Старые ворота

      У Королевской Гавани семь ворот.        Семь ненасытных пастей, что всё жрут, жрут, жрут, собирая пошлины, выжимая налоги. У каждых ворот, как стервятник в гнезде, сидит капитан. Не для порядка, конечно, а чтобы умело переделить пошлины и правильно рассчитать золото, что в мешках, чтобы и себя любимого ненароком не обделить, и королевскую задницу не обидеть, да и тем, что пониже, хотя бы немного кинуть. Что-то сквозь пальцы пройдёт — если хочешь, чтобы тебя случайно не убили. То, за что можно семью прокормить, если хочешь, чтобы тебя слушали и внимали каждому слову.       Ворота — не просто камень, железо и стража. Ворота — маленькое, окруженное стеной царство. Кто держит ворота, тот держит город за горло. Здесь идут караваны с юга, солдаты, наемники, посыльные и купцы, нищие, шлюхи, грязь, золото, кровь. Всё это течет и постепенно смешивается в один разномастный поток, и каждый капитан черпает из него сколько сумеет и сможет.       Львиные — Торговый путь с Запада, через них идут караваны, повозки, набитые сундуками, тюками, бочками — не дерьмом. Через эти ворота Королевская Гавань пьёт лучшие вина, пожирает лучшие пряности и набивает карманы золотыми монетами Ланнистеров, будто голодный дракон. Здесь ходят купцы с Золотого пути, клянчат у стражников наискорейший пропуск. Здесь всегда гомон, торг, запах конского пота и дорогих духов. Здесь нет дураков, одни крысы, да такие, что тебя и без ножа, и без ложки сожрут. Мечта, конечно, но Рою они не под стать. Его, как не мой, не скреби — под шкурой не явится золото.       Божьи — лицемерные, как вся вера. Через них идут в септы, чтобы вознести молитвы, просьбы и подаяния, а потом, всё той же дорогой тащат себя в бордель, вымытые до скрипа, но чёрные, будто копоть. Здесь капитаном может быть только тот, кто свято верил, что Дева и Старица, ещё могут помочь всему этому дряхлому городу. А Рой… Рой уже ни во что не верил.       Королевские — чистые и надушенные, вылизаны лучше других, как шелковая задница лорда. Всё показное, всё красивое, а вот золото течёт не в карманы, а прямиком в казну. Тут ничего не урвёшь, если не продашь душу кому повыше. Тут никогда не задержишься, если нет пары титулов за спиной. А принц Блошиного конца и покровитель выгребных ям — титулы вряд ли почетные и подходящие для такого местечка.       Речные — ворота простого люда. Рыбаки, кузнецы, солдаты — все, кто ходит по сырой земле, а не парит в облаках, не жирует в замках. Здесь не разбогатеешь, но можно жить, если тебя считают своим, дышать смрадом водорослей и вонью протухшей рыбы, наматывать на сапоги остатки кишок и рыбную требуху. Вроде, не так уж плоха, но Рой с измальства ненавидел всё рыбье. То ли с тех пор, как тонул, то ли с тех пор, как кость из гадкой трески застряла посреди горла.       Драконьи — название громкое, важное, почти даже грозное. Только вот для Роя в них особого смысла нет, да и особой выгоды тоже. Обычные ворота, каких в крепостной стене семь. Камень, железо, немного стражи — ничего примечательного. Разве что проезжали сквозь них иногда королевские рожи: пьяный Эйгон, который чуть не падал с коня, да его братец, одноглазый принц Эймонд, со своей разукрашенной свитой — когда отправлялись на охоту в леса на день-два, чтобы выгулять новую конскую сбрую. Рой глядел на них безо всякого интереса. Какие бы у них ни были титулы, в пьяной ухмылке одного и в презрительном взгляде другого он не видел ничего стоящего. Просто сыновья короля, которым дозволено всё. Сядут на трон или сгинут — ему было всё равно. Смерть — единственная в этом городе, что не поддается подкупу. Но главное даже не это. Капитана здесь назначал сам десница. Старый лис, что держал все нити в своих руках. Его людей Рой не тронул бы даже за мешок золота. Слишком мелкая он соринка под ногами таких, как Хайтауэр.       Железные — ворота лишь для солдат. Крепкие, темные, как и зенки их капитана. Старого мудилы, которому скоро минует уж пятый десяток. Здесь не торгуют, здесь присягают. Здесь нужен не вор, а тот, кто может держать плотный строй. Тот, кто знает хоть половину от всех солдатских уставов. А Рой не знал даже ничтожной части, он умел лишь одно — выживать.       И, наконец, Старые — древние, ненадежные, пропахшие плесенью и смертью. Те, кто ими командует, исчезают так же тихо, как и появляются. Если нет головы на плечах. Тут всё серое, неспешное, но стоит урвать — не выпустишь. Здесь проходят одни отбросы, мусор, крысы в человеческом облике. Вонь, грязь, дешёвая выпивка, подонки, которые никому не нужны. Но слишком хотят попасть в стены города и не пожалеют золота. Рой стоял у этих ворот, вдыхая знакомую вонь, глядя, как течёт через них людская, двуногая падаль, и всё равно чувствовал, что эти ворота — его. Потому что не привык он жить среди золота с шелком.       Рой толкнул дверь трактира медленно, без суеты, почти что и по-хозяйски.       Привычный водоворот из смешаных запахов быстро ударил в лицо — кислый эль, пот, гарь с кухни, старый жир, мокрая шерсть, грязные сапоги. Всё как всегда. Ничерта не меняется в «Ласковой Подворотне»       Поздоровался с парой громил, охраняющих маленький стол у входа. Здесь его знали. Здесь его помнили. Но не любили — каждое новолуние хозяин вносил в кошель Роя маленький взнос — чтобы его дыра ещё жила и продолжала медленно гнить.       Стены чернели от копоти, балки прогнулись от тяжести крыши и времени, а воздух был слишком густым — можно ножом разрезать. Здесь всегда пахло кислым, добротным элем, сдобренным чем-то липким и подозрительным, а ещё дымом от жаркого очага, в котором горели сначала произнесенные слова, а после сухие поленья.       Здесь никто не говорил громко. Только смеялись — хрипло, глухо, с намёком на сталь и угрозу.       Он шагнул внутрь, сбросив с плащем злачную сырость улиц от льющего после полудня дождя? Или сбросив свою золотую метку, чтобы все, кто притащился сюда отняли руки от рукояток кинжалов? Рой провел взглядом по узкому залу. Вон тот картёжный, крошечный стол у стены — сколько ночей они с Роббом там просидели, ухмыляясь, когда чужие деньги стекали к ним в кошели? Много. Очень уж много. Но тогда время было другое, а Роббу едва исполнилось двадцать три.       У стойки замер толстый трактирщик, который знал их в лицо и всегда наливал без излишних вопросов. Вон та дальняя скамья у скрипящего очага — вон там они всегда сидели вдвоём, мечтая, как взять этот город за горло.       Когда-то.       Теперь Робба больше не было. Точнее, он был, но уже не тот. Кислолист сделал из него гниющую, слабую куклу. Рой знал, как всё началось — с малого, с шутки. «Дай попробую, говорят, расслабляет». Потом ещё. Потом «да что с меня станется». А потом в глазах погас свет, руки дрожали, голос внезапно осип. Робб стал уже не человеком — оболочкой, которую можно купить за несколько жалких медяшек и пару листков зелёного яда.       А теперь Рой ходит сюда один.       Трактир живет своей жизнью — пьяные смеются, карты шлёпают по столу, кто-то торгуется с девками. Никто не смотрит Рою в глаза. Только трактирщик кивает — мол, знаем тебя ещё, помним.              Жизнь шла дальше, чего бы там не случалось. И Рой тоже не отставал.       Место выбрали без изысков — задняя комната в трактире, где хранили бочонки с вином да туши подвяленой оленины. Говорили здесь тихо, но любому понятно — если кто начнет орать во всю глотку, никто даже не обернется, не поспешаь помогать. Такие места держатся на молчании ценой в серебро и золото.       За узким столом его уже долго ждал тот, кто мог продать должность и титул, забрать жизнь или спасти от виселицы, дать или отнять, возвысить или зарыть глубже в землю. Лысеющий, с поджатыми губами и тонкими пальцами, будто специально дарованными Старицей лишь для того, чтобы заниматься счетом тяжелых монет.       Рой сел напротив, облокотился о стол. Ни улыбки, ни лишних движений. Спокойствие — это единственное, что он мог поставить в противовес. — Капитанство хочешь? — без прелюдий вопросил тот. — Хочу. — кивнул Рой, выудив из-за пояса тяжелый мешочек денег.       Человек тихо хмыкнул, покачал маленькой головой. — Нынче капитан — это не только власть, но и ответственность. Пошлины, порядок… — И делёжка доходов. — резко перебил Рой. — Не будем делать вид, будто капитанов выбирают за честные глазки.       Человек чуть прищурился, будто бы изучая его по новому. До костей. До мяса и сухожилий. Выискивая слабину и щель, куда можно надежнее целить, и если придется — добить. — Соображаешь. Это неплохо. Рой не ответил, просто склонил голову. Ждал тот несчастный миг, когда озвучат цену. — Сто золотых драконов. Сто золотых драконов. Рой вертел эту цифру в своей закипающей голове, пока человек напротив терпеливо играл перед ним обглоданной костью.       Цена не маленькая даже для таких, как он. За сто драконов можно купить добротный, маленький дом где-нибудь в Речных Землях, с небольшим полем и парой молочных коров. Можно забить кладовую под завязку хлебами и мясом, хватило бы, чтобы годами не думать о голоде. На эти деньги можно собрать отряд из десятка крепких ублюдков, вооружить до зубов и пустить их на большой тракт. Можно нанять приличный корабль. Не большой, конечно, не боевой, но такой, что легко увез бы его подальше отсюда — в Браавос, в Лисс, да куда уж угодно, лишь бы подальше от Королевской Гавани и её прожорливых крыс. За сто драконов можно купить тысячу кружек доброго эля. Или сотню ночей с самой дорогой шлюхой города. Или просто снять бордель на неделю и пить, жрать, трахаться до потери сознания.       Или вот, как он, купить себе капитанство.       «Дурак ты, Рой» — стучало в голове голосом его Дядьки. Но Дядька давно покойник, а Рой до сих пор живет. — Семьдесят.       Человек усмехнулся. — Ты что, на рынке? Это не мешок овса, мальчик. Сто.       Рой медленно подался вперёд. — Я покупаю не только капитанство, но и беды на свою голову. Старые капитаны живут долго, потому что умеют лавировать. Если меня поставят, кое-кому это не понравится. Кое-кто решит, что мне стоит подставить подножку. Семьдесят пять.       Человек напротив хитро качнул головой, швырнув кость в темный уголок комнаты. — Восемьдесят пять. — Восемьдесят.       Молчание. После короткий кивок. — Ладно. Восемьдесят. И ещё два серебряных, как уплата за твою дерзость.       Рой выудил плотный мешочек и поставил его на стол. — Деньги тут. А завтра я — капитан. Человек взвесил мешочек в руке, усмехнулся. — Ублюдок капитаном. — сказал он, задумчиво потирая измазанный в жир подбородок. — Далеко не всем это понравится, парень. Рой не дрогнул, не повёл и бровью. Всё правильно, всё ведь и правда так. Он — ублюдок, без родового имени, без уютного замка, без титульного герба. Рой — бастард. В этом не было фальши или сомнений. Он никогда не знал, кто его настоящий отец, и мать его была ему вовсе не матерью. Он вырос в грязи, жрал объедки, рвал своё место под солнцем, как пёс. А теперь, когда он поднялся выше, когда уже положил руку на что-то большее, чем просто золото и своя конура — ему нужно и что-то ещё. Людям нравится знать, кто перед ними стоит. Особенно тем, кто выше тебя и значимее. Они не любят пустых мест в чужих жизнях. Не любят ублюдков. Значит, личину нужно прикрыть. И чем лучше — тем понадежнее. — Плевать, кому это не понравится. — коротко бросил Рой.       Человек опять усмехнулся. Улыбка едва не блаженная, тягучая, будто елей. — Ты слишком молод, слишком нагл и, к тому же, никому не известен. Кто ты, откуда взялся? Грязь с улицы? Про таких говорят, что они не пробираются вверх, а их просто кто-то временно поднимает, чтобы потом сильнее шлёпнуть об землю. Рой молчал. — Нет, так дело не пойдёт. — продолжал человек. — В тебе должны видеть не ублюдка, а историю. Всем нужна история. Ты должен сколотить себе ладную сказочку. Такую, чтобы люди, глядя на тебя, кивали и говорили: «Вот это человек! Вот он, пробился! Сквозь кровь, пот и горькие слёзы!» — И что за сказка нужна? — хищно осклабился Рой. Человек пожал высохшими плечами: — Простая. Честный отец. Может, солдат. Может, лавочник. Матушка, которая умерла, не вынеся тягот. А лучше, если целый выводок младших братьев и пару сестёр, за которых ты, ясное дело, тянулся вверх, жрал землю, но лез вперёд, чтобы помочь им пробиться.       Рой коротко хмыкнул. — Тогда мне придётся выдумать ещё пятерых маленьких ублюдков. — Тогда тебе поверят! — серьёзно сказал человек. — А ещё лучше, если найдёшь пару свидетелей, кто эту историю подтвердит. Люди любят верить в сказки. Даже знатные. Особенно знатные.       Рой посмотрел на мешочек с деньгами, что валялся на деревянном столе, словно никем незамеченный. — Вы поможете мне, или я тут просто слушаю ваши проповеди? Человек медленно двинул мешочек к себе. — Я продам тебе капитанство, но дальше — сам. Я подвел тебя к берегу, как велит вера, а плыть дальше уже тебе самому.       Рой встал. — Я не тону. — Как дерьмо. — сказал человек, взвешивая монеты в ладони. — Королевская Гавань — город, где и корабли идут ко дну. А ты пока что едва ли плот или баржа. — Спасибо, Ваше Святейшество. — Да хранят тебя Семеро, как говорится. — хохотнул в ответ человек, медленно пряча под плащ семиконечную звезду на дряблой шее и свою просторную рясу. Рой лишь усмехнулся и вышел, зная, что назад дороги больше нет. Никогда не было. Куда бы он не ступал — за спиной горела земля, а мосты рушились и обрывались.       Честный отец. Не пьяница, не вор, не крыса с улицы, а крепкий мужик, что копал колодцы, добывал людям воду. Упал ли он в один из них? Нет, так не годится. Правдивее —угорел в случайном пожаре, не выбрался. Так честнее, правильнее, вернее.       Мать. Любящая, добрая, ласковая. Врачевала ему раны, гладила по голове, учила не сдаваться. Не та, что била его по загривку и называла ублюдком, а настоящая. Захворала и ушла в землю. Тихо, без стона. Потому что хорошие люди уходят именно так.       И брат… Брат, смышлёный, весёлый, тот, кого он видел перед глазами, когда додумывал эту сказку. Робб. Его Робб, но не совсем. В сказке брат утонул в глубоком болоте, увяз в трясине, где никто не сумел спасти. А ведь так то оно и было, только не в болоте, а в этом городе, в этой проклятой жизни.       Рой оглянулся назад и криво невесть чему улыбнулся. Хорошая сказка. Складная. Добротная. Даже не вся на сплошь ложь.

***

— Ты слышал про капитана нового? — говорил один из стражников, грея руки у дотлевающего костерка. — Говорят, сам себя с грязи поднял. Отец его колодцы копал, мать доброй женщиной была, а брат… Ну, брат-то помер, ясное дело. — Утонул? — Трясина. — Грёбаные болота, всегда жрут кого ни попадя.       Костёр трещал, над городом плыло сизое небо, а сказка расходилась по Гавани, прорастала в умы, превращалась в явь, в чистую правду.       И только один человек знал, сколько в ней правды и лжи, что отец-копатель сгорел не в случайном пожаре, а мать терпела его, как занозу, и никогда не любила, скорее уж желала сдохнуть ему поскорее.       Королевская Гавань была городом семиголовым, как змей, и каждая голова жрала что-то своё. Ворота были этими пастями, а у каждой пасти свой вкус, свой запах, своя снасть.       Старые ворота обрели себе нового капитана. И много кто поговаривал, что эти ворота были его всегда. Потому что пахли кровью и потом, надеждой, а после отчаянием.       Эти ворота были ему под стать.