Сын

      Бордель днём вовсе не то, что ночью.       Никаких громких возгласов, никаких хриплых песен, никакого пьяного хохота. Только усталость, запах дешёвого ладана, гари потухших свечей и сладковатая вонь вчерашних плотских утех. Девки лениво перебирают волосы, тянут друг другу узлы заплутавшихся локонов, кто-то дремлет прямо на деревянных скамьях, прикрывшись, будто плащом, тёмными кольцами под глазами.       Рой вошёл в «Канарейку» без суеты. Все знали, зачем он тут. Золотой Плащ пришёл за тем, что ему причитается.       Мадам Кармен расплылась за последние годы, но на плаву держалась ещё чересчур уж цепко. Тело её налилось, плечи казались шире, но это совсем не мешало ей двигаться с той же кошачьей ленцой, будто всё это вовсе не обуза для её тела. Лицо круглое, щёки пышные, но глаза — те же: холодные, расчетливые, прищуренные, как у старого вора, что видел за жизнь слишком много и поклоняется только звону тяжелых монет.       Она всегда одевалась дорого, но со вкусом портовой шлюхи: бархатные тряпки из Лисса, побрякушки из чистого золота, кружева на вороте, чтобы скрыть рыхлую шею, что за годы совсем раздалась. Запах от неё был тяжёлый, удушливый, с нотками ладанника и пота, смешанных с дешевыми благовониями. Она знала цену не только своим девкам, но и себе. В её борделе не было беспорядка — все знали своё место, и если кто-то забывал, Кармен тут же напоминала. Либо словом, либо оплеухой. — О, пожаловали, Капитан. — Госпожа. — Рой сел на краю стола, без предисловий и молча протянул ей мозолистую ладонь.       Она усмехнулась, взяла из ящика увесистый, слегка звенящий мешочек, перевязанный красной лентой, и вложила в ладонь, хищно прищурив янтарный кошачьий взгляд. — Как всегда, чтобы всё по порядку и честно. Обождите, сейчас и за ту луну принесу.       Рой сжал пальцы на ткани, почувствовал приятную тяжесть. Монеты будто бы тёплые. Он стиснул их чуть сильнее и через ткань почувствовал, как они перекатываются, звенят тихо и глухо, как эхо воспоминания. Когда-то ему бы хватило одной такой, чтобы не засыпать с урчащим брюхом ночами. Ещё парочки — чтобы не мёрзнуть под дырявым плащом, купить жратвы себе и Собаке. Но тогда никто не протягивал ему полновесный мешочек, не кивал уважительно, не благодарил за службу. Тогда Рой считался для них никем. А сейчас… Утекло слишком много времени. — Как дела? — Лучше некуда! — Кармен тяжело поднялась, поправила складки платья. — Вино льётся рекой, кровавых драк, слава Семерым, нет, а мужчины щедры и не скупятся для моих девочек. — Королевский венец на Эйгоне видать пошел только на пользу?       Она усмехнулась: — И ещё как. Теперь его дружки ведут себя только хуже. Но зато платят вдвойне.       Рой кивнул. После коронации в «Канарейке» всегда было многолюдно: золотые плащи, купцы, и наёмники — все хотели выпить, упиться, забыться. Город ещё вовсе не знал, что ждёт его впереди. — Драконий Камень молчит. — сказала Кармен, оглядев его хитрым взглядом. — Пока молчит. — тихо ответил Рой.       Она подалась вперёд. Седые пряди упали на щеки, почти-что закрыв лицо: — Как думаешь, долго ещё?       Рой покрутил мешочек в руке. Драконья крепость молчит, но он знал — не навечно. День. Два. Может, три. А потом огонь польётся с небес, и Гавань медленно захлебнётся. Не может быть иначе. Та, что сидит на камне, не уступит без боя. А если она отступит, принц Деймон поспешит вершить месть и сравнять счет.       Рой скривился, сунул монеты за пояс и глянул в мутные глаза хозяйки. Женщина ловко отсчитывала серебро, ни разу не взглянув в его сторону. Она тоже всё понимала.       День. Два.       И стоило ли тогда думать о завтрашнем дне? — Долго или нет, но когда он заговорит, мы непременно почуем шкурой.       Кармен вздохнула и провела ладонями по столу, словно стирая пыль, которой не было здесь и в помине. — Вы всегда говорите так, будто совсем плевать.       Рой посмотрел на неё внимательней. — Не плевать. Моя шкура дорога мне не меньше, чем вам ваша нежная кожа.       Кармен осторожно кивнула. — Если что — я предупрежу.       В вечерней гавани горели яркие фонари, люди смеялись, пили, блудили — как будто ничего не случилось. Но Рой знал: всё это — затишье. Ветра уже меняются. И скоро они подуют. — Обождите, сейчас ещё принесу. — бросила она и скрылась за розовым балдахином зала, оставив Роя среди шелеста шёлка и десятка усталых глаж.       Он бы так и стоял, глядя, как одна из девок лениво ковыряет засохшую грязь из под ногтей, но тут кто-то дёрнул его за плащ. Что, проклятье, за наглость?! А в комнату, спотыкаясь, резко влетело нечто. Что-то босое и тощее, острое, напрочь завшивившее. — Матушка твоя… — мальчишка судорожно сглотнул слюну, подтирая нос рукавом. Говорить ему было тяжко — отдышка царапала грудь, щеки покрылись почти что багровыми пятнами. — Велела звать. Скоро, сказала, помрет.       Рой молчал.       Глядел на мальчишку лет пяти отроду. Голова большая, плешивая, точно стригли ножом, абы как, лишь бы хоть что-то было. Глаза дерганые, взгляд рассеянный, быстрый, уличный, как у тех, кто умеет одним глазом следить за подачкой в ладонь, а вторым — лезть в карманы поглубже. Такой за медяк и с крысами насмерть побьется, и через пол-Гавани пронесется галопом. — Велела звать. — тихо шептал мальчишка и, не дождавшись ответа, схватил Роя за золотой плащ. — Помирает! Слышишь?       Рой посмотрел на его чумазые пальцы. Грязные, тонкие, цепкие. Такие пальцы умеют красть. У Роя были такие же до того, как он начал спускаться в помойные ямы.       За дверями борделя кто-то загоготал, громко грохнул кулаком по столу.       Рой провел языком по зубам. В памяти всплыло: мама. Слово, давно ставшее чужим и совсем прогорклым. Оно бы стало посреди горла, будто надсадный ком.       И шагнул к выходу больше не оборачиваясь.       Он шел за мальчишкой медленно, не торопясь, меряя шагами грязные улицы Гавани. В голове откровенно зудело, скреблось, будто туда забрался какой-то ползучий гад и возился тревожа память. Он почти никогда теперь не вспоминал детство. Не любил. Но сейчас, глядя на тощую спину мальчишки в рваной рубахе, который протискивался между людьми, скользил сквозь толпу, точно ловкий крысенок — слишком легкий, слишком быстрый, чтобы его можно было схватить, — мысли сами полезли в голову.       Говорят, память со временем становится мягче, округлее, как камни, что веками точит прибой. Врет кто-то. Детство было жестким. Голодным.       Но он все равно полз к ней. К дому на самом краю этой бесконечной Шелковой улицы.       Разодранный в драке, с разбитыми в кровь костяшками на руках, с желваками на щеках от досады и вязкой злобы. Он мог рычать на весь мир, оскаливаться, грызть землю, рвать глотки зубами, но в конце концов все равно находил дорогу туда, где она никогда не ждала. Заваливался рядом, ловил сухое тепло, осторожно клал голову на колени, вдыхая запах одежды, и сотни неведомых трав, гарь, что впиталась в её полупрозрачную кожу. И шептал, одними губами, точно это была лишь его сокровенная тайна: — Мама.       Она не гладила его по волосам. Куда уж, у него была только блестящая лысина. Не обнимала. Ведь тело его болело везде и всегда, куда пальцем ни ткни всюду синяк огромный. Она только бросала ему свой привычный угрюмый взгляд, полный молчания, а может, холодной злобы. Но за что эта злоба — Рой никогда не знал. А сейчас ему уже и не вспомнить.       Мальчишка впереди резко свернул в подворотню, юркнул в черный проход между лавкой и кривым домом.       Рой встряхнулся. Незачем вспоминать.       В доме было темно и душно. Запах старости, сырости и чего-то тяжкого, прелого, забившегося в щели между шершавых досок. В углу чадила коптилка, давая тусклый, слабый, ничтожный свет. Едкий дым забил ему горло, опутал лёгкие, а сама она лежала на постели, худая, бледная, с глазами, что провалились в череп, и казались слишком блеклыми. — Думала, не придёшь. — прохрипела она, завидев его у порога.       Рой пожал плечами. — Пришёл.       Он ведь всегда приходил, даже если лицо измочалено в кровь, а ноги дрожат от усталости.       Она попыталась осторожно усмехнуться, но губы пересохли, и усмешка вышла уродливой. Непривычной и совершенно чужой. — Говорят, ты теперь капитан. — Говорят.       Рой молчал. Он не знал, что сказать ей больше. — Я тебя не любила. — она говорила спокойно, будто не о нем, а о ком-то чужом и совершенно далеком. — Хотела, поверь, но не вышло.       Рой прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди. Ждал. Ожидание ломило кости, вгрызалось в сухожилия, лизало пламенем ребра. — Подобрала тебя я, когда самой страшно стало. Мужа давно убили, а я одна… — она прикрыла глаза, собирая клубок из мыслей. — Лучше бы не брала, там, в борделе оставила.       Он ждал, что злость с разгону ударит в висок, что пальцы сожмутся в кулак, ногти зароются в кожу. Но в груди было пусто. Только легкая тяжесть под ребрами. И больше уже ничего. Пустота. — У меня был сын. — вдруг выдохнула она, уставившись в него уже помутневшим взглядом. — Красивый, черноволосый. Бесенок такой упрямый. Думал, что если он умный, то может воровать и его не поймают. Но Деймон его поймал. Тогда, когда только сколотил Золотые Плащи. Казнил его на площади. Как собаку. Родрик, мой мальчик… Подойди, не стой у двери. Подойди, поцелуй свою матушку. Родрик, сыночек… Обожди…       Она вздохнула, хотела сказать еще что-то, но губы внезапно дрогнули, глаза закатились, и тело ее вдруг осело в постели, обмякло, будто кто-то перерезал внутри неё тонкую нить.       Тишина.       Рой смотрел, как ее грудь медленно поднимается, а потом замирает. Навечно. Он выдохнул. Тихо. Беззвучно.       Глаза осторожно сами скользнули к окну, к мутному стеклу, за которым дрожал мрак и копошившиеся среди этого сумрака тени десятка фигур.       Топот сапог. Тяжелые шаги. Стук трости о битые камни. Он сразу понял — это не к кому-то еще. И шагнул ближе, нашарив на поясе меч, цепко вгрызаясь глазами во тьму, ещё упрямей и пристальней вглядываясь в шевеление там.       Солдаты. В полной броне, шлемы натянуты, мечи сверкают на поясе. И среди них — безоружный один человек, что двигался медленно, опираясь на трость. Калека. Хромой, сутулый, но совсем не значит, что слабый. Проклятие. Ларис Стронг. Ворон, что слетался туда, где пахло изменой и падалью.       Рой нахмурился, медленно отступил от окна. Они шли к дому. Медленно.Шаг за шагом. А он стоял высчитывая мгновения. Больше некуда отступать.       Когда вошел хромоногий, Рой уже распознал его, сразу понял эту сутулую поступь. Не потому что встречал его раньше. Упаси Неведомый, такого вот повстречать. Нет. Просто все, кто жил в Королевской Гавани, так или иначе слышали про Мастера над шептунами. Он был тенью при малом совете и советником при дворе, ядовитой змеей, что шипела слова в королевские уши. Сам по себе хромой, ущербный и слабый, на первый взгляд безобидный… Но при этом гораздо опаснее отряда в сотню мечей.       Ларис Стронг шагнул внутрь так, будто этот дом уже принадлежал ему от половиц до потолка и балок, почерневших от темной копоти. — Ну, что, капитан, успела матушка ваша скончаться?       Голос его был гладкий, как шелк, ровный, даже сочувственный, но Рой знал таких, как он. Волки в одежде септонов. Стронг медленно огляделся вокруг, словно рыща в поисках ещё незаметной угрозы. В воздухе стоял затхлый запах старости и смерти, свечи коптили, бросая дрожащий свет в потолок. — Мы подождали немного. — продолжил он, делая несколько ленивых шагов по комнате. Его трость глухо стучала под ритм кривых шагов. — Нельзя же нарушать трепетный миг прощания. Это нехорошо.       Рой молчал. Стоял у изголовья кровати, смотрел на застывшее лицо матери, на ее сухие, иссохшие руки. Ловушка медленно закрывалась. Но как так случилось? Как? Он ведь всегда осторожничал, вне сомнения. — Щедро с вашей стороны, милорд. — наконец-то процедил он, не отрывая взгляда от мертвой женщины.       Ларис вновь усмехнулся, как будто Рой забавил его получше, чем замковый шут. — Щедрость — добродетель короля, не моя. — мягко ответил он. — А вот умение ждать, быть может, и моя собственная.       Он перевел взгляд на Роя, внимательно, цепко вгрызся ему в глаза. — И все же, пока мы тут, капитан, не поговорить ли нам о жизни? А? — Не знаю, чем заслужил эту честь, милорд.       Ларис ласково улыбнулся. Без опаски подковылял к нему ближе, будто был у себя дома. За его спиной солдаты застыли, глядели молча. А Рой нюхом чуял — среди них есть взведенная тетива. — Любите сказки, капитан? Тогда сейчас одну я вам расскажу. Интересная шибко сказка. — Ларис Стронг взгромоздился на шаткий стул, лелея ущербную ногу, что таскал за собой, как бремя. — Так вот. Жила-была шлюха, да в тёмную ночь мальчика родила. Родила — да умерла, не успев ни имя ему дать, ни в глаза заглянуть. А в том же борделе была другая баба, старая, злая. Видала она всякое - и детей мёртвых, и живых, и тех, кого лучше б не было вовсе в мире. Посмотрела она на мальчишку да и взяла себе. То ли от жалости, то ли от скуки скверной. Рос мальчонка да хлебал жизнь полной ложкой, только ложка была гнутая, а жизнь — горькая. Работал за двоих, спал на холодной земле, ел, что под руку попадёт. Шаг влево, шаг вправо — кулак по затылку. Хотел быть хорошим, да разве в таких местах хорошими бывают? Годы шли, мальчонка всё рос, да не ввысь, а вширь — не в теле, а в злобе. Мир был к нему гнилой, да он такой же стал. Что поделать… Ублюдки такие. А в городе были стражники. Плащи золотые, кулаки тяжёлые, глаза голодные. Налево глянут — штраф, направо — взятка. А если рот откроешь не там, где надо, так и по зубам дадут. Вот и решил мальчонка, что лучше быть в золотом плаще, чем под ним. Решил — да пошёл, записался. В первое время в спину бранились, плевали. Да только кто сам грязь ел, того она не пугает. Вскоре он научился. Кого обойти, кому угодить, на кого лапу положить. Смекалку пустил в ход, кулак в дело. Деньги чужие, женщины дешёвые, кровь на руках — всё как у всех. А когда время пришло, выкупил он себе капитанство. Сел на свой грязный трон — да не рад был. Потому что нет у грязи конца, нет у ямы дна. И вот стоял он однажды у своих дерьмовых ворот, смотрел, как солнце тонет в дыме да гнили, и думал. Если есть Черный огонь и Зеленый, куда же мне лучше податься? Шкурка моя одна. Куда бы примкнуть её? — Хорошая сказка. — Рой сжал челюсти. Он чудесно знал с кем сейчас говорит. Перед ним стоял человек, который не раз и не два отправлял людей на казнь и на виселицу, в яму, в безвестность, в пекло и жаркий огонь. Он мог улыбаться, мог казаться заботливым, но его слова были, как змеиные кольца, что ложатся на шею шнурком. — Что вам угодно, милорд? — спросил Рой, наконец-то сняв руку с меча на поясе.       Ларис приподнял бровь. — Только пары минут вашего внимани. — сказал он, опираясь на трость. — Видите ли, капитан, город наш стоит на лезвии ножа. Вам ли это не понимать?       Рой молчал. — Война. Она может разразиться завтра, может через месяц. Но когда она грянет, каждому придется выбрать сторону. — он сделал настойчивый шаг вперед. — Вы ведь не глупый человек, капитан. Не тот, кто делает ставки вслепую. Не тот, кто станет жертвовать всем ради какого-то… Заблуждения. — Это что, проверка, милорд? Думаете, я пойду за Рейнирой и открою ей ворота? — Нет. Но мне интересно, куда повернет твоя верность, когда начнется настоящее пекло. Или когда ты узнаешь что ты… Впрочем неважно, это лишь несущественная мелочь.       Рой взглянул на него исподлобья. — К чему клоните? — К тому, что Деймон Таргариен — совсем не тот человек, ради которого стоит сжигать то, что ты нажил кровью.       Ларис говорил спокойно, размеренно, будто объясняя очевидные вещи, которые Рою от рождения не понять. — Я служу на благо короны. — Крадешь на благо короны, пропускаешь в город различный сброд тоже на благо короны… Мне это не интересно. Ты будешь верным, как пёс. А иначе… Мы скоро увидимся. Я ведь знаю, чей ты, проклятье, сын.