Я убила Хандан-султан ради тебя

Тяжёлые двери покоев открылись бесшумно, и Ибрагим вошёл внутрь. Лицо его оставалось спокойным, но сердце будто тянуло вниз, не желая покидать дворец. Султан Ахмед стоял у окна, и утренний свет ложился на его фигуру, подчеркивая силу и молодость властителя. Дервиш-паша находился сбоку, тихий и настороженный, словно тень. Ибрагим заговорил первым. «Султаным, я готов к отбытию в Басру. Ваш приказ будет исполнен». Ахмед не обернулся сразу. Когда он всё же повернулся к нему, выражение его лица было твердым, решение окончательным. «Эта миссия не может ждать. Басре нужен твёрдый порядок, а мне нужна стабильность в государстве». Ибрагим опустил взгляд. «Я понимаю». Но даже он сам услышал в своём голосе скрытое сомнение. Ахмед внимательно посмотрел на него. «Ты не выглядишь уверенным». Ибрагим медленно поднял глаза. «Мне лишь кажется, что моё отсутствие может стать нежелательным в такое время». Взгляд Дервиша резко дернулся к Ибрагиму. На его лице появилась едва заметная тень недоумения, немой вопрос, который он не имел права задать. Почему ты так беспокоен? Что скрываешь? Но Дервиш молчал. Голос Ахмеда стал ещё более твердым. «Я не могу позволить новому хаосу возникнуть ни в гареме, ни в государстве. Мне нужна стабильность. Басра должна быть укреплена. И только тебе я могу доверить это». Слово доверие болезненно ударило в грудь Ибрагиму. Он сделал глубокий вдох. «Тогда я отправлюсь, султаным. И вернусь только с победой». Ахмед кивнул, удовлетворённый. «Это необходимо ради блага государства». Ибрагим поклонился низко, скрывая боль в сердце. «Да, султаным». Он повернулся, чтобы уйти. Шаги давались тяжело, словно каждая ступень цепляла его за прошлое. Дервиш молча наблюдал за ним, его взгляд был полон немых вопросов. Ибрагим почувствовал этот взгляд, но не оглянулся. Иногда долг ощущался как изгнание. И сегодня Басра казалась именно изгнанием.

***

Коридор казался длиннее обычного, когда Ибрагим подошёл к дверям покоев Валиде-султан. Он глубоко вдохнул, собрался и тихо вошёл внутрь. Комната была наполнена запахом розовой воды и лёгкого дыма благовоний. Валиде Хандан султан сидела прямо, величественно, как истинная мать государства. Ибрагим опустился в глубокий поклон. «Валиде Хандан султан… с разрешения султана Ахмеда я отправляюсь в Басру». Она подняла глаза, долго и внимательно всматриваясь в него — словно видела больше, чем он пытался скрыть. «Это путешествие пойдёт тебе на пользу», сказала она спокойно. Ибрагим оставался согнувшимся, но лёгкое напряжение пробежало по его плечам. Валиде продолжила, её голос стал тверже. «Держись подальше от Ханде. Она сейчас зла. Она не встретится с тобой… и ты не должен искать её». В груди Ибрагима что-то болезненно дрогнуло. Он тихо ответил. «Да, Валиде». Но её слова всколыхнули в нём воспоминание — не воспоминание вины, а воспоминание слишком сильного желания. Та ночь… Когда он потянул Ханде к себе, надеясь, что сможет наконец приблизить её к своему сердцу. Когда думал, что если она почувствует, как сильно он её хочет, она, может быть, перестанет бежать от него. Что она, хоть на мгновение, станет его. Он помнил тепло её тела, её тишину, её холодное расстояние — даже тогда, когда она была рядом. Он не сожалел о том, что приблизил её к себе. Он сожалел о другом — о том, что она всё ещё не хочет его. О том, что её сердце остаётся закрытым. Валиде заметила затенённый огонь в его глазах и поняла больше, чем он хотел показать. «Дай ей время», произнесла она мягче. «Не гоняйся за тем, что от тебя уходит. Позволь ей самой решить, куда идти». Ибрагим с трудом выдохнул. «Я просто… хотел её», признался он почти шёпотом. «Хотел, чтобы она была моей». Валиде смотрела строго, но в её взгляде была мудрость. «Желание не делает человека твоим». Ибрагим опустил глаза, принимая эту истину как удар. «Я буду держаться на расстоянии, Валиде». Она кивнула, принимая его обещание. «Служи государству. Остальное решит время». Он поклонился снова — глубже, увереннее — и вышел. Коридор встретил его прохладой. Ибрагим шёл дальше, с тяжелым сердцем, как человек, который впервые понял разницу между желанием… и судьбой.

***

Лёгкий стук прервал тишину. «Валиде-султан», — тихо произнесла служанка, склонив голову, — «ужин готов». Валиде-султан стояла на балконе, её взгляд уходил в тёмные сады дворца. Она не шевельнулась. «Я не голодна. Иди». Служанка тихо поклонилась и вышла, дверь мягко закрылась за ней. Валиде сделала глубокий вдох и шагнула в длинный коридор. Дворец был тихим, только тусклый свет ламп освещал стены. Она шла с той спокойной властью, которую носит только тот, кто слишком много пережил. В середине коридора она заметила его. Дервиш-паша. Он двигался с обычной скрытой силой, но, увидев её, замер мгновенно. Их взгляды встретились в мягком золотом свете ламп. Он подошёл медленно и поклонился. «Валиде-султан». Она сложила руки и сказала ровным, контролируемым голосом: «Что ты делаешь в коридоре в такое время? Ты должен быть возле султана Ахмеда. Я не потерплю больше игр в этом дворце. Враги следят за каждым нашим шагом». Лёгкая искра промелькнула в глазах Дервиша. Не дерзость, но что-то опасно близкое. «Игры, Валиде?» — тихо произнёс он. — «Какие игры ты имеешь в виду?» Тон его был уважительным, но с лёгким краем. Она сжала взгляд. «Ты знаешь, о чём я». Он слегка вздохнул и решился поднять глаза на неё. «Ты говоришь об играх, — тихо ответил он, — но не каждая игра принадлежит мне. И что бы ни происходило… ты всегда умеешь винить всех остальных». Её осанка напряглась. Дервиш продолжил, почти шёпотом: «Посреди всего этого… твоя невинность исчезает, Валиде. Та невинность, которую я…» Она резко прервала его, сделав шаг ближе, её глаза стали холодными, как сталь. «Невинная женщина не может править». Его дыхание замерло. Она удерживала взгляд, не моргнув. «И я не хочу быть невинной». Эти слова упали между ними, словно лезвие. Дервиш медленно опустил глаза, сжимая челюсть от смеси боли и восхищения. Валиде повернулась и сказала ровным, окончательным голосом: «Иди к султану. Защищай его. Это твоя единственная обязанность этой ночью». Дервиш снова поклонился — на этот раз глубже, смиренно. «Служу вашей воле, Валиде». Она прошла мимо него, её одежды шептали по мрамору, оставляя его неподвижным… разрываемым между верностью, желанием и пониманием того, что та женщина, которую он когда-то знал, ушла. Она больше не была невинной. Она была сильной. И он боялся — и любил — эту силу больше, чем мог признаться самому себе.

***

Первый свет рассвета пробивался через маленькое окно, когда Дервиш-паша, наконец, вернулся в свои покои. Его тело болело от часов неустанной службы, той, что стирала границы между ночью и днём. Усталость давила на него, словно железные цепи, и впервые за долгое время он приветствовал тишину собственного покоя. Но покоя не было. Его разум снова и снова воспроизводил её слова — острые, непреклонные, абсолютные. Валиде Хандан-султан говорила с властью настоящей королевы, и каждое слово напоминало ему, что она недосягаема, непокорна и неуловимо далека. Строгость её голоса ранила его глубже любого клинка. Он шептал себе про себя: «Я хотел… Я так сильно хотел сделать её своей, почувствовать хоть частицу того, что я желаю, того, к чему стремлюсь. Но это запретно. Невозможно. И я знаю это. Она королева. Всегда королева. А я Дервиш-паша. Не Мехмет. А она Валиде Хандан-султан. Не Хелена». На мгновение ему казалось, что расстояние может сократиться. Что огонь между нами может нарушить правила долга и верности. Но он знал: это невозможно. Ничто из этого не может принадлежать мне. Ничто из этого не моё, чтобы коснуться. И всё же, даже понимая это… он не мог перестать думать о ней. О её силе в взгляде, о резкости её голоса, о том, как она командует комнатой, империей… и всё же, как ни странно, она оставалась недосягаемо близка его сердцу. Он медленно выдохнул, позволив напряжению немного утихнуть. Пусть город проснётся снаружи, пусть наступит утро. Его тело могло спать. Его разум — нет. Он опустился на край кровати, позволяя усталости наконец утащить его. Вне покоев город начинал оживать, первые птицы призывали новый день. И, наконец, несмотря на тяжесть на сердце, несмотря на запретное притяжение того, чего он не мог иметь, сон пришёл.

***

Мягкое утреннее солнце переливалось над дворцовым садом, когда Валиде Султан медленно шла рядом со своим сыном, султаном Ахмедом. Их шаги были спокойными, величественными. Роса блестела на листьях, а лёгкий ветер приносил аромат жасмина. Они говорили негромко, обсуждая прошения, государственные дела и хрупкий покой внутри гарема. Султан Ахмед слушал внимательно, иногда кивал — тяжесть империи лежала на плечах обоих. Но вдруг Валиде Султан остановилась. Острая боль пронзила её живот, вынудив прижать ладонь к боку. Она едва уловимо вздохнула, дыхание стало резким. На лице султана Ахмеда впервые дрогнула строгая маска спокойствия. «Валиде…?» — тихо спросил он, тревога мелькнула в его глазах. Она выпрямилась, удерживая достоинство. «С твоего дозволения, мой сын… я вернусь в свои покои». Султан Ахмед секунду колебался, затем кивнул, хотя взгляд его оставался тревожным. «Идите. Я немедленно пришлю лекарей». Валиде Султан сдержанно, но медленно направилась к своим покоям. Уже через несколько минут, едва она улеглась на подушки, во вратах появились придворные лекари. Они внимательно осмотрели её и приготовили лекарство. Хаджи-ага и Дженнет-калфа стояли неподалёку, молчаливые и настороженные, следя за каждым движением врачей. Через некоторое время вошла Кёсем — быстрым шагом, с тревогой на лице. Она приблизилась и слегка склонилась. «Валиде Султан, как вы себя чувствуете?» Валиде Султан смягчила взгляд, голос её стал теплее. «Мне лучше, Кёсем. Подойди, присядь рядом». Кёсем послушно села возле неё, не сводя глаз с её лица, как будто читая малейшие признаки боли. На мгновение в комнате воцарился покой — лишь лёгкое шелестение занавесей и едва слышные молитвы где-то вдали. Но боль вернулась внезапно. Валиде Султан вновь схватилась за живот, брови её слегка нахмурились. Кёсем сразу подалась вперёд, не скрывая дрожь в голосе. «Валиде Султан…?» Старший лекарь поспешно вернулся в покои. Он снова обследовал Валиде Султан, на этот раз дольше, внимательнее. Его лицо стало серьёзнее, взгляд — более сосредоточенным. Кёсем тревожно наблюдала за ним. «Это… серьёзно?» — тихо спросила она. Лекарь почтительно склонил голову. «Султаним… её состояние стабильное, но боль необычна. За ней нужно внимательно следить». Хаджи-ага обменялся напряжённым взглядом с Дженнет-калфой. Даже Кёсем, стараясь держаться, не могла скрыть тревогу в раскрытых глазах. Валиде Султан положила свою руку поверх руки Кёсем. «Не бойся, Кёсем. Я в порядке. Боль приходит и уходит… это то, что я могу вынести». Но несмотря на её спокойный голос, воздух в комнате стал тяжелее. Все понимали одно — сердце дворца, их Валиде Султан, страдает.

***

Глубокой ночью Валиде султан почувствовала странное, стягивающее беспокойство в груди. Воздух в покоях стал тяжёлым, и она вышла в коридор, пытаясь успокоиться лёгкой прогулкой. Но боль не отступала — напротив, она нарастала, будто волна, давящая изнутри. Она остановилась, опираясь о холодную колонну, пытаясь ровно вздохнуть. Но внезапно резкая тошнота накрыла её, и она едва удержалась на ногах. В этот момент позади появился Дервиш Паша. Он сразу заметил, что Валиде султан стоит одна, бледная, едва дышит. — Валиде султан… вы в порядке? — его голос прозвучал тревожно и твёрдо. Она попыталась ответить, но боль пронзила её сильнее. Она открыла рот, и слова сорвались, превратившись в тяжёлый стон. В следующую секунду она почувствовала, как между её ног теплом разливается кровь. Она опустила взгляд — и сердце сжалось от ужаса. Руки задрожали, тело ослабло. Паника подступила к горлу. Дервиш увидел кровь — и его лицо побледнело. Он быстро шагнул к ней, поддерживая её за плечи. — Осторожно… я здесь. Но всё стало только хуже. Кровь выступила у неё на губах, алая капля медленно скатилась по подбородку. Он не мог на это смотреть — боль Валиде разрывала его изнутри. — Это… не может быть… — полубессознательно прошептала она. — Так… так не должно было быть… — С вами ничего не случится, слышите? — Дервиш твёрдо удерживал её, не давая упасть. — Я вас не оставлю. — Отведите меня… в комнату, — с трудом выдавила она. — И… позовите лекаря… быстро… — Да, Валиде. Сейчас. Он поднял её на руки — осторожно, будто боялся причинить ещё больше боли, — и понёс в покои. Её дыхание становилось слабее, она прижималась к нему, почти не открывая глаз. В комнате он усадил её на кровать, придерживая за плечи, пока она не устроилась. — Я приведу лекаря, — сказал он, но на мгновение задержался, глядя на неё, — терпите… пожалуйста. Старшие лекари пришли быстро, и среди них была одна женщина — пожилая, преданная, много лет служившая Валиде-султан. Одного взгляда на состояние Валиде ей хватило, чтобы глаза её тревожно сузились. Она повернулась к другим врачам: — Оставьте её мне. Я сама займусь Валиде-султан. Подойдя ближе к постели, она действовала уверенно, спокойно. Первым делом она дала Валиде-султан горькое травяное питьё. Через несколько мгновений Валиде погрузилась в глубокое беспамятство. — Принесите чистую одежду и тёплую воду, — тихо, но твёрдо приказала старуха. Комната сразу пришла в движение. До самого рассвета Валиде-султан оставалась без сознания. Султан Ахмед всю ночь сидел рядом, не сомкнув глаз, измученный, но непреклонный. Кёсем сидела чуть поодаль, её тревога была видна во всём — в дыхании, в руках, крепко сжатых на коленях. С первыми лучами утра Валиде-султан наконец открыла глаза. Она чувствовала слабость — глубокую, обессиливающую, — но прежняя острая боль исчезла. Её взгляд медленно остановился на старой лекарке. В глазах Валиде был вопрос. А в глазах старухи — ответ, которого Валиде и сама боялась. Пожилая женщина подошла ближе. — Вам придётся пережить ещё одну боль, Валиде-султан. Последнюю. И вам нужно выпить ещё одну порцию лекарства. Султан Ахмед резко выпрямился, напряжённый. — Какого лекарства? Для чего оно? Старуха ответила твёрдо: — Оно вытянет яд из тела Валиде-султан. До последней капли. Кёсем поражённо выдохнула: — Яд?.. Но прежде чем кто-либо успел сказать больше, старуха поднесла чашу к губам Валиде-султан и заставила её выпить вторую дозу. Несколько секунд ничего не происходило. А потом Валиде резко вздохнула, выгнувшись от пронзительной боли. Крик сорвался с её губ, словно разрывая тишину. Через мгновение её стошнило — густой, тёмной массой, в которой не было сомнений. Ещё через несколько секунд силы окончательно покинули её. Она обмякла, падая на подушки, и снова потеряла сознание. Ахмед вскочил, ярость и страх прорезали его голос: — Что вы ей дали?! Вы хотите убить мою мать?! Старуха даже не дрогнула. — Валиде-султан была отравлена, — сказала она твёрдо. — Медленным, скрытым ядом. И я вытаскиваю его, пока он не убил её. В комнате повисла тяжёлая, оглушающая тишина. Слова «Валиде-султан была отравлена» повисли в воздухе, как острый клинок. Лицо султана Ахмеда побледнело — затем потемнело от ярости. Дыхание участилось, челюсть сжалась. И затем разразилась буря. Он резко обернулся, схватив Хаджи-Агу за воротник и притянув так, что их лбы почти коснулись. — Какой яд? — голос Ахмеда дрожал от гнева. — Кто это сделал? Как это могло произойти под вашей охраной? Глаза Хаджи-Аги расширились от страха. — Я… я клянусь, Хюнкярым… я ничего не знаю. Никто ничего не докладывал. Я… — Молчание! — раздался пронзительный крик Ахмеда по комнате. — Тебе доверили её безопасность! И это случилось в моём дворце?! Кёсем стояла неподвижно, дрожа, руки прижаты к губам. Старый врач склонил голову, молча ожидая. Ахмед оттолкнул Хаджи-Агу с силой. Его глаза горели — теперь не от недоумения, а с целью, с гневом. Он сделал шаг вперёд и проревел: — Приведите мне Дервиша-пашу! Сейчас же! Слуги мгновенно разбежались. Ахмед повернулся к врачам, прислуге, даже к теням в комнате — его голос громыхал: — Моей Валиде-султан дали яд под моей крышей… и никто не знал? Непрощаемо. Никто не смел дышать. Кёсем опустила взгляд, тихо скатив слезу. Хаджи-Ага дрожал на коленях. Ахмед — яростный, раненый, защитный — стоял, как клинок, готовый ударить. Тяжёлые двери взорвались от открывания. Дервиш Паша вошёл, всё ещё застёгивая последние ремни доспехов, дыхание учащённое после быстрой спешки. Его взгляд обвел комнату — врачей, бледное лицо Кёсем, Хаджи-Агу на коленях, запах лекарств и страха. Затем его взгляд остановился на султане Ахмеде. — Мой султан, — поклонился он глубоко, но выражение Ахмеда было бурей, готовой разразиться. Ахмед сделал шаг вперёд. — Дервиш-паша, — сказал он тихо, голос дрожал от сдерживаемой ярости, — моей Валиде-султан дали яд. Мышца на челюсти Дервиша сжалась. Его глаза мелькнули к без сознания лежащей Валиде на кровати — и на мгновение его самообладание дало трещину. Вспышка паники, страха, чего-то глубже… но он подавил это. Ахмед продолжил, громче теперь: — Внутри моего дворца. Под твоей охраной. Под охраной каждого человека, которому я доверяю. Обвинение резало, как сталь. Дервиш выпрямился, плечи напряжены. — Мой султан, — сказал он осторожно, — если кто-то осмелился навредить Валиде-султан, я… Ахмед приблизился, глаза пылали. — Что ты сделаешь, паша? Голос был ядовитым. — Найдёшь предателя? Дашь клятву чести? Дашь те же обещания, что и всегда? Дервиш проглотил, но не отвёл взгляд. — Клянусь, — сказал он, ровно и твёрдо, — я не успокоюсь, пока тот, кто это сделал, не будет пойман. Даже если мне это будет стоить жизни. Ахмед резко выдохнул — наполовину ярость, наполовину отчаянная боль. — Тогда начинай сейчас, — приказал он. — Потому что пока я не получу ответы… никто во дворце не будет в безопасности. Дервиш поклонился ещё раз, глубже на этот раз — не из формальности, а из чего-то вроде вины, страха и молчаливого обещания. Он развернулся, плащ его скользил по полу. Но прежде чем выйти, он позволил себе ещё один взгляд на без сознания Валиде-султан — взгляд, полный невысказанного ужаса и запретной нежности. Затем он исчез в коридоре, готовый вскрыть дворец на части.

***

Время шло, и Валиде-султан постепенно приходила в себя. Пожилая врач продолжала её осторожное лечение, действуя с отточенной точностью. Состояние султанши, казалось, стабилизировалось, но её поведение иногда ставило в тупик даже самых преданных слуг. Бывали моменты, когда она сидела тихо и улыбалась сама себе, или стояла перед зеркалом, тихо разговаривая, словно с кем-то невидимым. Однажды ночью, не находя покоя, Валиде-султан тихо покинула свои покои. Она поднялась на самую высокую террасу дворца, где холодный ветер обдувал её лицо. Оттуда открывался полный вид на Босфор, а за ним простирались бескрайние земли Султаната. Хаджи-Ага заметил её отсутствие. Дворец был тих, но он понимал, что если Валиде-султан останется вне поля зрения, может начаться новый хаос. С тяжёлым сердцем он подошёл к Дервишу-паше. — Её нет в покоях, — тихо сказал Хаджи-Ага. — Боюсь, она вышла наружу. Дервиш нахмурился, глаза сжались в напряжении. Он резко отдал приказ, отправляя Хаджи-Агу обратно: — Не следуй за ней. Она не должна видеть поиски. Я сам найду её. Паша двинулся быстро, пересёк дворец и вышел в сад. Его взгляд сканировал ночь, настороженно ищя хоть малейший знак. И затем, на самом краю террасы, он увидел это — её силуэт, высокий и одинокий, стоящий на самой верхушке крыши. Его сердце сжалось. Хаджи-Ага тоже это заметил, и холодный трепет пробежал по спине. Он проклинал себя мысленно, представляя худшее: что если она сорвётся? Не колеблясь, Дервиш поднялся, двигаясь осторожно, но стремительно. Достигнув террасы, он спокойно, но твёрдо позвал её: — Валиде-султан… стойте на месте. Не двигайтесь! Валиде-султан слегка обернулась, удивлённая. Ветер дёргал её одеяние, и на мгновение казалось, что она может потерять равновесие. Дервиш поспешил вперёд, поддерживая её своей крепкой, но мягкой рукой. Его голос оставался спокойным: — Вы в безопасности. Я вас держу. Облегчение охватило его, когда он удерживал её, не давая упасть с опасной высоты. Дворец внизу мерцал в лунном свете, но в этот момент всё, что имело значение — это её безопасность в его руках. Грудь Валиде-султан поднималась и опускалась от волнения. Её глаза сверкали бурей эмоций, когда она сделала шаг вперёд. — Ты понимаешь, каким человеком ты являешься, не так ли? — выпалила она, голос острый, как кинжал. — Я знаю. — Ты жестокий, безжалостный… эгоистичный! — Я знаю. — Ты играл с жизнью султана Мехмета, и зачем? Ради своей любви к Хандан-султан? — Я знаю. — Как ты мог? Как ты осмелился сделать то, что сделал? — Я знаю. — Ты… ты убил его! Ты лишил жизни… и при этом считал, что это правильно? — Я знаю. — Ты думал, что можешь решать, кто жить, а кто умереть… всё ради Хандан-султан?! — Я знаю. — Ты причиняешь боль всем… и при этом… она… — Я знаю. — Ты невозможен, Дервиш! Невозможен… и бесстыдный! — Я знаю. — Как… как ты можешь любить Хандан-султан и при этом разрушать столько всего? Как ты— — Я знаю. Её голос дрогнул, тяжесть невыраженных эмоций давила на грудь. Каждое её слово, полное обвинений, одновременно было щитом и признанием, отражением того, что она не могла сказать вслух. — Я знаю, — тихо прошептал он вновь, спокойный, уверенный… понимая каждый скрытый удар её сердца. Терраса была окутана серебристым светом луны. Валиде-султан — или, как она напоминала себе, Хандан — дрожала, слёзы свободно катились по её щекам. — Ты всё ещё не понимаешь, да? — прошептала она, голос ломался. — Ты никогда не признаешь того, что сделал… а я… я совершила величайшую ошибку. Дервиш нахмурился, осторожно сделав шаг ближе. — Хандан… что ты имеешь в виду? Её губы дрожали, глаза полны скорби. — Я убила Хандан-султан ради тебя. Я убила Валиде-султан ради тебя. Дервиш замер, сердце сжалось. Её слова были невозможны, невыносимы. — Я разрушила всё, — продолжала она, дрожа. — Я пересекла все границы… всё ради тебя. И теперь… теперь у меня ничего не осталось. Ничего в моих руках… ничего в моём сердце… кроме боли, которую я сама себе причинила. Дервиш протянул руку, его голос был мягким. — Хандан… ты не права. Ты не потеряла себя… Она покачала головой, перебивая его. — Я убила Хандан-султан ради тебя. Я убила Валиде-султан ради тебя… и всё же… всё же я люблю тебя. Это мой величайший грех. Её тело дрожало на холодном ночном воздухе. Дервиш не мог выносить её в таком состоянии. Он нежно сжал её лицо, притянув ближе. Её глаза встретились с его, и в этот момент она прошептала: — Хандан… Он наклонился, мягко коснувшись её губ своими. Поцелуй был медленным, нежным, полным желания, извинения и запретной страсти. Она прижалась к нему дрожащими губами, слёзы смешались с его. Когда он наконец отстранился, всё ещё держа её близко, он прошептал: — Хелена… Её глаза расширились, и пробежала тень шока. На мгновение их сердца зависли между именами, которые они не осмеливались произнести. Затем, собрав оставшиеся силы, она оттолкнула его. Сильная, но дрожащая, она прошептала: — Мне… нужно уйти, — и шагнула назад. Рука Дервиша зависла в воздухе, замершая, но она не ждала. Медленно повернувшись, она спустилась по лестнице террасы в тихую темноту, оставив Дервиша стоять одного под серебристым лунным светом, её аромат остался, как воспоминание, от которого невозможно избавиться.

***