Цепной

      Он тонул и уже не сопротивлялся.       Пускай. Даже если этот бред — последнее, что он видит, так хоть не кровь, не грязь, не сдавленный стон перед смертью. Не клинки, рвущие мягкую плоть, не хрип, захлебнувшийся яшмовой пеной.       А лицо. Знакомое слишком лицо. Лучше так, чем видеть всё то, что прожил перед смертью.       Видение было размытым, как отражение в мутной воде укрытого илом пруда. Всё дрожало под удушливой хваткой горячки, что сжимала его, как петля. А воздух пропах темным дымом, слегка сладковатым, — запахом злого детства, смрадом ушедших лет. Тогда, он ещё не резал людей и не топил в крови ярость, что мешалась с бесстыжим гневом. Тогда он ещё был мальчишкой, тощим и глуповатым. Тогда он ещё ощущал себя слишком, бесстыже живым.       Она стояла у края кровати, босая и тонкая, будто сухая ветка. Как последний глоток, капля воздуха в этом проклятом котле. — Вставай, Рой. — он хотел хоть немного дотянуться до её бледной кожи, но пальцы сомкнулись, поймав пустоту. — Вставай, если не хочешь сгореть. Всё горит.       Огонь вспыхнул вокруг сильнее, но лицо её не изменилось — те же глаза, те же губы, но взгляд… Мутный, будто сто лет уже мертвый.       Что-то здесь было не так. Слишком сладко. Слишком тепло. Слишком мягко … Слишком неправильно. Дико.       Он уже понимает, что кожа её холодная, тела и вовсе нет. Что опять остался один. Какой раз за множество лет? Десяток? Тысячи? Сотни? В этом бессмысленном жаре, в этой грязной каморе.       Он дёрнулся, резко сел, едва не свернувшись обратно в комок от обжигающейся боли. В глазах помутилось, воздух стал душным и вязким. Мейстер что-то всё без конца бормотал, склонившись над ним, будто серая, глупая клуша, но Рой его больше не слушал. Не пытался хоть что-то запомнить. Просто вперил глаза в потолок, в бессильной попытке поймать и слепить обрывки ушедшего сна. Проклятье, не получалось.       Тёплая. Живая. Настоящая. Так близко, что можно коснуться. Была.       Рой попытался подняться. Руки дрожали, пальцы совсем не слушались, словно чужие, слабые, ватные. Он стиснул зубы, напрягся, но стоило приподняться, как мир вокруг вдруг качнулся и тихо схлопнулся вновь.       Что-то тёплое, липкое, тянуло его обратно, ко дну. Он хотел, но не мог больше противиться. Рой опять оказался внизу.       Ему снилось пламя. Жадное и ревущее, громкое, пожирающее. Он видел огонь, видел тени, корчащиеся, извивающиеся в яшмовых языках. Слышал запах палёной плоти не в далеке, вблизи, его можно коснуться пальцем.       Они сидят у костра, как тогда. Но нет, это было давно, лишь тень мельтешит в сознании. Дрова горели хреново, больше чадили, чем грели, а вонь от них шла такая, будто жгут не сухие сучья, а гнилые тряпки, пропитанные дерьмом. Дядька сидел напротив, щурился в этот подыхающий огонек, жевал свой вонючий корень — говорил, тот от кашля спасает.       Рой прижался к стене в сторонке, щуплый, тонкий, как кочерга, с ушами чуткими, будто у шустрого зайца. И этими проклятыми, фиалковыми глазами, что будто колодцы блестели на пол лица. Смотрел на дядьку, перебирал в пальцах щепку, всего лишь обломок сучка, которым водил взад вперед по грязи, как после ножом по глоткам. — Дядька… — начал и сразу замялся. Не нашлось ему сразу смелости, да и слов подходящих не знал.       Тот не ответил, только хрустнул своей корягой и сплюнул в огонь остатки на жаркое тело угля. — А из меня чего-нибудь путное выйдет?       Дядька застыл надолго. Словно страшное что услыхать от него успел. Долго смотрел на него, хмурый, как ночь в безлуние, будто что-то взвешивал, переваривал сразу в башке. — Дай подумать. — пробасил он, принимаясь чистить изгвазданные подошвы.       Молчал он теперь ещё дольше, так долго, что Рой уж было решил — не скажет совсем ничего. Но дядька всё-таки оглянулся. — Жизнь не любит тебя, малец. — выдавил, будто под палкой. — А если жизнь уж не любит, то она тебя либо сомнёт, либо ты её. Третьего, поверь старику, не будет.       Мир плыл перед ним, как мутная, злая вода в затянутых тенью лужах после дождя, когда не поймёшь, что там на этом дне — грязь или что похуже. Он попытался пошевелиться, но сразу же понял: зря. Боль полоснула по боку, как нож по мышцам и коже. Грудь сдавило, дыхание рваное, тяжёлое, как у лошади после скачки.       Горячка липла к нему, как старый потасканный блудень, обнимала цепкими лапами. Жар бил в голову, словно молот по наковальне, гонял по венам огонь, выжимая из них до дна, ровно всё, что до сих пор ещё было живое. Временами его с головой окунало в озноб, пробирающий до костей, как зимняя вьюга, что рвется сквозь щели в окна.       Иногда он почти просыпался — мокрый от пота, с пересохшим, будто набитым опилками, ртом. Кто-то тулил к губам какую-то мерзкую чашу. Горький, вонючий отвар тёк, попадая в горло, а потом его снова тянуло куда-то совсем уж вниз. Он плыл в бездонной и чёрной воде, знал, что, если на миг перестанет двигаться, то непременно утонет. А тело не слушалось, ломалось, хрустело под собственной волей, под этим жаром, под кровью, что он пролил.       Не сдохнет он так. Так подыхать позорно. В липкой от пота постели, в собственном гадком бреду. Нет уж. Не для того он столько карабкался, всё рвал зубами место в этом дерьмовом мире, чтобы теперь подохнуть, как завшивевшая дворняга. — Очнулся, чтоб тебя. — услышал он над собой старческий, сиплый голос. — Не дёргайся, дурень, шов разойдётся. Рана глубокая, да ещё и задета…       Старый мейстер кудахтал что-то ещё, ворчал, как петух на насесте, но Рой больше не слушал его. Знал одно — если остаться лежать, если дать слабину, то хана. Либо утонет в пучине горячки, либо добьют, пока он валяется, как мешок. В этих играх тот, кто лежит, уже мертвый.       Он прикусил губу, собрался, упёрся локтями в промокшее кровавыми пятнами покрывало. В глазах потемнело, в ушах зашумело море, а бок пронзило так, что хоть вешайся на покореженной балке, но он только скрипнул зубами. Встал. — Да ты, сука, сдурел! — заорал мейстер, хватая его за плечо, но куда там, силы у него что у дохлой клячи. — Лежи!       Рой выдохнул, мотнул головой, прогоняя дурноту прочь. — Если не хочешь тонуть в дерьме, надобно в нём бултыхаться.

***

      Нога оступилась и болью рвануло бок. Будто разом сомкнулись челюсти хищника. Он не застыл на проклятом месте. Чертыхнулся, но виду почти не подал. Глаза ещё лихорадочно бегали, в голове слишком громко звенело, словно после добротного удара рукояткой меча по самому черепу.       Свежие швы горели, ребра ныли, но времени на это не было. Времени не было ни на что.       Он знал: как только покинет стены этой конуры, где всё окутано запахом трав и омутом макового молока — всё изменится. Мир, каким он его знал, больше не будет прежним.       Пальцы привычно скользнули по застёжкам, закрепляя ремни, утягивая латы сильнее. Грудь сдавило, дышать стало ещё тяжелее. Чёртовы доспехи. Словно гроб, который он сам на себе таскает.       Рой скрипнул зубами.       Если город пал, если флот Веларионов всё-таки высадился, а его ублюдочный батюшка ворвался внутрь этих стен, то он уже труп, что пока ещё держится на ногах и кое-как дышит. Дэймон Таргариен не оставит его в живых. Рой бы и сам не оставил такого. Рой усмехнулся, коротко, нервно, зло. Не понятно чему, может всё это — тень горячки. А может он вконец повредился умом. Говорят, это частый грешок у Таргариенов. — Сколько я провалялся? — голос сиплый, будто горло наждаком где-то низко скребут.       Сержант — здоровенный, бывалый ублюдок с проседью в спутанной бороде застыл рядом, опираясь на меч, как на палку. — Да недолго ведь, капитан. День, чуть больше, не меньше.       Рой поморщился, пытаясь расправить плечи. День это чертовски много, теперь и мгновение — золото. Но если он всё ещё дышит, если голову носит на шее — значит не так всё и плохо. — Что в городе?       Сержант шумно выдохнул, почесал затылок зарывшись туда пятерной. — Сперва — сущий бедлам. Ларджента нет, верхушка стражи подохла, ворота открыли. Думали, хана нам, отряд на отряд кидаться надумал. Но Хайтауэр умный, собака. Взялся за дело — и враз стал порядок. Быстро сколотил всех в кучу, организовал защиту, вытащил сюда замковых, а они сволочи не простые. Веларионы с наскока хотели взять город, но успели открыть только одни ворота. Атаку отбили сразу, закрыли обратно. Теперь сидим.       Рой молча переваривал сказанное. — Значит, дальше в осаде. — Ага. Под стенами войско.       Горькая усмешка скользнула по пересохшим губам. Не дала ему ни капли радости, ни чуточку облегчения.       Он толкнул знакомую дверь, не особо заботясь о том, с каким грохотом она врежется в темную стену. Он ещё жив, его люди не болтаются в петлях на стенах. Этот город теперь как клетка, а он в нём — то ли запертый зверь, то ли пьяный от крови мясник.       В комнате было темно, пахло чуждо, чернилами и вином. Но ему почему-то тянуло смрадом болота. Тяжкий запах, будто кто-то разлил гниль прямо на каменный пол. Рой нащупал кувшин на столе, но пить не стал — слишком изнемог, слишком устал, слишком хотелось просто упасть, закрыть глаза, слушать, как боль тонко пульсирует между кривыми швами.       Не судьба. — Капитан. — голос был ровным, холодным, будто наточенный нож, что сейчас пройдется по горлу. — Позвольте поздравить вас. Должен признаться, никто не ждал от ублюдка подобной отваги.       Рой вздрогнул, сжал рукоять меча. Холодный пот тут же облепил кожу. В углу комнаты, в самой тени, сидел человек, сложив руки на высокой трости с красивой, резной рукоятью. Хитрая лисья ухмылка, взгляд, который пронзал насквозь. Ларис Стронг. Боги, что за проклятье на его несчастную голову. — Милорд прав, ещё пара мгновений и мы потеряли бы город. — другой голос, сухой, отточенный, жесткий. Опаснее в тысячи раз.       Рой слышал его однажды — запомнил. А теперь почти тотчас узнал.       Отто Хайтауэр стоял в противоположном углу подле крошечного окна. За его плечами раскинулся сонный город — тёмные крыши, узкие улочки, задымлённые трубы. Вдалеке, за стенами, в уже предрассветном тумане, должно быть, застыло чужое войско.       Рёбра болят, каждый вдох — словно клинок под кожу, рана саднит, но хрен с ней. Он когда-то видал людей, что и от меньшего дохли, а он ведь ещё стоит, стоит и будет стоять, пока ещё держат ноги. Стоит и слушает, как этот старый хитрый лис говорит ему что-то о долге, о службе, о верности и короне. Рой не перебивает. Не потому, что боится — просто нет уже больше сил. Стоит и таращится в открытое настежь окно, где ночь ещё слишком глуха.       Он мог бы пасть на колени, мог бы склонить свою голову, целовать подол плаща, клясться в преданности, елозя под сапогами десницы и лорда Лариса. Но когда это он был таким? Когда это Рой ползал брюхом хоть перед кем-то без нужды и собственной воли? Он и так слишком долго ел с чужого стола, слишком долго цеплялся за эту жизнь, что вся — один сплошной кусок прогорклого мяса.       Нет, он стоит. Просто стоит, глядя в ночь, и думает, что будет дальше.       Десница повернул голову, скользнул по нему внимательным, цепким взглядом, в котором не было ни презрения, ни особого интереса — просто холодный прищур слишком зеленых глаз. — Капитан. — произнёс он не дрогнувшим тоном. — Вы много сделали прошлой ночью. И сделаете ещё больше. Будешь рвать глотки тем, на кого я укажу. Ты уже запачкал руки кровью. Теперь либо послужишь короне, либо сгниёшь заживо. Как тебе подобный исход?       Рой ничего не ответил. В этой знакомой комнате он теперь ощущал себя, будто волк, что попался в капкан охотника — вонять кровью ещё не воняло, но скверное предчувствие скребло внутри коготочками. — Ты и вправду очень похож на него. Больше, чем оба его сыновей и две дочери. Забавно.       Похож? На этого спесивого гордеца с серебряными волосами, которые Рой бреет наголо? На этого взбалмошного дурака, которому не было дела ни до него, ни до его матери? На человека, который всю жизнь только и делал, что пил, драл и резал всех, кто встал у него на пути?       Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Рой ничего не ответил. Потому что уже ощущал, если скажет хоть слово, голос будет слишком низким, усталым, хриплым, и это выдаст его с потрохами.       Отто смотрел на Роя долго. Слишком долго. Рою это не нравилось. Он уже видел такие взгляды — у жадных торговцев, ростовщиков, вышибал в бойцовских ямах. Они не глядят на тебя, не смотрят как на человека, им этого не надо. Они оценивают. Взвешивают. Думают, сколько ты стоишь и как долго прослужишь, прежде чем выбросить прочь.       Рой стоял, не двигаясь. Это всего надежнее. Бок ноет, голова тяжёлая, мысли вязкие, но он не показывал слабину.       Что видит в нём, старый лис? Бастарда, который не может смириться? Уличную рвань, что чересчур высоко забралась? Или видит в его глазах тень, призрак Дэймона Таргариена, а всё остальное сливается вместе с ним?       Рой дёрнул щекой, но всё же сумел промолчать. — Надеюсь… — продолжил Хайтауэр. — что взял от него ты немного.       Десница медлил, точно пробуя слова на вкус. — Говорят, он умел справляться с предателями. — добавил Хайтауэр с оттенком усмешки в голосе.       Рой медленно выдохнул. Не дал волю ярости. Не дал злой змее внутри поднять голову, а главное прозвучать вслух.       Не Дэймон. Он не Дэймон. И если кто-то, когда-то скажет об этом ещё, он заставит его проглотить эти проклятые слова вместе со всеми зубами.       Десница сделал несколько плавных шагов. Шаги ровные, уверенные, спокойные. Запах — масла, сандала, сухих исписанных свитков. — Не привык благодарить бастардов… — произнёс он. — Но ты спас сердце королевства от кинжала.       Рой усмехнулся. Вышло нелепо и криво. — Надолго ли? — Хороший вопрос.       Хайтауэр сделал шаг, огляделся, словно искал что-то среди пыли и разбросанных по полу карт, которых тут было навалом. — Я бы не расслаблялся. Если бы золотые плащи все до единого сменили сторону… — Он сделал паузу, едва заметно прищурился, словно смакуя паузу. — То краха было бы не миновать. И знаешь что, бастард? — Отто склонился чуть ближе, будто хотел доверить великую тайну. Голос его стал мягче, но от этого только хуже. — Твоя первая заслуженная должность. Не купленная. Не выбитая. Заслуженная. Начальник Стражи.       Он выпрямился, небрежно стряхнул невидимую пылинку с рукава. Развернулся. Вышел. Оставив после себя лишь слегка уловимый запах. — Поздравляю. — тихо прошептал Стронг поднимаясь из мягкого кресла. — Поздравляю. Вы и вправду на редкость способны в умении выживать, и это пригодится нам, вскоре.       Цепной пёс.       Рой чувствовал это слишком отчётливо. Ошейник, пусть и невидимый, но уже натёр кожу, разъел до крови. Его бросили, посадили на крепкую цепь, теперь ждут, чтобы начал рвать глотки по приказанию. Грызть, лаять, не задавать вопросов, марать руки в крови и грязи. Умирать за двор, за цепь, за руку, что часто подкармливала.       Вот ему и благодарность. За всё. За сраное благородство. За то, что, быть может, впервые в жизни, поступил так, как сам посчитал правильным. Он не дал Лардженту сдать проклятый город, а теперь занял его место и должность, будет сидеть в той же башне, в той же окровавленной комнате.       Ирония, мать её.       Только Ларджент перед смертью хотя бы жрал в доволь, пил лучшие вина, брал, что хотел, и пользовался властью, как шлюхой. А Рою досталось одно — сухая и злая обязанность. Следить, чтобы город не взяли, равнодушно глядеть, как люди медленно умирают, глотать приказы и давиться до омерзения горькой властью, которой теперь не хотел.       Он чересчур хорошо, четко помнил, как закончил жизнь Лютор Ларджент. С вскрытым мешком потрохов вместо брюха, в грязи, задыхаясь лишь собственным хрипом.       Не повторить бы его судьбу.