The Mouth of corpse love

ЩЕНКИ — Мне нужна ты GSPD — 1984 ЩЕНКИ — Связаны Alice in Chains — Rotten Apple       Вмерзшая тишина, вросший в голову гул, стирающий любые чувства и мысли, потоп, придуманный для обозначения человеческой жестокости и далекого сердечного расстояния друг от друга, черствости, закоренелой с первым эгоистичным всколыхом слез ребенка, заботящегося выжрать как можно больше из наставленных наблюдать и вести его к жизненным ориентирам. С первого вздоха, с первого слова люди обречены не видеть перед собой никого, кроме себя, искать в каждом лишь самих себя, отреченно отвергать весь мир, не способный принести им отражение точеных лиц и идеализированного Бога внутри. Доброта — синоним бесконечной тоски по самому себе, утерянным частям, обманом желая добыть и отобрать себе обратно, жертвенно ожидая снисхождения, неравнодушие — синоним к поглаживаниям по голове из собранных в кулак очертаний корней, породивших красоту и плодородие витаминного комплекса. Лэйн желает быть обильной вулканической почвой, взращивающей горные орхидеи, опасные и всегда живущие по соседству с разъяренным монстром. «Не выдавай того, что в тебе нет, прекрати притворяться», — проносится в ее голове каждый диалог, каждое произнесенное слово разносится грохотанием проезжающего электропоезда в метрополитене, сносящего воздух, проезжающего навстречу побегу от секунды, что больше никогда не повторится вновь. Ей хочется совершить необратимое, вновь и вновь подставлять себя под иглы вредоносных обитателей внутри собственных вен, искрящихся как смазанные рельсы от трения тела с колесами, обреченного даже с экстренной остановкой. Необратимое смешно, а болезненное глупо, — вот что запомнила женщина за всю свою жизнь. Единственное, что она действительно поняла. Не поддающаяся исправлению, необъяснимая и непокоренная даже тугими извилистыми изощрениями рода, почувствовавшего в дочери самозванку, душу, что заняла абсолютно не свое тело.       Лэйн улыбается горестям, встречает с детскими подпрыгиваниями несчастья и знает, что смирение — единственное, что ей прописала родовая повинность быть послушной девочкой. Быть красивой, успешной и незаменимой — малое, расточительное и бессмысленное, куда важнее быть единственной и ослепительной, заставлять смерть отодрать лапы от души, раз уж тело бренно и призвано удобрять орошенные хлеба и соли прожорливым ртам. Но Лэйн всегда чувствует себя поглощенной, ежели не вырванной наружу с характерным журчанием желчи в горловине... Ее душа испачкана, она запятнана недугом, что называется быть собой. Слова льются изо рта, смола затвердевает между зубов, зубы стремятся выпасть от давления челюстей, способных выдать самую отвратительную правду за ложь, и наоборот, — ментальная цинга, оскуднение и фальшивость даже в правде, перевернутая истина, Иуда Искариот, взявший на себя всю милосердность брата в тиски, способные взойти к миру в столкновении с правдой, уничтожившей бы немилость боли и страдания, не отступивший даже перед званием лица предательства, окаймленный, униженный и ухищренный, выкинутый в темницы разворачивания плоти пастью в самых красочных муках показательного искусства, зачавшего еще большую преданность ненависти.       Правда во лжи, ложь в правде, всегда закрытые глаза с провидением и всегда распахнутые чресла неравнодушия, настолько обесцененного и выпорхнувшего наружу с осознанием потребности выжить сильнейшим. Сколько бы разговоров ни заводилось, сколько осознаний не пробирало душу девушки, сколько проникновенных событий и чужих рук, погрязающих во фруктовом соке телесного богатства, выбирающих, распродающих голову пополам, как обелиск и трофей полоумия воцарившейся принцессы, — Лэйн никогда не придавала значение происходящему. Пустой отзвук, разливающийся пульсацией, неприятно кусающей оглушением.       Маргиналия, нищета, бедствие души и рассудка, криминальность и низы общества или, напротив, нежные утонченные добропорядочные законопослушцы, следователи по делу о твоем сердце или милые специалисты в области ценности жизни, — разницы никакой. Лэйн предавалась пороку, унижениям, челобитью, была опущена в грязь, смешана с плевками и кровяными сгустками нищеты, но никогда не различала в этом ничего плохого, как и ничего хорошего в уважении, заботе и нахождении рядом. Пустота, смешивающая все в бесполезно затекший или разливающийся коктейль, принятый называть морем, ополаскивающий всех отбеливателем, они хорохорятся ожогами, проданными по скидке, выкинутыми в общую пучину страха быть забытыми уже через несколько мгновений.       Чувствовали ли вы когда-нибудь идентичный смысл между бойнями и примирением, между войнами и амнистией, между удовлетворением и страданием? Боль, вызванная агонизированием адреналина, такая же пустая, не влияющая ни на что, повторяющаяся, зацикленная и бессмысленная, как и красота, находящаяся в Лэйн.       Ты боишься заглянуть в свою жизнь, потому что тебя съедает прожорливое гниение, твои руки обуглены кислотой, стекающей с абсолютно неподконтрольного тебе сознания, твое сердце, сражающееся такую же непримечательную и никем неизвестную стертую войну, устало толкается и безвольно стремится вырваться с аорты. Ты чувствуешь отвращение или стремление преобразовать, потому что это искусственный рычаг, на который приходится давить.       Ты та, кем тебя увидят, кем тебе прикажут стать, если тебе это придется по нраву, та, кто сопротивляется, чтобы в конце концов твой мир пал. Ты та, на чье красивое слово придется больше лжи и напрасных надежд. Та, кто всегда растворится в тумане и падет ненавистным образом, прежде желаемым и съедающим в ласке.       И эмоции в тебе такие же управленческие, искусственно складывающиеся в пазл, что станет чужим отваром для последующих поэтических годов жизни. Притворишься кем придет в голову, наденешь новые эполеты, ведь совсем неважно, рыцарь ты или принцесса, если внутри одеяний тело едва дышит. Тебе неважно, кем ты изобразишь себя в этот раз, какой частью придется пожертвовать, вырезать и бросить на сохранение в тени, чтобы вернуться позже вновь. Неважно, с кем ты, в кого погрузишься и почувствуешь мрак беззвучности, чернеешь и свисаешь разграбленными драгоценностями, покрываешься трещинами, разбухаешь деревом, червоточащим реконструкцией, срезающей любый контакт с родным посаженным зерном.       Лэйн даже не нашла себя, чтобы ответить сейчас на вопрос, кем же она является. Она никем и не являлась, личность, подвергшаяся изломленному засаженному участку, дерево, выросшее только срубком пня. Ей нестрашно стать героем или опуститься в кошмары последствий плохого человека, в общем-то никакой разницы нет. Ей неважно, сколько умрет или останется в живых, ее укольнут физический ужас с отвращением в районе аппендикса, — таковы же ее чувства, эволюционно непригодные и не влияющие никаким аффектом.       Лэйн неважно, увлекаться ли таксидермией с символизмом костей, вырезанных в украшениях любовницам или отличаться послушанием, не имея и крупицы собственности.       Девушка блуждает во снах, борется со страхом, выручает родителей с остервенелого желания зарубить в чувствах друг друга как единственный акт искренности в браке, кучкует еду в гору непригодного мусора, хранит подарки любовников, забыв даже назначение после очередного разочарования и признания в ненависти к ней. Всегда особенная, но никогда ни чья, всегда любимая, но никогда не помилованная. Всегда бессмысленная и смердящая отклонением от нормы...       Дружба — пустой обмен информацией, чтобы заполнить ею оставшееся время и промежутки между искренними вздохами, любовь — раскатистый гром, не способный поразить ничего, кроме бесконечно разверзнувшейся земли, ожидающей своего столкновения с любой из других планет, семья — чужеродный организм, смена ролей, материнское чаяние в детских играх, тонны информации о спасении и возможности улучшить жизнь стремящейся к смерти матери, готовность извергнуть для нее вторую жизнь, где дочери не будет, лишь подруга и заботливая защитница, поглаживающая по волосам в постели.       Лэйн стирает со лба кровавую испарину, глаза по ощущениям лопаются как кузнечья наковальня с пережатым и не до конца выдуванным стеклом, ее воспоминания танцуют где-то на периферии вальс смерти, кружатся в злобных насмешках, пустые картонки, разрывающиеся хлопушками о скором предзнаменовании смерти... Именно смерть следует за ней по пятам, выжимает и просушивает голову в отрезвляющей пощечине истинных последствий для мира, в котором ей и так нет места. Она вытесняет тех, кто достоин являть свою многогранную неподдельность. Она несет за собой смрад и погибель. Вторгающийся нож-штык в реберное сплетение болезненных игривых нервов получеловека, но уже полуотродья, знаментует спокойный и расслабленный выдох нападающей. Тяжкое времяпровождение, скрашивающее серую и притушенную о шрамы реальность, удовлетворяющее тягу в потере контроля, в первородном и жестоком сотрясании и управлении чужой жизнью. Лэйн не жестока, но и не имеет милосердия, ее грех в неопределенности, невозможности поддаться характеристикам, законам или беззаконию. Ее просто нет, и ее образ в чужих головах — фантом, созданный по правилам выживания сильнейшего и запоминающегося.       Лэйн получает увечие лучевой кости руки, шипит от приятного чувства, что хоть что-то задевает ее растянувшееся хрупкое разложение. Но она вовсе не хрупка, она железно бесконечна, бессмысленно распадающаяся. Кровь стекает вместе со всей гнилью, скопившейся внутри айсбергом, ждущим своего потопившего и утопленника. Кровопускание полезно таким, как Лэйн.       Девушка отпинывает в злобно появившемся чувстве неудовлетворенности фактом своей слабости, хоть несколько минут назад упивалась приятным чувством спровоцированной боли, и спрыгивает с покренившейся крыши на длинную балку мз газобетона. Ее одинокую победу разделяет быстрым кувырком, догоняя девушку и следя за безопасностью ее приемов, Ян, что садится на край крыши перед лицом Лэйн.       — Я забыл подсчитать какая это жертва, но, признаюсь, даже мне тяжело расправляться с такими жертвами, — парень подчеркивает это слово, наблюдая за поднявшимися вверх бровями девушки, — они издают детские хрипы, как и все люди перед смертью... Что ты почувствовала?       — Ничего, кроме нового малого смысла в жизни, стимулирующего провести меня здесь еще хотя бы чуть-чуть больше времени, — пожимает плечами Лэйн. Ей удивительно странно видеть такое противоречие в Яне: беспокоится за этичность, хотя сам привит в жестокости и живет одними рисками, ему чужда гуманность, он безумеет с ее странностей и сам кишит больными очагами, как фурункулами. — Ты и сам забавный. Покрыт кровью, как расцелованными наивной принцессой лилиями, но жалеешь то, что только что сам жаждал уничтожить. Острый в своей нежности, но необъятно родной даже когда в твоих руках смерть.       Ян улыбается, и монотонная мелодия трещащих от высокой влажности труб наполняет их тишину напряжением недосказанностей.       Мужчина подходит ближе и спокойным касанием проводящей молнии, заставляющей Лэйн вздрогнуть, ведет пальцами к оружию в ее руках и убирает в отъем ее плаща. Он видит в ее глазах пустую мину, неразорвавшийся снаряд, обезвредить ее не получится без жертвой своей жизнью, а заставить ее пропасть — величайшее наказание для самого себя. Ей тоскливо, и она заполняет руки вместо его прикосновений кровавыми росчерками трупов, рассадников еще более страшной смерти. Рука задерживается на ее пульсе, ощупывает неразличимое глазом дрожание вен, несогласия пульса и сожаления в разломанных сердечных осколках, спускающихся по кровотоку вниз. Ей хочется вскрыть их, излиться в вены Яну, освободиться... освободиться к нему.       Лэйн цепляется другой рукой за рукав охотника, вскрывая зубами затянувшиеся ранки на своих губах.       — Нам придется вернуться в это стадо добросовестных и смертоносных овечек. Но меня тошнит от того, что они делают, я не могу быть как они, и они желают судить меня за это.       — Они контролируют тебя, чтобы обуздать, манипулируют общей выгодой, зная, что о себе тебе известно даже меньше чем о них, дают надежду посвятить тебя в саму себя. Тебе просто некуда идти, перед тобой есть привилегия выжить, но всегда иметь полезность и рисковать своей жизнью перед ними. Мне это так знакомо...       — Твоя жизнь без отряда была решением или большим кошмаром?       — Это было единственным выходом, мне не было негде укрыться от отца так же, как и от Дмитрия, но я считал его своим спасителем, ведь он дал мне новую надежду, в итоге использовав как утилизированный особенный шанс. Без отряда моя жизнь стала в разы сложнее материально, но я знал, что умру в свое собственное благо, а не стану очередной цифрой в их статистике благодетелей. — Ян коротко улыбается, перепрыгивая на товарный вагон заброшенной железной дороги, обесточенные и сорванные провода колышутся как вторженцы в естественный порядок лесных кровлей. Он распластывается подобно замертво свалившемуся в лисьем чутье кролику, сбежавшему от хозяев-мясников. Интересно, какой же убой более порядочный?       Лэйн присоединяется, укладываясь рядом и засыпая его волосы холодным снегом. Девушка видит Яна горячим, распаленным клинком, ему немедленно нужна спасительная влага, она желает запечатлеть его, заморозить и оставить лишь для себя. Вторгнуть язык в страхи и облизать раны. Она проходится шершавостью языка по шраму, исследует грубость и высеченность его частей, переходя к скобам, сохранившим железный привкус. Мужчина резко раскрывает ряд зубов и кусает ее за сочащиеся кровью губы.       — Что, таким ты меня и представляла изначально? Зараженный путник, желающий вскормиться чужой плотью... — Ян смеется над ее глупым и одновременно задумчивым выражением лица, лоснящемуся румянцу, блестящему раздражению, она не любит неожиданности, если это не он.       — Я представляла тебя таким, какой ты и есть на самом деле, затишье, обозначающее мое приближение. Штиль перед штормом? Наверное, удар грозы в малинник, прожаренный зноем.       Ян отворачивает голову, раскидывая руки по сторонам, включая сторону Лэйн.       — Я бы назвал тебя хладнокровной, но ты не такая. На самом деле ты хладно взирающая лисица, желающая подобраться поближе к горячему источнику и раствориться в нем.       Ян прижимает ее тонкую спину в спасающем тепле, перебирает волосы, тонкострунно завивая пряди, перерисовывая мыслительными движениями локоны, словно небесные водопады.       Лэйн утыкается в его грудь, прислушиваясь к слишком разномерному и интенсивному ритму сердца. Тахикардичная личность, приступообразный ореол красоты. Она чертит на его сердце крест жестами.       — Если бы я была отродьем, то сейчас ты был бы мертв.       — Я и так мертв, Лэйн. От полного падения меня спасает твое дыхание под моей щекой, твое преданное следование моему клинку, даже когда ты неопытна и готова занести его над собой. Я хочу, чтобы ты перестала кормить себя болью, но я не собираюсь отбирать ее у тебя, как сделали это бы другие. Я желаю накормить тебя волей и свободной верностью.       Девушка притихла, пытаясь переварить сказанное.       — Я в любом случае все уничтожаю, Ян. Понятия не имею как ты сохраняешь свои действия целостными, как ты сохраняешь свою связь со мной при этом всем.       — Очень просто. Я просто пытаюсь тебя понять, я пытаюсь тебя чувствовать и не нападать ни при каких обстоятельствах как бы остра ты не была заточена. Другим сложно это сделать еще и потому, что они эгоистично полагают, что с таким характером ты можешь быть отщепенцем всех несчастий, это удобно, и так же неизвестно, как ты сама. Сложные вещи уничтожают, но я хочу тебя сохранить.       Женщина чувствует себя упавшей и прогоревшей звездой, образовавшей достаточно кратеров и пожравшей исполинское количество земель. Она вздыхает глубоко и томно.       Ее печаль безмерна.       — Ян, тебе не кажется, что мы слишком зациклились друг на друге, когда отдали свои жизни еще задолго до?       — Пусть оно будет так, — Ян пожимает головой, абсолютно принимающе выказывая Лэйн любое ее опасение.       Они могут потерять жизни в любой момент, но какая бы бессмысленная их смерть не явилась, за каждую секунду и минуту рядом возможно пройти любой кошмар. Пусть они обречены, но посмотрят лицо смерти всегда в неразлучном дуэте сопротивления.