Часть 3

Через некоторое время, когда вечер уже вступил в свою более расслабленную фазу, и атмосфера снова наполнилась разговорами и смехом, двери открылись, и в зал вошел мужчина. Он был высоким, с чёткими чертами лица и уверенностью, которая была легко заметна в его походке. Его стиль был безупречен: идеально сидящий костюм, тёмные глаза, и загадочная улыбка, словно он был частью этого мира, но в то же время — немного чуждым ему. Это был жених Оливии. Оливия сразу же заметила его прибытие. Её лицо мгновенно изменилось — она слегка наклонила голову, и на её губах появилась сдержанная улыбка. Гарри заметил, как её взгляд стал более мягким, и напряжение, которое было заметно после речи её отца, немного ослабло. Жених Оливии подошёл к ней, и, не говоря ни слова, обнял её, слегка приподняв её лицо, чтобы заглянуть в глаза. Он был столь же сдержан, как и она, но в их взглядах было что-то глубокое, что ускользало от внешнего наблюдателя. «Ты великолепна,» — произнес он тихо, почти шёпотом, и их разговор был настолько интимным, что казалось, они полностью забыли о присутствующих. Гарри не мог не заметить, как остальная часть вечеринки продолжала идти своим чередом, но их реальность, в которой они существовали, была абсолютно неподвластна внешним событиям. Жених Оливии выглядел тем человеком, кто был не только важным звеном в её жизни, но и её поддержкой. Он был её партнёром в некоем смысле, и это было понятно с первого взгляда. Оливия, почувствовав внимание гостей, кивнула, затем слегка отстранилась от него и, наконец, представила его остальным присутствующим: «Это — Николя. Мой жених.» Его имя прозвучало как нечто неизменное и значительное, и все, кто слышал, сразу ощутили, что он занимает важное место в её жизни. Николя, с лёгкой улыбкой, пожал руку каждому из гостей, в том числе и Гарри. Он был приветлив, но в его глазах тоже читалась та же скрытая напряженность, которая была заметна у Оливии, как если бы их отношения с этим миром были гораздо сложнее, чем казались на первый взгляд. Гарри заметил, что несмотря на открытую дружелюбность, между Оливией и Николя существовало какое-то неуловимое напряжение, которое оставалось невидимым для большинства гостей. Их параллельная связь, их недосказанности, казалось, затаились в этой комнате. Гарри ощущал, что за этим миром, созданным их семейным окружением и высококлассными событиями, кроется нечто более глубокое, что, возможно, он не способен понять сразу. Ночь уже накрыла Ниццу, а сама вечеринка, казалось, достигла своего пика. Музыка звучала всё громче, танцы становились всё более энергичными, а воздух был насыщен запахом алкоголя, дыма и чего-то неопределённого, что было присуще этим роскошным, но неистовым вечерам. Гарри почувствовал, как усталость буквально затопила его. Он все больше терялся среди людей, которые казались поглощёнными весельем и беззаботностью. Его разговоры становились всё короче, а улыбки — натянутыми. С каждой минутой он всё больше ощущал, как его силы убывают, и желание скрыться от этой бурной атмосферы становилось непреодолимым. Когда он наконец смог найти себе путь через танцующие тела и уходящих гостей, его шаги стали тяжёлыми. В груди жгло от усталости, а его мысли перемешивались, как сцены из фильма, снятые в ускоренном движении. Весь этот мир — напитанный шумом, светом и смехом — казался чуждым ему, и он лишь стремился найти тишину и покой. Тот момент, когда он наконец оказался в своём номере, стал для него настоящим облегчением. Он еле дотащил себя до кровати, опустив голову на подушку и чувствуя, как мышцы отказываются работать. Постель встретила его мягкостью, но едва ли он успел оценить этот комфорт. Сон накрыл его так резко, что он не успел даже снять обувь. Все мысли, все образы — от загадочной Оливии до её отца и жениха — смешались в его разуме, но в этой туманной тишине они стали отдалёнными. Он не пытался их прогнать, просто позволил всему раствориться в ночном покое. Мысли теряли форму, а тело, наконец, стало спокойным. Гарри погрузился в глубокий, утомлённый сон, где он был вдали от вечеринки, вдали от всех этих людей, оставив за собой лишь шёпот музыки, который теперь был только эхом в его разуме.