Тень сумрачных предсказаний

      Именины — это для тех, кому есть что о жизни вспомнить. Для тех, чьи отец и матушка, взяв их впервые на руки, поблагодарили за великое счастье всех Семерых богов, поставили свечечку в септе и молились за них тихими вечерами.       Когда Рой явился на свет, та, что его родила, вряд ли возносила хотя бы кому-то молитвы. Вряд ли просила за него Матерь, Деву и Старицу. Она его не хотела — он её не выбирал. Рой никогда не знал, когда у него именины. Да и кому это было надо? И миру, и людям было плевать.       Как-то ему сказали, что родился он темной ночью, а на небе тогда не светило ни тысячи звезд, ни луны. Правда? Не правда, конечно. Но Рою теперь всё равно. Он жил, как жилось, и делал, как делалось. Рос, как сорная трава меж булыжников мостовой.       Именины? Чушь. Кому они вообще нужны? Разве, что Роббу сегодня. Он так тешился ими, так радовался, будто ему кто мех полный золота взял да на плечи взвалил. — Давай, Рой, не кисни, будто на тризне! За здравие мое пей, за жизнь хорошую, но не убогую. За мои именины пей! — Робб ухмылялся, подталкивая к нему кружку с янтарным элем, густым и вязким, будто медовая патока. — И за то, чтобы следующие были в сто… Нет! В тысячу раз пышнее!       Рой взял тяжелую кружку, медленно поднес к пересохшим губам, пригубил, но как-то тонко и осторожно. Брага хорошая, ядреная правда, как черт, но на вкус — ничего, даже почти что сносно. Он сделал ещё глоток, и горьковатая жидкость потекла, расплываясь по горлу, обжигая и оставляя за собой терпкий, ячменный вкус. Первым на язык ударила крепкая горечь, но за ней прокатилась слабая сладость — от ячменя, от мёда или ещё какой дряни, что добавляют, чтобы питье легче шло. — Чего светишься? — хмыкнул он, поставив кружку на кривую поверхность стола. — Еще один год прошел, а ты так орешь, будто лордом каким сделался. — А я, может, буду им скоро! — Робб залился хриплым смехом. Пьяная рожа, радостная, довольная. Вся от счастья едва не блещет. — Его милость Робб! Н-е-е-т, Роберт! Ваше драное благородие! Как звучит-то ладненько, а? — Коряво оно всё как-то. — Да чтоб тебя! А по мне как из слащавой баллады.       Они сидели в темном углу таверны, за их спинами коптил факел, мутный свет играл на изрезанной древесине засаленного стола. Вокруг шум, гам, пьяные рожи, визг шлюх и трактирных девок, лязг звонких монет, заманчивый звук серебра. Где-то в дальнем углу три пьянчуги опять сцепились, кто-то вопил, завязалась мелкая драка, но никому, казалось, вовсе дела нет до того. Здесь такое каждую ночь. И этой не стать исключением.       Рой пил медленно, осторожно. Питье у него шло тяжелей, чем у Робба. Тот, казалось, вырос с кружкой в руке. Пена уже осела, но на губах осталась лёгкая липкость, застывшая тонкой пленочкой. Вкус тяжёлый, крепкий, с железной ноткой, будто в бочке до этого топили ржавый кинжал, а после ещё приправили грудой сырого железа. Ему не нравилось пить — от этого топится мозг, превращаясь в огарок, будто оплывшая свечка. Всё в пьяном бреду — обман, что растворится утром, исчезнет вместе с похмельем. Останется только гадкая, ни на что не годная явь. Так зачем тогда пить? Чтобы сделать её прелестнее? Не на жизнь, не на вечность, лишь на короткий миг, пока из тела выходит хмель. Нет, тогда уж лучше глядеть на всё сухо и трезво. — А серьезно, Рой! — Робб подался вперед, потирая вымазанный в луковый суп подбородок. — Как жить будем? — Как жили.       Колотить, вымогать, обирать. Рой уже почти привык. Это было в его крови, в его сути, в его прежней неЧеловеческой жизни. — Вот дерьмо! Нет чтоб поумнее мне что сказать.       Рой пожал плечами. Это Робб у них башковитый, Рой же… Впитывает в себя всё, как сырое тряпье. Всегда впитывал, даже глупым мальцом. Откладывал в своей маленькой головешке, носил в себе и осторожничал. Ведь если показать кому больше, чем они от тебя ожидают — те тут же умоют от него ручки. С Роббом было… Почти хорошо. Он учил его всему, что умел, временами даже не жадничал, выкладывал ему, как на тарелке всё. Рой ведь ему… едва ли не как собака. У Робба нога с мальчишества вот-такая — колода на пилке упала и почти раздробила сустав. Как бы он не хорохорился, как цены бы не набивал — всё равно хромает, а нога за ним что балласт. А Рой… Рой уже раздался в плечах, натаскался с мечом и вовсе неплохо им машет. Если к делу они подходят вдвоем — мешочек сразу в руке, никто им не противится да почти и не ерепенится. — А ты что придумал?       Робб подбросил монету в воздух, поймал, крутанул её в ловких пальцах. — Всё просто. Золото, должность, жизнь себе лучше устроить. Ну? — Ну? — Ну, не всю же жизнь нам сапоги за капитанами драить?       Рой отхлебнул из кружки. — Не всю. — Так чего сидеть? Надо думать! И я уж, поверь, придумаю! Я-то лазейку найду! И не сомневайся… — Думай. — Да чтоб тебя! Кислый ты слишком сегодня.       Робб шлепнул по столу так, что кружки подпрыгнули разом. — Вот пройдет ещё пару лет, каким ты себя там видишь, а? Таким, как сейчас? Солдатней, что в ночных патрулях по торговцам шарится?       Рой склонил голову, слова вязкой жижей перекатывались на языке. Он почти видел перед глазами дом, не большой, но хороший, ладный. А главное — дом был свой. Видел сад, крошечный, но заполненный цветом вишни и россыпью мелких ромашек. Но как об этом сказать? Все только посмеются нахально. Это так… Дурная мечта! Мечта сопляка из самых грязных кварталов. — Живым себя вижу.       Робб рассмеялся, но в глазах мелькнул острый, опасный укол. — Тебе бы всё выживать. А, может, жить бы начать пора? Ловить удачу за хвост. Брать то, что дурно лежит и то, за чем не приглядывают. — Может.       Робб покачал головой, допил. — Ладно, к черту всё. Нам бы девок хороших, да вина чтобы было послаще. — Много хочешь. — Живу один раз! Другого мне боги не выделят даром.       Мир перед глазами плыл, как вода в быстром ручье. Всё — костры, люди, рожи румяные, шуты разукрашенные — вертелось, таяло перед глазами. Голова тяжелая, мысли вязкие, ноги сами собой шли по кривой мостовой, а рядом шатался Робб, ржал как лошадь в конюшне, едва не свалившись в зловонную, липкую грязь под ногами. — Вот же чёрт! — выдохнул он, хватая Роя за локоть. — Гляди, братец, тут весело! Какой же праздник-то это… Не вспомню. В честь помолвки какой-то. Пусть бы тьма их всех побрала!       Рой поднял голову, щурясь. Площадь жила своей жизнью: огни плясали, песни звучали, кто-то жрал паленое мясо только что с огонька. Рой искренне сомневался, вправду ли это была жареная баранина. Девки, парни, бабы и мужики — все тут были, мельтешили, двоились, троились перед глазами так упорно, что он уже не пытался различить их размытых лиц. — Пошли, Рой, давай! — Да ну его…       Но Робб, пьянющий, будто свинья, уже тянул его в самую гущу людского водоворота.       Рой запнулся, чуть не оступился и не свалился в грязь. Вокруг него запах хмеля и вина, кислого пота, горячащего в воздухе дыма, и духота такая плотная, что можно было разрезать, полосовать её острым ножом. Его ткнули в бок, кто-то влетел в него во всей суматохе танца, с другой стороны вцепились в запястье и упрямо держали его. — А ну-ка, красавец, боишься меня ты, что ли? — голос над ухом, звонкий, сладкий да дерзкий. От него жар исходит, такой, что и кожу сплавит и кость.       Он медленно обернулся, боялся, что ноги всё-таки не удержат.       Перед ним девка — темноволосая, с густой косой, ухмыляется, глаза карие, блестящие, будто пожары. Румяная, свежая. Кровь с молоком! И вот в хмельной голове что-то тихонько щёлкнуло.       Нет. Не она.       А всё равно, как она.       Рой мотнул головой, но мир плыл, как будто он шагнул в глубокую воду. Девка тянет его за руку, дёргает и ведёт, а у него перед взором не карие эти глаза, а вовсе другие — серые. — Давай-ка! Не стой столбом!       И он пошёл за ней. Потянулся, будто ведомый невидимой цепью, порвать которую сам никогда не сможет.       Музыка лупит в уши, толпа ревёт, костры пляшут в глазах, а Рой вертится вместе с ней, сжимает её крепкие от тяжкой работы руки, ловит движения, пьян будто последний чёрт, сердце стучит в груди, заходится, как угорелое.       Робб рядом, уже схватил за белую ручку другую — пышногрудую, сморщил рожу от удовольствия, тащит её к шатру. А Рой не может отпустить эту — не ту, не свою, но в этот миг будто свою.       Только когда девка вывернулась и растворилась в толпе, он очнулся.       Теперь стоит, смотрит в треск большого костра, воздух горячий, воняет удушливым дымом. — Рой! — Робб уже рядом, хлопает по плечу. — Да где тебя носит? — Да тут… — Живой, братец? — Живой.       Робб хохочет. — Да не видать по тебе! Чёрт с тобой, пошли, ночь ещё молодая!       И снова тянет его вперёд, в этот мрак, смех и бесконечный угар. А у Роя в башке всё ещё эти проклятые глаза. Карие, а должны быть светло серые.       Площадь гудела — девки протяжно пели, менестрели бренчали на лютнях, где-то гудел барабан, кто-то дрался у угла захудалой харчевни. Все шумело, как растревоженный улей, и шум этот стократным эхом отдавался в саднящих ушах. — Глянь-ка! — Робб ткнул пальцем, и Рой резко повернул голову. Слишком резко, мир вдруг ушел из-под подошв сапогов.       Шатёр, обвешанный оборванными клочками чёрной и выцветшей ткани, засохшими травами и птичьими черепушками, будто и не шатёр вовсе, а чья-то глухая нора. Перед входом кучка людей, хихикают, переговариваются, бросают в котомку старухи выуженные из закромов монетки. — Гадалка, как пить дать. — кисло скривился Рой. — А что? Давай узнаем, что завтра будет. — Робб лукаво ему подмигнул и потащил за собой, не дожидаясь ответа. Рой потащился, хотя страшно ненавидел всю мерзость, что предсказывает судьбу. Судьба — штука злая и привередливая, чтобы хранить свои тайны вот в таком нужнике да ещё за медяшку показывать.       Внутри шатра было душно, пахло тлеющими травами, горячим воском и чем-то ещё, липким, обволакивающим тело, словно густой смолой. Старуха сидела на низком табурете, чёрные лохмотья свисали с плеч, глаза — маленькие, змеиные, будто вгрызались в самую душу. Страшная была она, будто осенний холод. Хотя бояться таких Рой совсем не привык. Вся в морщинах она, глаза чёрные, будто угли в давно догоревшем костре, а нос крючком, да такой, что, казалось, ещё немного — зацепит им подбородок. Голос у неё сиплый, как у вороны, что на погосте каркает, а пальцы — костлявые, сучковатые, словно корни старого дуба. — Кто первым отважится? — прошипела она, ткнув на них искореженным ногтем.       Робб хмыкнул и бухнулся на скамью. — Давай, старая, раскинь мне судьбу. Чтобы знал, когда уж я лордом стану.       Старуха молча взялась за стопку потрепанных карт, перетасовала так ловко, что Рой не успел уследить, а потом выложила три перед Роббом. После долго ещё смотрела, водя пальцем по затертым узорам, а потом прищурилась, будто что-то в них не разглядела. Молча пожала плечами, перетасовала колоду, выложила новые три карты. А узоры на картах — всё те же.       Первая — змея, обвивающая кинжал. — Ты хитёр, но и против тебя найдётся получше яд. Чем больше ты играешь и пляшешь, тем больше рискуешь, что будешь обманутым сам.       Вторая — перевёрнутый к верху кубок. — Ты потеряешь что-то тебе дорогое. И пустоту вот эту не заполнить тебе ничем.       Третья — могила с сорванной в клочья табличкой. Робб нахмурился. — И что это значит, карга?       Старуха склонила голову. Пригляделась, будто ворона к куску оленины. — Ты уйдёшь раньше, чем себе думаешь. Не долго тебе землю ещё сапогами топтать.       Повисла гнетущая тишина. Где-то в стороне зашумел ночной ветер, хлопнуло тканью дрянного шатра. — Давай ты. — ухмыльнулся Робб, толкнув Роя в плечо. Но двигаться тот не хотел.       Рой проглотил густой и горький комок из слюны и дурных опасений, но всё же протянул к карге мозолистую ладонь. Старуха схватила её, провела по ладони шершавым ногтем, потом потянулась к картам, перетасовала и снова спокойно выложила. Опять не больше, чем три. Первая — волк с оскаленной пастью. — Чтобы выжить, придётся грызться. Тебе не впервой, ты привык, но подчиняться нужно законам стаи, их устав тебе не перекроить. Однажды придёт день, когда стая обернётся против тебя. Тогда и начнется твоя кровавая пляска смерти.       Рой молчал, глядел на вторую карту, будто из тумана.       Человек под золотой маской. — Скроешь своё лицо. Будешь носить чужую личину, станешь тем, кем тебе суждено, но не тем, кем всегда хотел.       Третья карта — обугленное дерево, то ли сожженное жарким огнем, то ли убитое молнией.       Старуха прищурилась, зыркнув на них из-под редких ресниц. Заговорила шепотом: — Огонь заберёт у тебя всё, но не обуглит до тла. Даст тебе шанс, такой дается лишь тем, у кого пламя и кровь сочтены в жилах поровну. Но не воспользуешься ты им, другой дорогой пойдешь, тебе тень и сумрак всегда был милее.       Робб осуждающе фыркнул. — Сбрендившая карга.       Холодный воздух ударил в лицо, мутное веселье площади казалось чужим, далёким.       Робб догнал его, с разгону врезал по опущенному плечу. — Ну и чё? Говно, а не предсказание! Я вот совсем ей не верю. Рой молчал. — Выпьем ещё? К рассвету всё выветрится. — Валим в казармы. — тихо выдавил он.       А слова гадалки звенели в больной голове, словно клинки, скрещенные в самом преддверии битвы.