Бешеные собаки

      В комнате было тихо, если не считать ветра, что завывал за узкими бойницами, и потрескивания пары оплыших свечей. Рой сидел за столом, сотый, если не тысячный раз разглядывая пергамент с королевской печатью. Новые распоряжения сверху. Очередные. Такие же бессмысленные, как и прошлые.       «Усилить патрули… Пересчитать число входящих в Гавань… Запретить сборы у стен замка… Не пропускать наемников в город…»       Он провел пальцем по строкам выведеным сухим и прерывистым почерком Отто Хайтауэра. Душонка чует, как вокруг начинает пахнуть неладным. Всё это ведь неспроста. Десница взялся за город серьёзнее, чем Рой когда-либо помнил, или когда-либо мог представить. Порядок, который выстраивают, не для блага простого люда. Доска готовится для Игры.       Рой никогда не считал себя дураком. Новый порядок — лишь дымовая завеса. За ней всегда скрывается что-то куда важнее. Кто-то шептал, что уже начались облавы, в крепостях проверяли лояльность стражников, а теперь вот ещё и эти проклятые распоряжения — ужесточить контроль, запретить людям сборища, держать рынок под наблюдением. Для чего? Для кого? Для драконов. Для двух горящих огней между которыми, как не юли, но все же не разорваться.       Король Визерис дышит на ладан. Это слышно даже, если ты полуглухой. Слухи разнятся: одни говорят, что доживает последние месяцы, другие — недели и дни. Если всё вправду так, то фитиль уже подожгли. Он уже долго и медленно тлеет.       А когда король испустит дух — фитиль во всю загорится. Весь порядок рассыпется, будто трухлявый настил под подошвой. Прольётся кровь, загудят мечи, улицы заполнятся крысами — не теми, что шныряют по злачным канавам, а теми, что при титулах и деньгах. И чем ближе к ним этот день, тем сильнее воняет в воздухе гарью и порохом.       Рой отложил свиток, потянулся за кубком вина, но в дверь постучали. Медленно и не настырно. Если не подать голоса — гость уберется прочь, не оставив следа. — Входи.       Дверь скрипнула, и внутрь вошел человек. Мокрый, как хлыщ, если бы не значок приколотый возле сердца — Рой бы не смог узнать в нём старого лейтенанта. — Капитан, всё как обычно. Рыбный рынок — помойка, порт — бардак, подле Шелкового переулка опять девки толпятся, уж не знаю, кого и ждут они там.       Рой молча кивнул продолжая точить кинжал. Хороший, добротный, с резной костяной рукоятью. — Ещё что?       Лейтенант почесал щеку. — Слышал, что у ворот снова чужие шатались. Глазами хлопали, вопросы всё задавали. Может, лазутчики, может, чистые дураки. Но у нас ведь всё шито-крыто, ничего не унюхают, никак к нам не докопаются.       Рой небрежно укрыл кинжал в новых кожаных ножнах. — Проследите. Если начнут болтать — сделайте, чтобы заткнулись навечно.       Лейтенант усмехнулся. С плаща стекала вода. — Сделаем в лучшем виде! Вы же нас знаете!       Рой вернулся к свитку с приказами. Верхушка любит порядок. Но порядок бывает разный. Тот, что нужен им, и тот, что на самом деле работает. И зачастую, эти два порядка — вещи отличительно разные, будто луна с ясным солнцем. — А вот ещё что… Пустяк, капитан, но всё же… — лениво протянул лейтенант, смахивая капли дождя с плеча. — Девка какая-то визжала, будто её режут. Но в такой буре и собака носа из конуры не высунет.       Рой молча слушал. В углу комнаты под каплями свечного воска дрожало слабое пламя. За окном бушевал ливень — хлестал по крышам, гремел в темных лужах, бился о стены башни, словно вцепился в город стальными клещами и хотел просто смыть его в бурное море. — Поди, под нашего солдата попала. — продолжал лейтенант, поигрывая перстнем на пальце. — Вон, выпустил он пар, а завтра поди и не вспомнит.       Рой поднял пронзительный взгляд. — Имя.       Лейтенант замешкался, отступая от него в сторону. — Да кто его знает, капитан…       Рой медленно встал. — Имя.       Голос спокойный, но под ним, как под натянутой пеленой, чувствовалась сталь, острая и смертоносная.       Лейтенант сглотнул, теребя задубевшие пальцы. — Кажется, Трикс, капитан… Ну, Трикс, точно, да. Он на патруле был. — Оседлать лошадей.       Лейтенант замер. — Капитан… Такая ночь…       Рой шагнул ближе, и в глазах отразилась яркая вспышка молний.       Дождь лил с неба стеной. Настырно и долго, как из опрокинутого кем-то неосторожным ведра, превращая улицы в глубокую реку грязи. Даже крысы сегодня не решались высунуться из нор. В воздухе пахло удушливо-вязкой сыростью, мокрым камнем старой и дряхлой брусчатки.       Девка сидела на мостовой, едва не ползая на коленях, платье рваное, волосы в липких прядях падали на лицо. Глаза остекленевшие, пустые и вовсе безвольные, словно душу из неё вынули, а после смыли дождем. Кусок платья едва прикрывающего позор — вот и всё, что от неё осталось.       А рядом, будто шакал у добычи, спокойно расхаживал он.       Его человек.       С ухмылкой на смуглой роже, довольный, как сытый боров среди чумазого хлева. — Ну, капитан, ну чего вы? — протянул он с ленцой, вытирая руки о плащ. Руки были в крови, а быть может это лишь тень от блеска дрожащего света в лампе. — Баба как баба! Не девка она была, вон, дышит, живет. Не убудет с неё, ничего ей уж тут не станется.       Рой смотрел на него. Долго. Молча. Неправильная ухмылка. Неправильные слова. Всё в этом человеке было уж слишком корявым, начиная от рябого лица и свернутого в левую сторону носа. — Иди домой. — бросил Рой в сторону сжавшейся женщины.       Та дёрнулась перепуганно, будто только сейчас поняла, что она ведь ещё жива. Подняла на него глаза — мутные, затравленные, полные страха. Кажется, голубые. Неважно. — Домой. — повторил он жёстче.       Она поднялась слишком медленно, дрожа, как осиновый лист на ветру. Пошатываясь, побрела прочь, оставляя в дорожной грязи следы босых ног. Растворилась под стеной непрерывного ливня.       Только тогда Рой опять посмотрел на него. Он не был молокососом и новобранцем, который мечтает о славе да кровью напиться не может. Нет, этот давно уж понял, как здесь работает городская стража. Такой бы не рвался под стрелы, не геройствовал — просто знал, где поживиться, кого прижать, а кому подлизать. Взяточник? Ну, конечно. Только самый тупой. Такие привыкли брать для себя только силой. Вот только в этот раз перегнул.       Стоял он перед Роем, как ни в чём не бывало, руки за пояс заткнул, ухмыляется. На его роже было написано разборчиво только одно — «да ничего мне не будет, у меня такое уж было». — Ну, что, капитан? — ухмылка всё ещё держалась на его роже, хоть и слегка дрожала. — Прогнали её, и всё? Дело с концом?       Рой молча шагнул вперёд. — Капитан…       Удар пришёлся резко и слишком точно. В челюсть. Со всего маху. Тихий стон. Короткий и звучный хруст. Кровь брызнула изо рта Рябого, он сплюнул в грязь что-то белое — мелкий выбитый зуб. — Ты что, ублюдок … — начал тот, почти заикаясь от злости, но Рой не дал договорить.       Второй удар — носком сапога под колено. Мужик рухнул на камни, хватаясь за ногу, словно боясь, что её сейчас отгрызут. — Ты думаешь, я тебя прикрою? — голос Роя спокойный. Будничный. Словно он обсуждал цену на взятку в трактире, а не ломал с хрустом ребра.       Стражник нервозно сглотнул. — Думаешь, мне нужны такие, как ты? Те, что хер в штанах удержать не могут?       Тот попытался выдавить ещё одну злую ухмылку, но в глазах уже не было той железной уверенности. Только дрожащий страх. — Да ладно, капитан, ну… Ну, чего ты? Выпьем да забудем, а?       Рой наклонился, вытащил валирийский кинжал из ножен. — Воры теряют пальцы. Что теряют насильники? — Яйца… Капитан, не надо…       Никто не стал бы марать о шваль валирийскую сталь, к тому же, Рой лишь недавно заплатил за неё стопкой звенящего золота. Любил и лелеял так, как не каждая мать дитя. Пустить её в ход на эту смердящую тушу? Нет, лучше пусть захлебнется стекающей с неба водой.       Рой смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается злость. Не из-за той девки — что ей теперь, судьбу уже не воротишь. А из-за этой ухмылки. Из-за этой уверенности, что ничего ему снова не будет.       Будет. Бешеных псов нужно давить до того, как они вцепятся тебе в глотку, и вешать повыше — чтобы другим в урок. — Волтер, Брон, взять его!       Рябой скулил, хватал за полы плаща и метался. Отребье — не человек. К таким хоть раз дашь милосердие — тут же примут за слабость.       Поэтому Рой и держал их на коротком, тугом поводку. Стоит ослабить хватку — и они сорвутся с цепи, как озверевшая свора, что почуяла нюхом кровь. Он слишком хорошо знал это липкое, грязное чувство, когда внутри что-то невыносимо скребёт, когда ярость бьёт по вискам, когда кажется, что ты вправе взять, что захочешь, потому что ты сильнее всех, потому что на тебе висит золотой плащ, потому что город — почти под твоими ногами.       Он видел, как это начинается. Сначала мелочь — выбить мелкую монетку у торговки, забрать лишний кувшин эля в трактире, швырнуть нищего с дороги сапогом. Потом приходит вкус к вседозволенности. Человек привыкает, что его боятся, что перед ним заискивают. А после приходит уверенность, что ему позволено всё.       Рой знал, что в каждом из них сидит это червоточина. И в нём сидела. Разъедала изнутри, шептала, что если мир — грязная лужа, то зачем стараться быть чище других?       Но не каждый может сдержать в себе хоть на миг эту страшную, дикую жажду.        А Рой держал её уже больше десятка лет.