Глава 3 — Цель упущена

***

— Ну и как он вообще умудрился?! Какого чёрта?! У него не было даже ордена! — Джей ходил по палате, где лежит сейчас Ллойд без сознания под аппаратом жизни обеспечения, тихо дышит в маску, а противный пикающий звук дополняет вопли орущего Уокера, что размахивает руками. Но мастер воды резким движением руки оттягивает его к себе и садит на стул рядом с собой с резким шлепком. — В этом плане Джей прав, Ллойду выдадут штраф за самовольство, и то это в его случае снисходительно. Жалоба от колледжа жертвы уже дошла на стол Комиссара. А оружие Ллойда пропало, был найден только телефон и сам Ллойд в большой луже крови. Такое ощущение что тела было два. Да и Ллойд уходил от меня с сумкой. А её рядо.. — Зейн не окончил анализ как его резко перебили. Это был Коул: — Зейн, ты конечно прав, но факт остался фактом, Ллойд самовольничал, не сказав об этом нам! — Наверное из-за меня, потому что я его попросил чтобы он не прыгал дальше носа. Но я идиот, знаю его после этих слов я дал ему мотивацию. Архг... — проворчал Смит спрыгивая со стула. Резко подходя к койке Ллойда. — Кто останется дежурить? — спрашивает Ния. — Я наверное, у меня нет сегодня дел, а вам с Каем нужен отдых. — говорит мужчина подходя к ним. — Спасибо, Коул.

***

      В воздухе витала тишина, нарушаемая лишь тихим треском шагов по линолеуму и отдалённым звуком мониторов, следящих за жизненными показателями. Яркие неоновые лампы холодно освещали коридоры, создавая контраст с темнотой, которая сгущалась в углах. Запах антисептиков смешивался с легкой ноткой страха, заполняя пространство.       На стенах висели часы, их тиканье казалось громким и настойчивым, подчеркивая каждую секунду ожидания. Персонал двигался с решительностью, но в их глазах отражалась усталость и тревога. За закрытыми дверями операционных и палат слышались приглушённые разговоры, порой прерываемые резкими командами и звуками оборудования.       Каждый звук казался важным, каждое движение — осмысленным. В воздухе царила напряжённая тишина, в которой переплетались надежда и страх. Чувство неотвратимости нависало над всем, создавая напряжённую атмосферу, в которой каждый знал, что каждое мгновение может стать решающим. Как зелёный ниндзя в операционной. А все улики с камер наблюдения пропали. Неизвестно что, где и когда. Но нужно спуститься на этаж ниже и на пару часов вперёд.

***

      Ночь сползла по стенам как тень, холод пронизывал кожуру одежды. Морг был безмолвен: только гул компрессоров и редкие шорохи от плинтусных щелей, где ветер топтался между дверьми и ревизиями. Лампы дрожали, сбивая лазурь на металле, и в этом чистом, почти аскетичном мире ничего не казалось случайным: каждый звук, каждая царапина на столешнице, каждый запах — формальдегид и холодная резина — служили текстом отчета, который следовало написать без эмоций.       Двое сотрудников полиции вошли в отделение, не зная причин своего вызова к моргу. Не потому, что здесь что-то скрывали — просто их смену привели к другим делам: протоколы, ориентировки, дела без явной привязки к тем телам, что лежали на другой стороне холодильников. Оба двигались без лишних слов, привычным алгоритмом: проверка замков, протоколы доступа, журнал движения. Они не знали, что именно их могут столкнуть в этот зал позже, как если бы кто-то поставил на паузу всю цепочку и дал им идти по инструкции без контекста.       Перед ними на столах — две стопки тележек с трупами, в строгом порядке: одна пара ближе к стеклу, другая чуть дальше. Но именно эти два тела привлекали внимание не только своей близостью. Руки одной пары — переплетенные, словно в последний миг кто-то спросил разрешение уйти, и они сами решили остаться вместе. Никаких драматических жестов, без признаков боли, без следов разлома — просто холодные, неподвижные пальцы, как будто люди застыли в момент принятия решения.       Младший сержант и лейтенант подходили к каждому телу словно к документу, который нужно перепроверить до последней запятой. Металлический звук от лотка, когда он возвращался на место, звучал громче, чем любой вопрос из радиостанции. Удары сердца не слышно — в морозной тишине они становились лишь отдаленным эхом. На белых простынях лежали лица безмятежные, глаза закрыты — не из-за боли, а потому что мир исчез за пределами холодильника, и здесь оставалась только холодная аккуратность протоколов.       Чтобы не отвлекаться, они шли по списку: карточки идентификации, наклейки с временными штампами, образцы для экспертиз, часы фиксации. В одном кармане у одного из умерших — маленькая, небрежно сложенная бумажная карточка; у другого — старый фотоизображение, похоже, вырванное из чьего-то альбома, аккуратно спрятанное между листами протокола. Ничего лишнего, только улики в виде мелочей: следы влажной поверхности на краях одежды, едва заметные потеки на пальцах, которые могли быть следами от чьих-то рук, — не следы травм, а следы жизни, которую они в этом месте оставили за две секунды до конца.       Обе patrol-единицы, как и их напарники в отделе, были здесь на одной работе, но не знали, что эти две тела — часть отдельного расследования. Они мысленно повторяли инструкции: «Не трогать руками, не удалять следов, не перемещать предметы без протокола, записывать всё, что заметно». И всё же некоторые детали не давали покоя: переплетенные пальцы могли означать многое или ничего — любовь, дружбу, заложную случайность. Ничего об этом не говорили на уровне должностных наблюдений; они фиксировали факт и двигались дальше, как будто это было обычное дело: два человека умерли, и их руки случайно нашли друг друга в последний момент, или нашли друг друга потому, что они больше не могли отпустить друг друга.       За стеклом холодильника — еще одна деталь, которая не хотела уходить в протоколы: под простыней, рядом с ладонями, виднелись мелкие следы от того, что кто-то недавно держал за руки одного из них, как будто они пытались переждать шторм, связавшись друг с другом. В этом мире деталей не было места романтике; были только следы, заметки, вес и температура. Измерения: рост тела, приблизительная весовая карта, предположительный возраст.        Фтометрическая таблица на краю стола — как типография, которая пишет судьбу по строгим правилам. Никаких драматических отклонений — все по регламенту, без лишних слов и без лишних эмоций. Младший сержант открыл небольшой пакетик в кармане одного из умерших — чистый, без запаха, как будто не содержал ничего, что могло бы указать на причину смерти прямо сейчас. Но рядом лежали ампулы и небольшие следы пыли, которые могли быть результатом действий, не связанных напрямую с тем, как они умерли, а с тем, что происходило вокруг: где-то рядом могли быть инъекции или инеграции препаратов, которые оставили следы, пока они находились в этом мире холода и тишины. Он записал эти наблюдения в протокол: “упаковка без активного содержимого” и “следы от наркотических веществ в окружении.” Это описание не давало ответов — только указание направления для следующих экспертиз.       Разговор между сотрудниками был сухим и минималистичным. Они обсуждали, где взять дополнительные пробы, какие анализы срочные, какие можно отложить до утра. Никаких предположений, никаких догадок о мотивах. Только графики, сроки, цепочка улик. В какой-то момент лейтенант заметила, что один из предметов, что лежит поблизости, — телефон в выключенном состоянии — мог бы натолкнуть на идею, но тут же отбросила мысль: в подобной установке любая догадка может повлечь за собой неправильный маршрут расследования.       И всё же между ними в воздухе висела какая-то неуловимая напряженность, как будто они знали и не знали одновременно: в этом помещении, где всё сводится к точности, одна пара рук была не просто incidental деталью, а ключом, который может повернуть дело в нужном направлении. Они не знали, что эти два тела по сути стали началом какого-то дела, которому предстоит раскрыться — и которое может изменить их собственную работу, их взгляды на то, что значит «доказательство» и «справедливость».       Когда дежурный техник зашёл, с чаем помешивая ложку мёда в кружке, не крича и не споря, а спокойно произнеся имя пациента на карточке и подтверждая правильность идентификации, они снова вошли в ритм профессии: шаг, взгляд, запись, приказ. Звуки холодильников снова наполнили пространство, и холод стал почти физической сущностью, которая держит всех в рамках. Они вышли за дверь, оставив за спиной две фигуры, две руки, которые держались за друг друга в момент конца не ради романтики, а потому что это был единственный акт совместности, который мог произойти в этой комнате, где время застывало и становилось документом. Иронично что кто-то из персонала узнав что они любили друг друга поставил два юных тела рядом, так ещё и их руки переплел. Вероятно интерн. Ради злой шутки над своими младшими ровесниками, что уже начинают разлагаться. Но имя данного героя не будет известно.       Их беспокойство было сугубо профессиональным: они знали только то, что их задача — не мешать, не задавать лишних вопросов и сохранить факты — и всё же на мгновение им показалось, что эти люди могли быть частью кого-то большего. Но они шли прочь, забывая об этом, пока не вернулись к своим делам: к протоколам, к расписанию допросов, к тем делам, которые им поручили расследовать. В этом мире сухих фактов и холодного металла две судьбы лежали рядом, и пока они не знали об этом, они работали как часы — точно, без драматизма, с привычной точностью, которая и держит триллер на плаву, не давая читателю упасть в ярость от графики или задачи. — Мда, чем наша жизнь не легка, — говорит зашедший дежурный за моргом врач. — И не говорите, кому нужны два подростка? — говорит младший сержант. — Если судить по делу один из трупов этой парочки раньше являлись помощником и информатором сыновей Гармадона. Может в этом дело, но к сожалению когда город был под контролем Гармадона, все дела связанные с SOG были уничтожены, включая биографию. Так что делу это вообще не поможет. — Безысходно произнесла девушка со стажем. На её форме видно что своё звание лейтенанта она взяла не по красивым глазкам. — Мадам, Курке-сан. А вы видели дело? — спросил техник садясь рядом с дежурным на стол, тоже начиная пить чай. Смотря через стекло на синие трупы, а после начал жрать свой бутерброд с джемом, глядя как у трупа отвалился палец от действия наркотика. — Мы не имеем право разглашается. К тому же тогда всех вербовали. Не удивлюсь если ответ будет лежать на поверхности. — говорит младший сержант. Отвечая за старшую по званию. — К тому же делом занимается не наш комитет. А там где сейчас служат два бывших ниндзя. — говорит Курке. Поправляя свою куртку из-за холода подвала. А после взяла со стола бутерброды с витченной. — Ну недавно в тот кометет отдела ещё и бывший зелёный ниндзя вступил, так что уже три. — говорит сквозь смех коллега девушка. — Он уже этажом выше. В операционной лежит. — дополняет сквозь коллективный смех дежурный врач. А техник аж чаем поперхнулся со смеху добавляя: « Неужели быть ниндзя легче, чем детективом? Выжил от абсолютноно зла, а лежит щас на столе из-за городского сумасшедшего.» — По подчерку тел, скорее всего это маньяк, — сказала лейтенант полиции подктив глаза и сделка ухмыльнувшись, прижав к своему подбородку большой палец. — Не, давайте продолжим тему со зелёным ниндзя. Про тела мы право не имеем говорить как не мы дело расследуем. — говорит полицейский. — Господин Ирусуй, как думаете когда стажёр Ллойд догадается залезть в архив? — сквозь смех шутит Курке. А после достаёт пачку сигарет, достаёт одну тонкую и длинную сигарету, слегка обслюнявев фильтр начинает делать лёгкую и элегантную тягу. — Он только с третьей попытки догадался где надо искать. От зелёного ниндзя я ожидал большего. Как никак он ведь умный мальчик? — все заржали. И перебив сказали «скорее импульсивен ». — Опустим его поведение. Он ведь был лидером ниндзя. В голове хоть что-то да и отложилось не боясь. Потому что про наркотики и о его проявлениях именно он что-то сказал в расследовании. — Ладно, коллега, тут вы слегка и правы. Но как профессионал скажу что ответ уже лежит в его фамилии.

***

      Палата на третьем этаже города; ночь стучится за стеклом как невидимый дождь. Ллойд лежит на боку, под несколькими слоями стерильного одеяла, лицо отскоблено от света, будто кто-то зашивал его в тишину. Швы на голове не единожды напоминали о том, что тело ещё учится ходить после того, как ветер событий посыпал его головой песком. Ему шестнадцать лет, и в этот момент мир кажется огромной картинной рамой, в которую он попал без обещания выйти обратно. В горле сухо, дыхание прерывистое: порой ему кажется, что каждый вдох — это маленький суд над прошлым.       В дверях тихо шуршат полицейские в штатском. Не врачи, не родственники — просто люди с блокнотами и взглядом, который знает больше слов, чем он может произнести вслух. Они ставят перед ним стакан воды на перевязочном столике, чтобы он не забывал глотать, и говорят ровно, как читают протоколы: «Операция прошла успешно. Восстановление идёт по плану. Никаких резких движений. Не перегружай мозг.» Глухо звучит их уверенность, и Ллойд смотрит в их лица, ищет там что-то человеческое — может, заботу, может, контроль, может просто привычку вынести ночную смену на работу внутри пальцев.       Он кладёт ладонь на простыню на своей груди, а сердце всё равно колотится вдоль ребер, как если бы кто-то пытался распознать ритм шахматной партии внутри него. Он вспоминает обрывки того вечера: запах металла в воздухе, холодная сталь под кожей, шепот воды в душе — и темноту, где всё слилось в один большой, давящий узел. Потом — резкая мысль: его душили. Затем — нож, который пырнул его, и крошечная вспышка боли, как искра, которая загорает в темноте. Но дальше — пустота: лица людей, их голоса, улица за окном — всё исчезло в собственном тумане памяти. И рядом размыто промелькнуло: стрелок, застрашивший нападавшего неизвестный — не конкретный человек, не он сам, и не его друзья, а какая-то чужая тень, которая решила, что спасение — это их чужая работа.       Ближе к лицу — запах медикаментов и латекса, холодный блеск мониторов. Периферийным зрением Ллойд замечает, как отражение лампы на стекле маске медсестры становится ему знакомым: она улыбается безмятежно, словно мир ещё не знает, что он может исчезнуть в любую минуту. Но улыбка не касается глаз; глаза остаются холодными, как стекло. Он слышит, как капает капельница, как глухо бьётся насос, как на секунду вскакивает сигнал тревоги — и тут снова спокойствие, будто кто-то взял паузу в фильме и не торопится продолжать.       Его «друзья» — те, кто держал его близко за спиной, — заходят в комнату не как враги, а как люди, которые пришли проверить, что он всё ещё здесь и что он помнит свое место. Они говорят осторожно, чтобы не раздражать его, говорят просто, как будто это часть их расписания: «Не перегружай себя, Ллойд. Мы за тебя отвечаем. Ты нужен нам здесь.» Их слова звучат как программа — спокойная логика, но Ллойд видит в них закамуфлированные намерения: они хотят держать его в рамках, держать в секрете то, что может разрушить их аккуратную схему и их роль в этом деле. Он не отвечает сразу. Его взгляд задерживается на руке одной из surveillance-смен, на ремешке часов, на крошечных оборванных нитях в стерильной бело-голубой палате. Вскоре они обняли его, извинились и ушли, кроме красного ниндзя. Что решил убедиться что Ллойд больше не будет их пугать, хотя это точно повториться и не один раз       За окном шумит город; ночь подвижна, как паутина дождя, и в её глубине проскальзывают тихие звуки — шаги охранников, шорох занавесок, редкие гудки ночных машин. Ллойд думает о своей мотивации — желание помочь, желание доказать, что он не сломался — и о цене, которую придётся заплатить за слишком агрессивное любопытство. Он понимает, что за его "решай сам" может прийти цена: потерянное доверие, возможно — место в отделении, репутация. Но мысль всё равно возвращается к прошлому: кто держал руку на плече нападавшего, кто застрелил того, кто держал нож на нём? Неужели всё — только игра людей старшего возраста, которые считают, что забота значит контроль?       Наконец дверь слегка отворяется, и в комнату входит ещё одна фигура — ниже ростом, с холодной настойчивостью в голосе, без лишних слов. Это не враг и не приятель; это человек, который знает, зачем он здесь: чтобы убедиться, что Ллойд не выйдет за пределы линии. Он ставит перед Ллойдом карту на столик — не протоколы, а реальные следы: списки вызовов, местоположения камер, фрагменты чьих-то разговоров, которые в сумерках города могли исчезнуть в шуме дня. Ллойд смотрит на эти следы, и в душе что-то щёлкает. Это не музыка сигнала тревоги — это холодная реальность: расследование ещё не началось, а надежды на покой уже нет. Но фигура в далике не даёт ему покоя. Что нужно была ему или ей? Зачем спасать его? И последние слова плывут. — Ллойд, все хорошо? — спрашивает Кай. Смотря что его младшему брату плохо. Он возвращает его на койку. И убирает дело. Как он понимает что голод братишки он наконец немного удалил. Правда жалко что раньше не сделал этого.       Остаётся только одно мгновение между двумя приливами сна и яви: он закрывает глаза, и во рту остаётся вкус металла и стерильности. Он шепчет себе чуть слышно, чтобы не разбудить окружающих: «Я полный дегенерат. Опять взял все на себя». Вскоре звук шагов за пределами палаты возвращается к ночной тишине, и на миг кажется, что мир снова замирает, а память — как будто крадётся по коридорам дома в сильном ветре. Но Ллойд знает: ночь — это не конец, а начало чего-то тяжёлого и необходимого. Он снова открывает глаза, смотрит на потолок и его мысли возвращаются к деталям. Но голова затрещала. Ллойд провалился в сон. А Кай уснул на стуле.

***

— Мадам Харуми начала на нас охоту, иронично что сам босс избавляться от исполнителей как от тараканов. — Шепчемся значит? — произносится голос из-за спины. — Бах.       После из пистолета вылетело пару пуль, что убили истинного убийцу двух подростков. Из-за спины лился дождь из пуль. Наконец тело упало, из дыр ливанула кровь. — Нельзя идти против своей молчаливой. Прошлое это прошлое. И оно должно оставаться в — прошлом.       А после она подходит к заказчику. И аккуратно зашивает трупу рот. А после обливает из своего шланга мотоцикла бензином. Девушка аккуратно берёт из своей куртки одну тонкую традиционную сигарету из благовоний. Сделав первую тягу, он прокашлялась, поняв что это не её и кинула в труп. Тот мигом обуглился. Отчего молчаливой было легче катаной отколоть от тела куски, разделить плоть и погрузить в багажник своего транспортного средства. Выехав к морю. Под ветром и снегом она по частям выкинула тело на глубину моря в порту. —Чшшшш-ш