строчки из старых диснеевских мультфильмов, валялась в снегу и долго-долго разговаривала обо всём на свете. Боже, да я была уверена, что потеряла куда больше! Да, в тот самый вечер мои руки были заняты кистями, перемазанными темперой. Из колонки начал играть эмо-кор, а на стенах висели постеры с металлистами, подписанные ими же лично. Дымились благовония и бокал домашнего вина ждал, когда вновь окажется у моих губ. Я подпевала строчкам, в которых пелось что-то про разбитое сердце и любовь до гроба, а на еловой дощечке предо мной стояла незаконченная икона. На следующий же день всё это разрушилось — так просто! Хватило лишь одних слез в телефонной трубке и фразы, выдавленной дрожащими губами. «Он мертв». Мёртв, и теперь я должна буду забыть все эти полуночные прогулки, шуточные пихания в плечо и удары по гитарным струнам. Первое осознание не дало мне в это поверить. Его тело нашли на обочине около леса, и я знала этот лес как свои чёртовы пять пальцев. И он знал. Какое гадство. Потом некое подобие смирения начало, всё же, проникать внутрь моей черепной коробки. Не скажу, сколько часов просидела просто так — пялясь в пустую стену. Приходила в себя, много думала. Простояла у окна, выкурила пачку сигарет за один вечер и запачкала пеплом любимую футболку. Мы ведь правда были близки. Десять лет дружбы и всё такое. А теперь он лежит, перееханный автомобилем какого-то придурка — мертвый и дохлый. На опознание меня не позвали. У него, всё же, были родственники, которые могли сделать это сами. Хотя жаль. Я всё думала посмотреть на их лица, когда бы они увидели те татуировки, о которых даже не догадывались. «Пусси Бой» на лобке и «Место Для Парковки» на копчике. А ещё чернильная цепь, закрутившаяся вокруг лодыжки. Помню, мы пьяные завалились в один дешёвый тату-салон пятничным вечером. У меня остались полинезийские узоры с древними богами на плече, у него — всё то, что я только что уже назвала. Прекрасное было время. А его родители, наверное, ужасно удивились. Представляю, как на опознании они пришли бы в ступор, а я гордо вытерла слезу и сказала бы что-то вроде «да, это мой мальчик». Всё же, лучше всего его знали только я и те бармены в джаз-барах, которым он изливал душу. Вчерашняя икона так и не была завершена. Я сообщила церкви, что не смогу работать ещё некоторое время из-за того, что их Бог прибрал себе самого крутого чувака, которого мне когда либо доводилось знать. Священник не настаивал. Пригласил на мессу, сказал, что, разумеется, даст мне некоторое время прийти в себя. Я не оплакивала — на самом деле лишь молча сходила с ума. Прослушивала наши общие любимые песни, читала переписки и смотрела видео, что мы снимали на старенькую камеру с плохим качеством. Вот и всё. Просто с головой ныряла в прошлое и пыталась как-то справиться. Желание рисовать совсем исчезло — творчество вытекло из меня одним мощным потоком, как через переломанную платину. Чем-то мокрым, склизким и до отвращения тошнотворным вытекло. Потом мне позвонил отец — он всё узнал. Отвечать не хотелось совсем, но я всё равно ответила. Иначе не могла. Мы не разговаривали, просто молча курили через телефонную трубку и дышали зависшей тишиной. Это был первый раз, когда я расплакалась после всего этого. В перерывах между затяжками и накатывающими эмоциями вдруг начали прорваться тихие всхлипы. «Ты справишься. Всегда справлялась,» — сказал он на гавайском, и меня уже было не остановить. Мы не заканчивали звонок до тех пор, пока всё, что можно было выразить слезами, не оказалось выражено. Вот. Так и прошли мои дни перед похоронами. Подготовка шла во всю, а я сидела дома и ни с кем больше не хотела разговаривать. Ни о чём. Хотя мне многие звонили, и сообщения писали. Знакомые, родственники и люди, которые просто знали о том, что случилось. Время это прошло быстро. Казалось, не хватит и вечности, исчисляемой звездами, чтобы успокоиться. У меня не было подходящей одежды для похорон, поэтому я надела футболку и чёрные джинсы своего мёртвого друга, оставленные в моей квартире. Он часто так делал. На всякий случай некоторые свои вещи хранил у меня. Стоя перед зеркалом, не исчезало ощущение чего-то странного, неправильного. Он почти всегда носил чёрное — иногда немного готическое, иногда — просто мерч любимых групп. Я же предпочитала психоделические футболки с жабами и блюющими единорогами. А теперь вот стою в его одежде и пытаюсь уместить волосы под платок из тёмной материи. Какая глупость. К назначенному времени я прибыла в машине вместе с его роднёй. Мы молчали большую часть времени, чему нельзя было внутренне не порадоваться, ведь от них точно не хотелось ничего слышать. Под ногами, у сиденья, лежала связка церковных свечей и крохотный карманный молитвенник. Мать постоянно что-то шептала и крестилась, а отец сурово крутил рулевое колесо и смотрел исключительно на дорогу. На самом деле, его глубоко верующим родителям я нравилась. Сначала просто потому что была вежливой и смеялась с их несмешных шуток. А потом, когда начала писать иконы, стала вдруг самой лучшей компанией их сыну. Где-то в зале, около большого деревянного шкафа, у них висит изображение богородицы, подаренное мной однажды. Сначала было отпевание. Мы все слушали священнические речи, крестились. А мой друг лежал в гробу, весь такой официальный, в костюмчике. Словно на собеседование собрался, ей богу. Знаю, он бы этого не одобрил. Сам хотел быть похороненным с танцами и цирковыми трюками, а ещё желательно под 2Pac — So Many Tears. Я даже в моменте подумывала пробраться ночью на кладбище и провести церемонию так, как он этого хотел. Ну, пока не пришёл бы охранник. А то это просто муть, ну разве можно так хоронить? В любом случае, отпевание закончилось и мы все поехали на кладбище. Снова молчали, и я просто тряслась на заднем сиденье этой разваливающейся машины. Пару раз мы заглохли и тогда можно было услышать тихую (абсолютно нехристианскую) ругань. Забавно. — Это… — мой голос, всё же, разрушил тишину в один момент. Я повернулась к матери, неловко сжала ткань на джинсовых коленях. — Вы ведь взяли с собой?.. Она уставилась на меня пустыми глазами. Казалось, совсем не здесь находилась в этот момент. — Телефон, — пришлось добавить. — Помните? Тогда её грудь коротко дрогнула, вздохнув. И рука медленно запустилась в сумочку, прижимаемую к коленям. — До сих пор не понимаю смысла, — произнесла. Сухо, безэмоционально. — Держи. И протянула мне телефон с подбитым экраном и кучей цветастых наклеек на чехле. Моё дыхание тут же оборвалось, зависнув где-то в глотке. Я провела пальцем по краю, аккуратно так, нежно. Это казалось чем-то сакральным, до безумия важным. — Спасибо, — ответила лишь. Затем нажала на кнопку включения, лишь чтобы убедиться. Сама не знаю. Экран вспыхнул, и 34% засветилось в уголке, что меня, всё же, капельку расстроило. Они даже не удосужились зарядить телефон своего мёртвого ребёнка. Чёрт. Но это не важно, в конце концов. Он как-то говорил, что если умрёт раньше — нужно бросить его телефон в могилу, чтобы все секреты ушли под землю вместе с ним. Мне просто хотелось (до ужаса хотелось) исполнить хоть одну его посмертную просьбу. Потом мы приехали, остановившись на тесной парковке с потрескавшимся асфальтом. Я выкинула себя в сырую прогнившую осень и втесалась в толпу людей, собравшихся у надгробного камня. Родственники, в основном. Невольно, мой взгляд зацепил (лишь самым краем) череду незнакомых лиц, но я не стала об этом думать. Просто выкинула из головы. Пуф — и всё. На могиле было написано «Джереми». Две даты под чёрно-белой выгравированной фотографией (не самой удачной), и имя, написанное целиком. И это тоже чуточку расстраивало, потому что его никто не звал «Джереми» после третьего класса. Только «Джерри». Воздух здесь был холодный и влажный (как слёзы), а день — пасмурным. И тёмным таким, словно перед концом света. Нам дали попрощаться ещё раз, и я под чужие (не самые приятные) взгляды аккуратно впихнула телефон в карман брюк мертвеца. Чуть было не дрогнула, передумав. Это было холодно и мерзко — касаться, даже через одежду. Словно делаешь что-то неправильное. Потом я смотрела, как опускают простой деревянный гроб в свежераскопанную могилу, и обнимала себя за плечи. Даже не обращала внимания на всех остальных людей, собравшихся здесь. Наверное, стоило, но только потом это приобрело смысл. В тот момент же я просто стояла и смотрела, а земля сыпалась со стального лопатного наконечника. Крышка гроба всё глубже оказывалась скрыта за этой кладбищенской грязью. Потом была молитва, прощальные слова (которые я так и не сказала). Мы все остались ещё на некоторое время, хоть мне и хотелось поскорее уйти. Не было смысла стоять здесь, если я не слышу шуток Джерри о смерти и танцах на костях. Вот тогда то ко мне и подошёл человек, тень которого походила на смерть. Не удивительно — всё здесь пропиталось смертью. На самом деле, я его и не заметила сначала — всё смотрела в небо, за облака. Думала о том, как буду жить дальше, и в голове всё вспыхивали слова отца. Как океанские волны — бились о черепушку изнутри. — Вы Марк? — спросил голос за спиной, и только тогда я вздрогнула, обернувшись. Стоит сразу объяснить, что моё полное имя — Маргарет. Ни капли не гавайское, ага. А Марком меня называют только друзья, перешедшие черту обычных приятелей. Ни родители Джерри, ни мои собственные не знали этого сокращения. Вот почему я удивилась. Удивилась и перепугалась, словно кто-то раскрыл, вдруг, мою тайну. — Да? — отозвалась тихо, неуверенно. Замогильная тишина всё ещё стояла в глотке. Человек провёл ладонью по шее, заправляя волосы (длинные, тёмные, как водопад из чернил). Те выпадали из под капюшона его рясы (рясы!) и изрядно мешали. Я сразу поняла, что они с Джерри были друзьями. Именно таких людей он всегда и приводил ко мне на знакомство. В тот момент что-то вывалились из-за его прядей, маленькое и невзрачное. Бесшумно упало на землю, прокатилось к моим ногам и замерло. Он не заметил, заметила я. И тут же, повинуясь какому-то внутреннему чувству любопытства и клептомании, наклонилась, делая вид, будто завязываю шнурки. И подобрала вещицу. — Я знал его, — кивнул человек в сторону могилы, когда я поднялась. И сказал это так, словно знал сам камень, а не парня, лежащего под ним. — Он говорил о Вас. Я тихо фыркнула. Беззлобно, просто по привычке. Погладила большим пальцем оброненную безделушку, что сразу спрятала в карман. Это оказалась заколка с мелким узором, выложенным круглыми камушками. Я всё пыталась понять, что они изображают, потому что смутные догадки, всё же, плавали где-то у подсознания. Две линии, стоп. Треугольник? Дальше пересекается чем-то, вроде... Стоп. — А мне о Вас — нет, — ответила я на выдохе. Тогда человек в рясе дёрнул головой и что-то вроде блеклой мимолётной улыбки мелькнуло на его губах. — Знаю. Мы промолчали немного, потому что я ничего не ответила. Всё смотрела на могилу, гладила очертания заколки и думала о смерти. Мама говорила, что там, в загробном мире, хорошо. Неважно — ад, рай. Мать-природа не даст своим детям страдать после смерти, поэтому всё равно отправит каждого человека туда, где ему будет по-настоящему хорошо. Я представила Джерри, окружённого рёвом гитарных струн, крепкими рукопожатиями, толстыми забавными котами и подборкой фильмов ужасов, идущих без перерыва на рекламу. Вздохнула. О да, в таком случае ему правда должен понравиться загробный мир. И как же в него сейчас хотелось верить… — Он рассказывал Вам об «Ин Виа Деорсум»? — спросил вдруг человек, не поворачивая головы. За всеми этими размышлениями я и не заметила сразу, как он выбивался из толпы. Словно приклеенный газетный заголовок на картину Леонардо Да Винчи. И это казалось таким странным, ведь его одежда была такой же черной, а движения совершенно спокойными. Но что-то было не так. И у меня уже не выходило отвести от этого взгляд. — Церковь Сатаны? — я поправила чёлку, разлохмаченную ветром. И мысленно усмехнулась догадке, стукнувшей мой мозг еловым бревном. Пентакль. Вот что было на заколке. — А почему должен был? Тогда я, вдруг, заметила, как пусто стало вокруг. Огляделась, растерянно пробегаясь глазами по кладбищенским тропкам. Люди всё редели, уезжая — церемония подходила к концу. Наверное, и мне скоро пора будет, ведь оставаться здесь дольше положенного не хотелось совершенно. Не здесь. Человек пожал плечами, как-то неуверенно отвёл взгляд. По его лицу невозможно было определить возраст и, будь я в другом состоянии, тут же взялась бы за карандаш. Интересный экземпляр — только и всего. — Просто вдруг подумал. О, да, конечно. Я усмехнулась, потому что вдруг почувствовала себя ребёнком, прошедшим лабиринт на коробке из под хлопьев до конца. Неужели он действительно спросил просто так? Не верила ни капли. Ведь заколка в моём кармане считает иначе. — Вообще-то, — мои пальцы невольно сжали её покрепче. Теперь чётко ощущалась пентаграмма, выложенная камушками, и её невозможно было ни с чем спутать. — Это я ему про них рассказала. Человек посмотрел на меня, моргнул два раза подряд и вопросительно изогнул бровь. Всё так же не замечал отсутствие заколки, что невообразимо меня радовало. О, боже. — Я ведь иконы пишу, — сказала. — Вот и про всякие ответвления церквей знаю. И Джерри о них часто рассказывала. Он как-то неопределённо кивнул. Качнул волосами, дёрнувшимися следом за поворотом головы. Их кончики застыли где-то у талии, в то время как остальное всё так же пряталось под капюшоном. Чёрт, если они ещё длиннее, то у меня просто голову снесёт. Человек облизал губы, огляделся одним взглядом. — Значит… — начал он, и тут же замолчал. Сначала я не поняла, в чём дело, но потом услышала шаркающие тяжёлые шаги и обернулась. К нам приблизилась мать Джерри, сжимающая букет искусственных цветов, что вытащила с заднего сидения машины. Моего собеседника она лишь смерила странным взглядом, но ничего не сказала. Даже не поздоровалась! — Мы собираемся уезжать, — обратилась она ко мне, когда отпускала дрянной букет на могильный холмик. Наконец то. Казалось, это не закончится уже никогда, но… Уже собираясь согласиться, мои глаза вдруг столкнулись с глазами того человека. И замерли. Потому что ничего сказать не вышло, всё читалось в этом внезапном столкнувшемся взгляде. «Стой». Красный свет светофора, вспыхнувший у самых зрачков. И, пока я молча следила за его лицом, он взял, и медленно, еле заметно, покачал головой. Мои пальцы разжали заколку и почувствовали мелкие вмятины, впечатавшиеся в подушечки. Пентаграмма оклеймила мою руку. И это было знаком. Так что я сама не заметила, как сказала: — Извините. Хочу побыть тут ещё. Потому что произошло это словно под трансом, и ничего нельзя было поделать. Женщина коротко понимающе кивнула, вытерла глаза. — Ничего. Мы подождём. — Не стоит. Езжайте. Я потом просто такси вызову. Она некоторое время молчала, заглядывая в моё лицо. Её чёрный платок вжимался в кожу подбородка, щёки раскраснелись от, наверное, слёз. Конечно, это было странно — оставить меня наедине с, предположительно, сатанистом, который выглядел как набросок на последнем листе школьного скетчбука. Её сын лежал мертвый в земле, на том же самом месте, на котором лежал мой мертвый друг. И для нас обоих это были совершенно разные люди. Возможно, она всё поняла. Мне просто перехотелось уезжать теперь, когда всё приобрело такие краски. Когда случилось это внезапное знакомство. Боже, Джерри, с кем ты меня свёл? — Езжайте, — повторила я. Для пущей убедительности. Тогда она, подумав ещё несколько томительных секунд, наконец, кивнула. И, перекрестив меня на прощание, ушла. Мы с этим человеком смотрели ей вслед некоторое время, прежде чем он заговорил вновь. Только теперь тише и аккуратней. — Значит Вы знаете, что Джерри был последователем Ин Виа Деорсум? Рёв заведённого машинного двигателя послышался на стоянке за деревьями. Затем шины царапнули небольшой островок асфальта и, повернув, зашуршали по дороге из гравия. Я вдохнула сырой кладбищенский воздух, повернулась. — Как и Вы, — и вытащила заколку, лежащую на ладони, словно маленькая дохлая муха. Человек замер, уставившись на мою руку. Медленно моргнул, осознавая. Затем потянулся к волосам и стал прощупывать их на наличие пропажи. Как же мне понравилось его лицо в этот момент! Полное смятения и глубокого замешательства. Я, кажется, даже улыбнулась, ведь почувствовала на губах что-то тёплое и приятное. — Какого… — Вывалилась, пока Вы с капюшоном возились. И эта растерянность сказала сама за себя. Я подошла ближе, не сводя взгляда с пальцев, так и застывших в длинных спутанных локонах. Оттолкнула его руку, повинуюсь секундному наитию и аккуратно, едва касаясь, прицепила заколку на прядь у его виска. Крепко, надёжно. Чтобы больше не падала. О, боги, его волосы напоминали паутину на деревьях и стекающие ивовые ветви. Никакой это не водопад. Я отшагнула, но лишь на пол шага. И отвернулась, чувствуя, как отвернулся и он. Некоторое время между нами висела тишина — как удушливая петля. Мы так и стояли у могилы нашего общего друга, и активно избегали смотреть друг другу в глаза. Я вытащила пачку вишнёвого чапмана, щёлкнула зажигалкой, которую нашла однажды в парке. — Будете? Он не отказался. Теперь мы стояли и так же молча курили, а облака становились всё печальнее и гуще. Кажется, пойдёт дождь. Надо было одеться потеплее. — Рон, — сказал он в один момент, смотря куда-то за горизонт. Капюшон его рясы трепыхался от лёгкого осеннего ветра, паутина волос ударяла в лицо. Я выдохнула дым со вкусом вишнёвой косточки, сладкий табачный туман осел на губах. — Это сокращение? Он кивнул. — Меня так зовут в Церкви. Понадобилось ещё некоторое время, чтобы заговорить вновь. Я представила его в стенах, пропахших ладаном, ведущего Джерри мимо демонических изображений в витражах. О чём они могли разговаривать? Как так вообще вышло? Мне стало до невозможности обидно, что я узнаю об этом так — на чёртовых похоронах, от незнакомца. — Я не знала, что Джерри там состоял, — призналась. — Он об этом никогда не рассказывал. Рон усмехнулся, и это выглядело как оскал. — Всё же, Вы знаете о нас. — Знаю. — И что дальше? — Что? Мы посмотрели друг на друга вновь. Не как в прошлый раз — иначе. — Что думаете об этом? — спросил он. Я подняла одну ногу, вдавила угасающий окурок в подошву и выкинула в высокую жухлую траву. Затем, почему-то, оттряхнула руки. И задумалась. — Никогда не слышала о вас чего-то действительно плохого. Только слухи от церковников, — выдохнула. — Есть много сект с сомнительными ритуалами и ужасным отношением к своим последователем, но… — Но?.. Я вдруг заметила, что из всех прибывших на похороны людей здесь остались только мы вдвоём. Церемония была официально завершена, и как же забавно, наверное, было то, что именно мы стояли до последнего. Джерри должен знать, что я до сих пор его просто обожаю. Чёртов мертвец — даже теперь может удивить. Как же так вышло, что он ни разу… А, к чёрту. Я грела руки в карманах и смотрела перед собой, на свеженькую могилу, закиданную цветами, которые Джерри никогда не любил. Гадство. Надо бы положить ему немного одуванчиков летом. — Ваша церковь мне казалась действительно гуманной, — закончила я на выдохе. Запах вишнёвых сигарет выветрился вместе с чужой оплакивающей скорбью. Рон медленно кивнул. — У меня есть предложение. И его голос прозвучал вместе с ветром, качнувшим чёлку под моим похоронный платком. Я повернулась и чуть склонила голову на бок, чувствуя невообразимое желание ввязаться в какую-нибудь дрянь. Как раньше. — Если оно спасёт сегодняшний вечер, то я согласна. Тогда его губы исказились в усмешке, прядь волос снова выпала из под капюшона. — Давайте напьёмся? И я улыбнулась тоже. О да, мне нравится эта церковь. — Давайте.