Приговор

«Сержант. Слушай в оба и запоминай. Ты к нему ближе всех, а главное — расторопный. Бастард заигрался. Слишком много себе позволял, а на таких, кто  много себе позволяет, черную метку ставят и по известной дорожке ведут. То бишь в петлю или к плахе. Не хочу я ждать, пока сам он в петлю полезет. Хочу, чтобы ты ему взял и помог. Только делай всё чисто. Без грохота и брызгов. Ночью, где-то в каком переулке, в жопе какой-нибудь, где его собаки к утру растащат, а будут искать — не найдут. Ткни ножом и иди себе дальше, как будто так и было. Если хочешь жить хорошо — сделай, как велено. Если начнёшь ждать и мяться, тот час найду другого, а тебя сам в дерьме утоплю.» Л. Л.

***

      Когда-то Рой жил лишь потому, что научился терпеть. Если дать слабину — сожрут себе на потеху.         Терпеть грязь, потому что смыть её  нечем. Терпеть вонь, потому что жизни другой не видал. Терпеть страх, потому что тот, кто боится  — труп, просто всё ещё дышит.       Любое терпение рано иль поздно пускает глубокую трещину, сухо трещит по швам. Вот и его терпение пошло трещинами. Когда он впервые убил человека. Тогда и пошло всё криво, гадко и наперекосяк. Всё получилось быстро. Вспышка, хрип, багровая кровь на брусчатке, тёплая, как свежее молоко. Он ждал тогда, что за мгновение его вывернет. Но, проклятье, не вывернуло. Он ждал, что ему станет страшно. Но страшно не стало. Просто внутри что-то тихо и глухо сломалось, да так и осталось сломаным навсегда.       Он терпел. Потому что терпеть — значит жить.       А теперь…         Теперь он уже ненавидит терпение. Ненавидит молчать, когда хочется говорить. Ненавидит сжимать кулаки, когда нож глухо просится сам вонзится с разгону под ребра. Ненавидит смотреть в глаза тем, кого хочется отправить на тот свет скорым маршрутом.         Рой с измальства помнил, как больно, когда пинают. Сначала словом, потом сапогом под бок, а если вздумаешь огрызнуться — коленом с разгону и прямо в сплетение ребер. Наверное, тогда и научился терпеть. Терпеть и упорно ждать того дня, когда отплатит им всем вдвойне, втройне, в десяток ударов больнее.       Лютор Ларджент умел пинать. Не ногами — словами. Говорил слишком медленно, словно взвешивал каждое слово, но бил ими он беспощадно, лупил, как сапогом, отмеряя каждый удар, глубокий, будто бы червоточина. — Отребье из подворотни. — прорычал он, слегка привстав из-за стола, вцепившись в края кривыми, обрубленными ногтями до белых ногтей. — Ты хоть понимаешь, почему до сих пор жив? Почему мельтешишь тут? Нет? Потому что принца  забавляет твоя глупая, щенячья смелость. Вот и всё. Будь на то моя воля, щенок, я бы уже давно отправил тебя кормить рыб на дно Черноводной.       Он шагнул ближе. Поправил ремень на поясе. Дыхнул Рою в рожу ароматом несвежего эля и жгущим глаза чесноком. — Ты хоть раз оглядывался, бастард? Видел город? — хрипло хохотнул он. — Всё здесь — его. Камни на мостовой, крысы в грязных канавах, шлюхи во всех борделях. Даже эти твои золотые плащи — его стража. А ты… Ты просто гнилая псина, которой позволили тявкать, пока это смешит хозяина. Но всему отмерен свой срок.       Рой молчал. Глотал кислую грязь, как помои из гнилой кадки, как плесневелую, тухлую н похлёбку, жевал и молча глотал, лишь не сорваться.        Ларджент ждал. Ждал, что он тот час сломается, что опустит глаза, медленно заскулит, начнёт громко божиться, а после упорно клясться, вывалит на стол все свои темные мысли, откроет как разбухшие потроха. Нет, не начал. Рой даже не шевельнулся. Только в челюсти что-то невнятно и тонко дрогнуло — едва заметное, незначительное движение, от которого сводит скулы.         Он всё так же упрямо терпел.        Стоял, сцепив зубы, сжав руки едва не до хруста. Кабинет сира Ларджента был душным до тошноты, пропахшим вином, липким жиром и чем-то гнилым, как будто тут прятались старые кости, замурованные в кирпичной стене. — Вот скажи-ка мне, капитан, что стряслось с тобой, а? — голос у него ласковый, почти что медовый и мягкий, будто он вот-вот упросит ребенка есть кашу, пошире открывать рот. — Когда ты купил себе должность, ты был, скажу честно, умницей. Хороший, понятливый мальчик. А сейчас... — Ларджент качнул головой, брезгливо цокнул языком, отворачиваясь.         Лютор знал, как ломать людей. В этом деле ему не нашлось бы похожих и равных. Одних давил страхом, других подкупал, третьих ставил в укромный угол, как завшивевшую собаку, пока та не начала грызть свои хвост и лапы, и умолять господина о прощении.       Всегда работало.       Всегда.       Но Рой и дальше молчал. Молчал и терпел, считая мгновения и количество фруктов в серебряном блюде. — Сейчас ты вдруг взбеленился. Начал строить из себя праведника, задавать вопросы. А знаешь, к чему это приведет? — Ларджент подался вперёд, его улыбка стала шире, щеки медленно зарумянились. — Таких, как ты, пес мой верный, обычно находят лицом в грязи, с дырой в перерезанном горле.       Он стиснул зубы до скрипа, стиснул, но промолчал. Дерьма он нанюхался с измальства, когда чистил помойные ямы. И вот Лютор Ларджент решил напомнить ему, откуда он вылез. Уже только за это стоило крепко влепить ему прямо в распухшие ноздри. — Псов надо воспитывать. — Ларджент вздохнул, как будто ему было жаль. — Ты ведь не хочешь оказаться там, где и начал? Хочешь увидеть, как твои люди дохнут из-за тебя? Они заслужили такую судьбинушку, мальчик?         Он ждал, что Рой всё таки заговорит. Извинится, осторожно ему закивает, ляжет на брюхо, как делают другие.  Другие гнутся, когда их ломают силой. А Рой всё стоял и стоял.       Стоял и отрешенно смотрел, как паук плетет свою тонкую паутину, как туда попадает муха, как рвется из липких нитей, как страшно ей умирать. Смотрел так, будто бы между ним и взбесившимся  Лютором Ларджентом стоят крепостные стены, сотня ледяных миль и закрытая наглухо дверь.        Когда-то он терпел, чтобы жить. Теперь он терпел, чтобы дождаться момента. Не сгибался, а затаивался. Не молчал, а высчитывал. Ещё немного.Ещё капля. Пусть думают, что его можно придавить сапогом, запугать, сломать. Пусть плюют ему в лицо, как будто он всё тот же беспородный щенок — это будет последним, что он на сегодня стерпит.

***

      Рой вышел в глухую ночь.       Город дышал в темноте хрипло, устало, тревожно. В переулке завывала  псина, подворотни шептались скрипом подгнивших досок.       Рой шел без цели, петляя по узким улицам, как зверь, что метался и путал сбивчивые слевд. Шкура устало зудела, будто ночью погрызли вши, а нутро всё устало и неугомонно шептало: близко-близко, шаги то почти неслышные, но идут они точно за ним. Не видно ещё никого, не слышно шагов в подворотне, но чутье, что спасало уже столько лет — вопило, будто оглашенное, что смерть со следа не сбить. Она шла за ним по пятам, не слышно ещё, но уже ощущается шкурой — как морозец, что давит перед пургой, как свист стрелы перед тем, как с разгону вонзиться в плоть.         Рой выучил этот холод.         Видел смерть, что застыла в чужих глазах. Знал, как кисло и горько пахнет. Как обнимает за шею, как дышит отравой в ухо, будто дурная любовница.   Сегодня она идет за ним след во вслед. А до утра… До утра ещё нужно дожить.       Он шел с напускной ленцой, пиная грязь, подолгу пялясь в темные окна хибар, разглядывая в куче сваленных вместе камней что-то чертовски важное. Шел и считал сам себе. Сколько их? Двое? Трое?  Или один, но такой, что завалит без шума пока город окутала ночь.       Он свернул в подворотню, узкую и гнилую. Лужи под сапогами, тощие, злые крысы. Прошёл её ровно насквозь, вынырнул в переулке. Оторвался, вроде бы. Удалось, но, кажется, ненадолго. Сегодня ночью кто-то хочет его сжить со свету. Вовсе не в первый раз. Но в этот раз слишком близко.       Бордель был единственным местом, где всё ещё теплится свет. Слабый, ничтожный и слишком вялый, догорающий огонек, что медленно пожирал чадный фитилек, грозясь утопить в сумраке. Остальные дома засыпали в тёмном, глухом и удушливом голоде. Когда кишки откровенно  пусты, мало кому до веселья. Когда люди дохнут на улицах, мужикам не охота уже тискать ехидную шлюху, тащить за медяшку в постель.       Даже здесь, где  жизнь раньше лилась через край, теперь всё всхлипнуло, пискнуло, захлебнулось. Остановилось. Стало глухо, как в склепе. Глухо и тяжело. — Шлюху мне. Посмышленее. — бросил он, не взглянув на хозяйку, услужливо замершую у стойки. Лучше б дала немую, ещё лучше — глухую напрочь, что после не сможет поведать, как он кричит во сне.       Рой ненавидел бордели. В одном из таких его и прижили — вонючем и липком, с грязными простынями и сальными лапами пьяных ублюдков на гладком девичьем теле. Всё здесь казалось особенно грязным и мерзким, но уж где-где, а в борделе искать его не надумают. Не хватит им расторопности, не так сложены их мозги.       Ноги гудели, тело налилось свинцом. В голове всё еще гремел приторный, жирный голос сира Лютора Ларджента, который лез в уши, вонзался в сухие кости, жег изнутри. Он мог бы дойти до своей конуры, что стояла под караулкой, броситься на жесткую койку, бессильно закрыть глаза. Но там его ждали кошмары, что крепко липли к уставшему телу. Там они становились только жестче, навязчивей и сильней. Там они душили, будто тугая веревка намотанная на шею.       Золотой в его цепких пальцах ослепляюще ярко блеснул, как солнечный луч в пыли, крутнулся, звонко упал на гладкую стойку.   — Обождите в верхней комнате. Девушка мигом к вам подойдет. Лучшая, что здесь есть, раньше знатных даже обслуживала. — Понятливая? — Обижаете, капитан! Эта милочка - наша гордость и радость.       Он поднялся наверх по длинной скрипучей лестнице в закопченную запахом сладостных благовоний до пошлого роскошную комнату. Рой презрительно скривил губы. Тут всё было не по-людски — кровать с балдахином, будто для королевы, вонючие занавески, тяжёлый дух пота, вина и дешёвых курений, от которых слезятся глаза. Дышать тут в сто раз тяжелей, проще уж задохнуться. И сдохнуть.       Рой дёрнул ворот камзола, оттянул ткань от липнущей к шее кожи. Душно. Тесно. Страшно? Страшно, конечно. Коль Ларджент удумал к утру превратить его в труп — сомневатся не стоит — сумеет.       Но Рой только сел на край необъятной кровати, налил немного вина, опрокинул в сухое горло, как драгоценную влагу. Снова наполнил кубок. Вино в нём уже болталось алой, давнишней кислятиной, по стенам плясали мутные тени от свечки у края стола.       Дверь осторожно скрипнула. Мутное очертание явилось из полутьмы, как отражение давнего сна, как кусок криво отрезанной яви. Она вошла внутрь бесшумно, легко, осторожно, словно бы опасалась спугнуть тишину. Отблеск свечи облизывал очертания, окутывал, обтекал, подчеркивая тёмные складки густо-синего платья из слишком роскошной ткани, слишком тонкого, слишком лёгкого, невесомого, как паутина, что держит муху смертельной хваткой, крепче любого капкана.       Рой глянул и тут же похолодел.  Узнал. Или всё же вконец уже сбрендил… Вино вдруг показалось совсем уж негодным. Он не сумел отхлебнуть ни капельки, ни глотка. А на пороге, в густом полумраке беззвучно застыла она, будто только что вышла из клубов затянувшего мир тумана. Тонкая, гибкая, будто кленовая ветка, шагала изящно и тихо, едва касаясь ступнями скрипящих половиц. В этом дурном и неправильном свете волосы мягко блестели, а спина под полупрозрачной тканью неестественная и прямая.         Рой вздохнул, разглядывая её. Она? Не она? Он совсем потерял рассудок… — Ближе. — неуверенно бросил он, до боли сжимая пальцы.       Она медленно обернулась, небрежно отбросив темные волосы с плеч, как черных, юрких змей.         Нет, сначала он не поверил. Губы за раз пересохли, а внутри будто камень свалился в тот самый бездонный колодец, где уже ледяная вода, в ту самую дыру слева, что временами саднит, а иногда просто ноет.        Тёмные волосы, серые, едва не стальные глаза, холодные, как осеннее, мутное утро. Те самые, острые черты худенького лица, которые он недавно ещё видел в самых мерзких, и тошных кошмарах. Она, и никого другого. Она. Она. Она. Будто нить на запястье, как удавка на горле, как вечный, тягучий мрак.       Думал, ему показалось. Не могло этого быть. Не теперь, через множество лет, что превратились не в пропасть, а в бездну. Но взгляд зацепился за её черты, за изгиб побледневших губ, за выражение глаз, хоть теперь и опустевших.         Рея.         В глотке пересохло, пальцы зажали кубок. Всё вокруг, и мир, и народ в борделе —умолкло до хрипоты.       Последний раз он видел её в подворотне, растрепанную, грязную, с быстрым ветром, что спутался в волосах. Вокруг было догоревшее пепелище, а после в пепел медленно превратилась и их дурная судьба. Он тогда думал, что спас её.  А она лишь глянула исподлобья , плюнула под ноги и сказала, что ненавидит и прощения ему нет, что лучше бы отчим драл её, как и раньше, чем оставил вот так, ни с чем.         Но вот она стоит перед ним, далекая, но на расстоянии в два-три шага. — не та Рея, что была раньше. Чужая. Другая. Совсем.   — Чего пялишься, капитан? — сказала она, нарочито небрежно склонив голову набок.       Голос чужой. Тон чужой. Бархатистый, нежный и ласковый, липкий будто септонский елей. Нет, он её больше не знает.       Она застыла в дверях с каким-то ленивым, насмешливым прищуром, будто ей давно уж плевать, кто сейчас перед ней — он или какой-нибудь потный купчишка, пришедший спустить монету.         Губы те же. Глаза те же. Только пустые теперь, тёмные, как ямы в гнилой подворотне, где он когда-то оставил валяться в грязи её трижды проклятого отчима. Желудок внезапно сжался. Он в мелочах помнил всё. Как стоял над огромным телом. Как кровь расползалась лужей. Как она пришла к нему, почти сразу после рассвета.  Пришла и разбила его мир на мелкие части, что срослись уродливо, по-кривому, рубцами оставшись на полотне души.       «Надеюсь, тебя повесят, ублюдок»       Четыре раза.         Она сказала это целых четыре раза, будто забивая стальные гвозди, печатая наглухо гроб.         «Если ещё раз увижу тебя, пожалеешь обо всём, что сказала» — ответил он ей тогда.   Пусть жалеет теперь.         Рой медленно поставил тяжелый кубок, встал. Что-то царапало память. Вот только не ясно что.       Жесты. Эти проклятые жесты. Вот она тронула шею, будто бы вовсе случайно. Но не случайно. Вот поправила подол платья, словно оно просто жуть неудобное. Но не просто. Вот посмотрела – не прямо, а слегка вниз, из-под прикрытых ресниц. Будто оценивает. Будто взвешивает. И размышляет о чем-то.       И тут его будто ударило. Резко, упрямо, с размаху под ребра. Он знал эту женщину девочкой. Только раньше она не смотрела так. Сколько их было? Сколько мужчин прошло через эту комнату, через эту постель, через её тело? Сотня? Две? Или больше? Сколько жирных купцов возились на ней, обливаясь потом, пока она делала вид, что ей нравится? Сколько пьяных солдат, воняющих вином и умазаных грязью, хватали её за волосы, за шею, за белые бёдра? Сколько раз она улыбалась тем, кто был омерзителен? Сколько раз вздыхала, стонала, как они того жаждали, только чтобы побыстрее закончить? Сколько раз её покупали? Сколько мужчин прошло через неё, пока он месил грязь на улицах, пока поднимался, пока карабкался вверх, рвал зубами для себя место? — Давай. — процедил он, хватая её за запястье. — Обслужи, как бывало знатных.         Рея даже не вздрогнула, когда он схватил её. Просто долго смотрела. Близко-близко, с едва уловимым прищуром, с какой-то ленивой усмешкой.   — Какая должность, каков мундир… — сладко пропела она —Так вот о чем ты всю жизнь мечтал?.. Вот за что дерьмо чистил…       Рой сжал её сильнее. Сжал ладони покрепче, застыл близко, почти вплотную, они стали лицом к лицу. От неё пахло вином и чем-то сверх меры сладким, бордельным, приторным, но под этим пряталось что-то родное, что-то из прошлого.       И это злило ещё сильнее.       Тонкие запястья, кожа нежная, гладкая, но под ней — одни жилы и кости. Ни следа той девчонки, что стояла перед ним в подворотне и со злобой плевалась в лицо.         Он рванул её на себя, чувствуя, как в груди поднимается старая злость.  Нет, за прошедшие годы её так и не удалось умаслить. — Мечтал? — усмехнулся хрипло. — Не поверишь, Рея. Ни хера я не мечтал об этом.         Недавно она ему вновь приснилась. В двести десятый или в стотысячный раз? Рой гнал эти сны, заливал их вином, топил, выжимал из себя, как тухлую воду из тряпки. Но, проклятье, не получалось. Они приходили и приходили, а в снах тех хижина дядьки, жесткие руки матери, Рея совсем ещё маленькая, а после всё за считанные мгновения пожирает вечно голодное пламя.       Рой толкнул её, и Рея тихо рухнула на постель, словно куколка из сухих веток. Лёгкая, тонкая, будто сейчас сломается, а ведь раньше казалась крепче, едва не стальной. Он смотрел на неё сверху вниз, а она ухмыльнулась, едва приподняв дерзкую непокорную голову. — Ну, давай. — протянула она, голос с сухой наждачкой, так уж и норовит, что-то стереть, соскрести. — Ты ведь за это заплатил. Пользуйся.       Он наклонился, оперся руками в матрас, но Рея не шелохнулась. — Скажи ещё хоть слово. — с угрозой выдохнул он, чувствуя, как скрипят зубы.       Нет, она не сказала. Только легонько провела рукой по его лицу. Небрежно, лениво, скользяще, как будто пробовала товар перед скоропостижной покупкой. Как шлюха. Не как та Рея, которую он раньше знал.       В голове шумело. Злость жгла изнутри, но теперь больше не на неё. На себя. На всю эту поганую жизнь. Королей, королев, богов и проклятых драконов, что обитают в высоких замках, пока другие, как черви копошатся в навозном дерьме.       Он хотел притянуть её ближе, вдавить себе прямо в грудь, будто она могла заполнить ту чёрную, злую дыру, что алчной бездной разверзлась внутри.         Но потом… Потом он опомнился. Что он, проклятье, делает?         Оттолкнулся от неё, сел на краю огромного ложа, провёл рукой по лицу, по лысине и затылку, словно пытаясь вытряхнуть из головы эту дрянь. Вино мутит разум, но не настолько, чтобы не понимать, не настолько, чтобы не помнить.         Если бы кто-то сказал ему раньше, что он вот так вот… ее… за деньги… за обиду… от злобы… силой… Он бы харкнул тому в лицо. Прежний Рой не сделал бы такого. Совесть тогда у него не сдохла, тогда ещё грызла его, как могильный червь, елозя где-то под самой костью.       Так что с ним стало теперь? Годы? Грязь? Этот грёбаный, лживый город, который жрёт людей заживо и выплёвывает обратно, а всё никак не сумеет нажраться, не заткнет ненасытную пасть.       Он медленно и осторожно выдохнул, сжал пальцы до боли в кулак. В голове еле слышно шумело. Не от вина, не от злости, а от чего-то другого, чего он сам всё ещё не мог осознать.         Рея молчала, лежала рядом, не шевелилась. Он незаметно сглотнул, оправляя дублет на плечах. — Благодари богов за то, что сегодня я тебя будто бы не увидел.         Она встала, молча пошла к двери. Перед тем как уйти, повернула кудрявую голову и усмехнулась. Насмешливо, зло, будто желала кольнуть его побольнее.   — Ну, что, Рой? — едко бросила, прежде чем совсем исчезнуть за дверью. — Стал Человеком, как и хотел?         Она отвернулась, тихонько о чем-то хмыкнула, и сделала шаг за порог. — Стой. — Передумали всё же?       Рой сглотнул, отвёл взгляд, потёр ладонью горящую шею, будто бы та зачесалась. Голос его был низким, грубым, когда наконец вырвался из сжатого спазмом горла и прозвучал слишком тихо: — Посиди со мной. Так, как раньше. Просто посиди.       Рой закрыл глаза. Тихо и тяжко выдохнул. Ему показалось, что он только что выжал из себя не только дурацкую просьбу, а последнюю каплю гордости. Лишь бы она отказалась. — Ты чего? — её голос внезапно дал трещину, не сильно, но слишком отчетливо. — Устал. Не сильно, но так, немного. — сказал просто. Будто плюнул на землю. Проклятье, а он ведь и вправду устал.

***

      Свеча дрожала. В воздухе застыл страх.       За эти годы она привыкла, что от неё не ждут ничего, кроме капли послушной услужливости. Раздвинуть пошире ноги, охотнее податься навстречу, улыбнуться послаще. Сделать вид, что всё это нравится. Делать так, пока не сотрётся разница между ложью и правдой.  Пока не забудешь, каково это — касаться мужского тела без тошноты.       Она привыкла. Потому что иначе нельзя. Но сейчас — сейчас её словно обдирали до мяса, до кости.         Сидеть вот так, прямо напротив него, на этой кровати, в этой дешёвой, вычурной комнате, не касаясь и не лаская, не прижимаясь друг к другу телами — это было страшнее всего. Страшнее пьяных клиентов, страшнее жестоких рук. Потому что там всё было привычно и просто: тело её  — товар, ласка — всего лишь работа. А здесь этого не было, здесь был Рой. Её. Нет, не её он теперь уж больше.       Рее неведомо, что сказать.         Она поёрзала, чувствуя, как под ней с предательским скрипом прогнулось нутро матраса. Рея чувствовала, как холодеют пальцы, как напрягаются плечи. Если он не хочет просто взять ее будто дешевую шлюху, если он ждёт чего-то другого… То… То кто она будет тогда?         Не шлюха. Не прежняя Рея. Звенящая пустота. — Ложись, Рой. Поспи. — тихо сказала она, не рискнув крснуться его даже взглядом.         Он молчал. Сидел, тяжёлый и напряжённый, глядел в одну точку, будто пытался прожечь взглядом дрянную, выцветшую ткань на восточной стене.   — Эта ночь, может, будет последней. — сказал он наконец. — Если в бордель кто-то ввалится среди ночи, уйди через заднюю дверь. И не возвращайся, пока всё вокруг не умолкнет.       Рея замерла. Внутри всё сжалось, но она не подала виду. Последней. Она слышала это сотню, если не тысячу раз. От клиентов, от девок, которые потом исчезали, от умирающих в переулках, от стражников, у которых чужая жизнь не стоила медяка.         Но от него… От него впервые.         Она давно не знала ничего живого. Всё вокруг давно сгнило. Голод, вонь, холодные постели, пустые взгляды, липкие пальцы. Пусть всё изменится! Пусть всё станет иначе… Хотя бы на одну ночь. Она хотела в его руки. В его сильные, тёплые, крепкие руки. Не для того, чтобы её взяли, не для того, чтобы он сорвал с неё платье, а просто… Просто чтобы обнял, прижал ближе и ничего больше. Чтобы почувствовать, что она все ещё жива.         Но Рея ужасно боялась.  Боялась, что он посмотрит на неё с отвращением. Что отвернётся, сплюнет на пол, побрезгует. Обязательно побрезгует. Не быть ему исключением. Люди всегда брезгуют грязью. А Рея много лет уже — грязь.       Рой посмотрел на неё, будто взвешивал за и против.   — Давно здесь?         Рея вроде-бы усмехнулась, но только уголком губ.   — Давненько.   — Как попала?         Она долго молчала. Глядела на него, не решаясь, стоит ли говорить.   — А куда мне было идти? — голос её спокойный и слишком ровный, но под этой ровностью чувствовалось что-то ещё. Глубокое, чёрное, старое, будто яма. — Когда ты его убил, денег не стало. Еду брать не у кого. В подворотне на шею никто не посадит, а у меня мелкие оставались. Одна кашляла сильно, вторая только ходить начала. Соседка сперва жалела, супом поила, а потом и она сказала: "Ты мне не родня, сама уж крутись теперь".         Она перевела дух, скользнула пальцами по краю простыни. Ногти впились в перины до боли. — А как крутиться? В служанки меня не взяли. В прачки — тоже. Шить я не умела, воровать не удавалось. А это…       Она замолчала, но Рой не проронил даже слова. Раньше она верила, что со временем станет легче. Что научится не замечать взгляды, полные презрения и похоти. Что перестанет считать, сколько рук трогали её кожу, сколько чужих губ касались, дотрагивались её рта. Но легче не стало. Она сама уже и не знала, сколько их было. Но он смотрел так, будто бы точно знал. Будто бы видел. Догадывался. — Я ещё дурой тогда была. Думала, что, может и повезёт. Что может найдётся кто добрый, заплатит просто за то, чтоб рядом полежать, чтоб поговорить, чтоб… Добрых здесь не нашлось. Боров попался. Жирный, потный, вонючий. Бухой почти вусмерть. Дыхание — как у коня, что от жары подыхает. Брал на сухую, не слушал, когда я кричала. Да я и недолго кричала. Смысла нет. Сразу всё поняла.         Она посмотрела на свои руки, сжала пальцы до хруста.   — Наутро хозяйка пришла. Сказала за собой убраться. Я даже сначала не поняла. А потом ревела и убирала. Простыни перемазанные, пол, вино это всё разлитое. За борова этого, чтоб ему в гробу кувыркаться.         Она глубоко вдохнула, качнула опущенной головой.   — Дальше проще было. Со временем уже всё равно под кого тебя кладут. Молодого или старого, жирного или тощего, вонючего или пахнущего дорогим маслами. Все одинаковые. Все хотят одного.         В груди что-то медленно заворачивалось в тугой узел. Рея взглянула на него, но только мельком, улыбнулась — криво, безрадостно.   — Хотел узнать? Узнал. Вот тебе твоя правда.       Она легла рядом, осторожно, словно могла спугнуть. Положила голову ему на плечо. Рой не отстранился. А жаль… Она чувствовала его дыхание у себя над головой. Медленное, ровное. Тёплое.   И молчала. Она не знала, зачем сказала всё это. Почему вдруг вывернула душу наизнанку перед ним, перед этим человеком, который когда-то был для неё почти всем, а теперь вот стал капитаном. А Рея… Рея осталась шлюхой.       Слёзы текли по щекам. Горячие, жгущие, влажные. Казалось, они жгут кожу и кость, истончают её насквозь.       Он вдруг повернулся к ней. Провёл грубыми пальцами по лицу, стирая горячую влагу.   — Клянусь, всё будет хорошо. — тихо сказал ей он.         Но они оба знали, что хорошо уже не будет.        Рея коснулась его лица. Грубой, обветренной кожи. Провела пальцами по щеке, по небритому подбородку, по линии тонких губ в мелких, кровавых трещинках.       Рой молчал, только крепче сжал её руку. Этой ночью они ещё вместе.       А дальше будет зима.       И война.