Часть 1

Изе Феллману было «слегка за...» или около того. Жил он в маленькой одесской двушке со своей мамой, которая, как всякая еврейская мама, беспокоилась за то, покушал ли Изя и не мёрзнут ли у него уши, даже летом, правда, греть их запрещала даже зимой, когда они с тётей Тосей обсуждали последние глобальные новости их тихого дворика. Изя не покладая рук трудился в оркестре местной оперы — играл на арфе. За оригинальность в выборе инструмента его ещё в школе прозвали «ангелом», потому что до Изи Феллмана из мужчин на арфе играл только Орфей, но он не был одесситом. Изя поначалу пытался возражать и говорил, что в далёком Уэльсе мужчины тоже играют на арфах, но «шо ви нам делаете беременную голову, где тот Уэльс, а где Одесса», отвечали Изе. Однако мама поддерживала это необычное увлечение сына. Изя хорошо помнил, как много лет назад она со слезами на глазах наставляла его: — Учись, сыночка. Однажды я уже не услышу, что ты хочешь кушать, так тебе хотя би на вокзале подадут, чтоб ты знал. Вот родители Сёмы Сандальсона совсем не думают за его будущее. Это ж вырванные годы! Что значит, через почему? Да он же свою пианину даже во двор не витащит! Какой с него клезмер ? Бывало, Изя возвращался домой, а мама выглядывала в окно и спрашивала вопрос: — Изя, где рубль, который я таки дала тебе и говорила ни в чём себе не отказывать? Изя краснел, бледнел и сочинял оправдания, потому что знал, что отдать цельный рубль на книги — это вам не фунт изюму. Но обычно мама больше ничего не спрашивала. И только старик Шедвелович, понюхав свою портянку, недобро зыркал в его сторону из-под кустистых бровей и бормотал себе под нос: — От уши шлифует, голубой наив ! А ещё фи-рал-мония! Однажды, когда Изя вышел за булкой хлеба, мама устроила потоп. К счастью, залила она только квартиру Наума Израилевича, жившего этажом ниже. Прибежавший до дому Изя проверил, не пострадали ли соседи дядя Беня Моргенштерн, тётя Тося и собравшиеся в американскую эмиграцию Сандальсоны. А вот квартире Наума Израилевича не повезло — её залило по самый потолок, благо, свой зверинец в составе зайца, ежа и совы хозяин, служивший в местном цирке клоуном, взял с собой на репетицию. Дядя Беня был бывшим маминым мужем, а ещё он был сантехником по стечению обстоятельств, потому что в его квартире с труб постоянно что-нибудь стекало. Дядя Беня по-прежнему неровно дышал к Изиной маме, потому быстро починил то, что отремонтировал Изя. Правда, мама подозревала, что альтруизм дяди Бени вызван скорее желанием вернуться из однушки на первом этаже в их с Изей двухкомнатные хоромы на третьем. Но дядя Беня, регулярно получавший отставку, не отчаивался и таки доухаживался до того, что мама его простила. На торжественное воссоединение пригласили тётю Тосю, которой это воссоединение якобы предсказал дух самого Шолом-Алейхема, а потом она прожужжала об этом маме все уши, и Наума Израилевича, чтобы компенсировать ему моральный ущерб кошерным ужином, а также Сёму Сандальсона играть Мендельсона и дирижёра с театра, а по совместительству кузена Изи, Гавриэля Рабиновича. Гавриэль, слушая Сёмины экзерсисы, качал головой и говорил, что это не звуки музыки, а какая-то порнография, а Сёма только улыбался своим золотым зубом и продолжал жать клавиш. Изя тоже не сидел без дела. Со словами «арфы нет — возьмите бубен» маэстро вручил ему барабан, экспроприированный у соседского пионэра Адика, пытавшегося (и неоднократно) с его помощью устроить Армагеддон в их тихом дворике. Изя не думал, что когда-нибудь доживёт до второго пришествия дяди Бени в их с мамой жизнь, а потому даже имел мысли в сторону эмиграции. Как у каждого уважающего себя одессита, у Изи были родственники на земле обетованной: тётя Михаль и кузина Анафема. Прозвище кузине дали родные, потомственные профессиональные музыканты, за то, что она не стала обучаться музыке. Правда, всякий раз, чуть поразмыслив, Изя отбрасывал идею бегства как реакционную и оппортунистическую и снова отправлялся нести культуру в массы. *** Однажды чудесным весенним вечером они встретились на Пушкинской. Чудесными тогда в Одессе были все вечера: цвели каштаны, и воздух пьянил ароматами чёрной черёмухи и белой акации. Изя возвращался c театра и шёл мимо музея Восточного искусства, Кровлин неподалёку дежурил возле своей чёрной «Антилопы-Гну», начищенной до блеска, как и его нагуталиненные туфли. — Ангел! — Тосик ! — воскликнул обрадованный Изя, узнав легендарного солиста Одесской оперы, которого когда-то не столько выгнали, сколько тихонечко попросили. В былые годы Кровлин был звездой балетной труппы театра. Его летящей походке от бедра завидовали даже ночные бабочки с Малой Арнаутской. А уж знаменитое кровлинское «есть ли у лебедей уши» цитировали на каждой репетиции «Лебединого озера», когда какая-нибудь молоденькая балерина не попадала в такт. Сам же Кровлин сильно уважал Шекспира и по случаю и без вспоминал его восемнадцатый сонет или «Антония и Клеопатру», хотя, по его собственным заверениям, предпочитал комедии. Конечно, Изя втайне был покорён харизмой длинноногого премьера, которую не мог бы скрыть самый дорогой дэнс-белт . Злые языки даже шутили на тему количества этих самых харизм. А всё из-за имени . Дома перед зеркалом, пока не видела мамеле, Изя вспоминал, чему его, ещё студента Киевской консерватории, учили в школе танцев Соломона Шкляра на Большой Васильковской, и на свой лад перепевал знаменитую песенку: « … Кровлин, Кровлин, не крутите задом, Это не пропеллер, ви не самолёт...» Скромный и немного неуклюжий ангел даже не мечтал о том, что его интерес может оказаться взаимным, а объясниться сам так и не решился, постоянно делая «шаг впирод и две назад». А потом Кровлина исключили из труппы якобы за то, что однажды в партитурах всего оркестра вместо скрипичного ключа обнаружился непотребный знак. Ходили слухи, что это дело рук неразлучной парочки ударников (и отнюдь не коммунистического труда) Хасторского и Лигорского, но досталось почему-то Кровлину. Видимо, снова из-за имени. Маэстро Рабинович так и сказал: — Как говорил Шекспир в... девятнадцатом сонете, гуляй, Тосик. — Т-ш-ш-ш! — зашипел Кровлин, озираясь по сторонам. — Я его поменял. — Та неужели! И кто ви теперь? Абрам? Мойша? Сруль? — изумился Изя. — Аарон. — Таки позвольте вас спросить, Аарон, что ви прячетесь в кустах, как тот рояль? — А шо ви одеты так, будто гуляли вдоль Французского бульвару? — У меня, знаете ли, стандарты, — приосанился Изя, — я с концерта. — Исполняли «Марсельезу»? — Что ви! «Полёт шмеля». — Вам би всё порхать, — разулыбался Кровлин так, что у Изи затрепыхалось сердце. — Имею предложить вам поездку на фешенебельном авто, а ви расскажете мине какую-нибудь новость. Кто такой Феллман, чтобы отказываться от такого гешефта? Как только дверца за Изей захлопнулась, Кровлин внимательно посмотрел на пассажира поверх очков и вкрадчиво предложил: — Как вам это понравится, если ми прокатимся до «Новой Швейцарии»? Там хорошо в это время года. — Я би не отказался и от старой, там всегда хорошо. И что ви строите мине глазки аж за цейсами ? — А шо я должен строить, дорогу вкруг Одессы? — Ви портите мине воспитание! — Изя, прошу пардону, но его давно пора испортить. Я не сильно умею сказать, шо хочу... Но шо ви думаете за кошерный завтрак? — За ваш счёт или за мой? — Ви вьёте с меня серпантин! Конечно, за мой. — Таки сегодня же вечер. — А ви подумайте о завтрашнем дне. Какой будет ваш положительный ответ? — Ви слишком бистры для меня, Кровлин, — зарделся Изя не хуже пионэрского галстука. — Я имею вийти. Может бить, когда-нибудь таки и покушаем с вами в «Аркадии», погуляем в Городском саду... — Таки ви на него посмотрите, «Полёт шмеля» ему не бистр, а Кровлин слишком бистр! — всплеснул руками Аарон. — Может бить, проверим через метроном? — А ви умеете сделать смешно, — смущённо заметил Феллман. — Поверьте, Изя, я умею не только это. Феллман звонко рассмеялся и, лукаво стрельнув глазами, добавил: — Но учтите, Аарон, утро у меня начинается ровно в 7:40. Приближалась тёмная и бурная ночь. Где-то над Приморским бульваром запел соловей, и песня его лилась над всей благословенной Южной Пальмирой: «… Фонтан черёмухой покрылся, Бульвар Французский весь в цвету, Наш Кровлин, кажется, влюбился, Кричали грузчики в порту…»