К жизни или на плаху

Рой не кричал.  Не потому что такой уж крепкий. Просто голос после первого часа пропал без следа. Глотка сухая и напрочь разодрана в кровь, не вышло бы из неё крика, только писк серой крысы, загнанной в угол. Пусть бы, сволочи, поторопились. Пока Рой ещё может скалиться и глядеть на них исподлобья. Потом тело может сломаться, а хуже того и мозг. А Рой почему-то ужасно упрямо хотел, если и сдохнуть, то сдохнуть с достоинством. Но гвардейцы не торопились. Ребята  знали в этом мрачном мастерстве толк. Сначала оденут цепи. Руки за спину, ноги поставят вширь. Дышать уже станет тяжко. Но это только начало. Затем будет хуже и хуже, когда в ход пойдут кулаки, а за кулаками сталь прижмется к избитой коже. Последовательность здесь штука неизменимая. Один неверный шаг — и всё дело пойдет в помои. В этом деле великая вещь рассчет. Перестараешься — узник возьмет и сдохнет раньше времени. Недостараешься — не скажет ни слова. Подохнуть легко и быстро здесь великая роскошь. Не для бастарда точно. Они все желают, чтобы Рой извивался, юлил, умолял, чтобы ползал здесь целую вечность, медленно, с болью, со страхом, с примерзким вкусом свежей крови на языке. Чтобы Дэймон рассмаковал. Чтобы потешился тем, как подыхает его же ублюдок. Когда, интересно, он придет к нему сам?  Сломать кости? Растерзать, как гнилое мясо? Нет. Они бьют по мягкому и попадают точно. Всегда лупят ровно туда, где шкура налилась чернеющей кровью ещё после первых разов. Под рёбра. В печень. В живот. Так, чтобы внутри всё сжималось в комок и дрожало. Чтобы кровь поднималась к горлу, но не выходила с него. Они точно знали, что делали. Каждые три часа. Среди ночи и среди дня. Методично, точно и медленно. Тело упрямо держится, а вот разум — это другая тварь. Его можно загнать, затравить и поставить в угол. Его можно заставить дрожать. Рой временами думал: ещё один проклятый день — и он перестанет быть подобием человека. Все имена, что он помнит, все лица, которые видел и знал — всё выльется, хлынет, как гной с нарыва, что медленно разбухал битый час. А потом ещё один день — и он перестанет быть даже этим. Они закончили его бить. Брезгливо вымыли руки, и принялись за слова. Потом в ход пойдет сталь и железо. Так было вчера и сегодня, быть может, так будет теперь и всегда. Клеймо раскалено на огне, разжарено до предела. Рой не дёргается, пока металл не касается кожи, а после уже извивается, плююется ядом, как змей. Сколько он уже здесь? Кто считал?  Не находилось времени, среди крепких ударов и крови. Первый раз было просто больно. Второй — почти так же, но только значительно хуже. А потом… Потом всё поплыло по кругу. Завертелось в его голове. — Куда сбежал король Эйгон? Плевать.   — Где прихлебатели Эймонда? Чёрт их наверное знает.   — В Гавани есть лазутчик? Не ты ли это, бастард? Рой молчит. За это его и пинают. Пламя кусает кожу. Кнут рассекает спину. Стальные клещи рвут ногти почти до мяса. Три часа перерыва. А после всё то же. Снова. И снова. И снова. Им безразлично ночь на дворе или день. Рой и сам это больше не различает, слишком замедлилось время. Когда первый раз ударили по руке, где был сломан распухший палец, Рой чуть не вылез из собственной кожи, чуть губы себе не сжевал. — Суки! — вырывается из него, но гвардейцы лишь глухо хмыкают. А потом его опять бьют. Второй раз, кажется, не так больно. Третий — почти привычно. Потом начинают по новой. Железо вгрызается в кожу. Сначала орёшь. Потом только глухо рычишь. После — только скулишь, как годовалый котенок. —  Ну что, бастард? Скажешь, куда удрал Эйгон? Рой пожимает плечами, и они начинают опять. Кровь солёная. Слюна слишком вязкая и густая. Вот бы здорово ей захлебнуться в передышке между этих коротких часов. Его окунули в воду. Сунули в неё прямо мордой, чтобы не сдох раньше времени. Бить мертвого не забавно. Какой им от трупа прок. Тело уже не слушается. Что-то треснуло, может, ребро. Мясо вспухло, налилось черными шишками, а кость гудела, словно долбили в неё день и ночь. Когда они заявляются в камеру снова, Рой уже знает, что будет дальше. Знает, и видит, как палец на левой руке почти сам по себе дрожит, а глаз едва ощутимо начинает тихо подергиваться Новый круг. Новый ад. Новая преисподняя. Только теперь в камере больше света, и кажется, больше воздуха. Пахнет чем-то знакомым. Рой узнает кислолист. Отдал бы этот проклятый палец на отсечение, чтобы дали ему хоть щепку, чтобы вкус разливался вдоль разбухшего языка, и сознание было врознь с телом. Он поднимает взгляд. И видит мутное очертание Робба. Изменился проклятый. Вот так поглядишь — не узнаешь. Раньше щуплый был, вертелся как уж на огне. Теперь бороду отпустил, рожу себе наел. Щёки плотные, руки мясистые, пальцы  на правой в кольцах. Золотые, серебряные, с камнями и без, поблескивают, словно выпавшие из гнезда яйца среди сумрака этой клоповни. Да и голос другой у него теперь. Тянет слова неторопливо и медленно, будто бы по-хозяйски. Когда-то гнилые зубы за тонкой ухмылкой прятал, а теперь вот  — радостно скалится. Видно, неплохо устроился среди логова черных. Черт. Робб изменился. И Рою от этого тошно. Даже эта знакомая слишком уж рожа показалась ему чужой. — Ну что, как поживаешь, братец?    Робб усмехается, встаёт у двери напротив. Ближе сунуться, должно быть чуточку брезгует. Смотрит сверху вниз, будто на дохлого пса. Так же, как Рой смотрел на него, мокрого и разбухшего, словно тряпка, в своем кислолистном дурмане. Давно ли они успели махнуться местами? Будто не всё равно. Проклятье. Рой щурится, словно подземный крот, веки опухли, но он всё равно его видит. Видит чистый и новенький плащ, гладкую кожу рук, и сапоги без капельки липкой грязи и тины.   — Видишь, как бывает… — медленно тянет Робб. — Одни тонут, а другие вот выплывают.  — Я никогда не был хорош в подлизывании  чужих задниц. Робб качает коротко стриженной головой, всё с той же мерзкой ухмылочкой, что вызывает зависть. — Да, ты всегда был дурной башкой. — Я стоял за своё. — Ага. Только вот твоё — уже не твоё. Рой неумело смеется в ответ, криво, и как-то коряво, дает трещинки пленочка  крови, что засохла на тонкой губе.   — А ты, значит, на Драконьем камне своё нашёл? — Ага. Сытно, тепло. Бабы в постели, золото в  каждом кармане. — Да уж. Надо же, как бывает. — Ты сам себя в это дерьмо загнал. — пожимает плечами Робб. — Я однажды тебе сказал, что тащить тебя больше с него я не собираюсь. Мы даже руки пожали. Теперь каждый сам за себя. Рой бы плюнул опять, если бы губы не трескались. Но они, суки, упрямо и снова лопаются, а после кровоточат. Робб зарылся в волосы мозолистой пятерней. А Рой сидел на холодном полу и пялился, как идиот на эту самую руку, или всё же на пять грубых пальцев украшенных яркими цацками. На мизинце сверкает кольцо. Без герба и печати. Обычное. Необычное. Тонкий серебряный обод, синий камень размером горошину в красивой огранке серебряных лепестков. Темное, будто ночное море, которое чует шторм. Рой корчится от боли в боку, но тут мир на миг замирает. Он знает то кольцо. Он сам подарил его. Откупил у старой торгашки за золотого дракона и пять кирпичиков хлеба. А потом, потом в самой дешёвой септе, среди горящих свечей и запаха вязкой плесени, натянул это кольцо на тоненький палец Реи. Оно там смотрелось правильно. Не вычурно и не дешёво, будто сделано для неё. Рой поднимает взгляд. Робб сразу его замечает. Ухмыляется как-то радостно, и щерится во весь рот. — Узнал? — он чуть приближает кисть, чтобы синий, упрямый камушек поймал свет горящего факела и тут же под ним заискрился. — Неплохо смотрится, да?   Рой молчит, но руки уже дрожат, от боли? Или от злости? Кто знает. Пальцы сжимаются добела. А после Рой глухо рычит, когда задевает сломанный. — Шаталась она у ворот. — тянет Робб с ленивой усмешкой. — Всё про тебя выспрашивала. Глупая девка. Думала, можно сунуть пару монет — и её к тебе сразу пустят. Будто золотом можно отмыть то, что ты тут сумел натворить. Как тебя вообще угораздило с такой спутаться? Девка ведь хороша. Он делает шаг поближе, наклоняется, чтобы заглянуть Рою прямо в глаза, отыскать на их дне что-то от Роя прежнего.   — Мы с ней быстро договорились. Сама мне цацку ведь отдала. Рой дышит сдавленно, тяжело, его крутит от мерзкого предвкушения.   — Как?   Робб криво усмехается, опирается на стол, словно пытаясь припомнить для себя что-то.   — Ты же знаешь. — произносит он медленно, растягивая слова. — Сказал ей, что милость драконов имеет цену. А такое вот оскорбление отмывается только кровью. И если тебе нет прощения, то её тоже никто жалеть тут не станет. А потом... — он проводит пальцем по тыльной стороне ладони, как будто смахивает невидимую крошку. — Потом я объяснил ей всё без утайки. У меня в кабинете, знаешь ли, стоит стол. Огромный такой, сволочь стол, будто бы царское ложе. Я его почти не использую, а в этот раз что-то вздумалось… за столом этим поразговаривать. В камере стынет тягучая, удушливая, липкая тишина. Она вгрызается прямо в побитые ребра, сжимает клещами внутренности. Рой ощущает, как что-то рвётся внутри. Гнев, бессилие, омерзение — всё смешивается в тугой клубок, который ни проглотить, ни выплюнуть. Робб молча вытаскивает из-за пояса флягу и протягивает её Рою.   — Держи. — говорит он без особого выражения. — Здесь вино с маковым молоком. Рой смотрит на него исподлобья, сжав разбитые губы.   — Отравлено?   — Нет. — ухмыляется Робб. — Хотя я бы сыпнул чего, если б мог. Но мне того не позволено. Велели бить тебя час без продыху, чтобы заговорил наконец, больше лупить по роже. Принцу Дэймону больно уж не понравилась твоя рожа.  Хрен его знает чем. Рой медленно берет флягу, делает глоток, кривится — крепкое, кислое, как дешёвый, дерьмовый уксус. Только успевает поднять затуманенный взгляд, как удар врезается прямо в скулу где-то сбоку. Оскома. Звон в ушах. Боль.   — Вот ведь сволочь. — сдавленно выдохнул Рой, сплевывая на землю кровью.   Робб лишь качает склоненной вбок головой. А на лице читается что вовсе уж незнакомое. — На рассвете он убьет тебя, Рой. А я не могу ничего с этим сделать, даже если бы сильно хотел. Я ничего не смогу. Выпей флягу до дна, осуши сразу залпом, но только потом… Чтобы не слышать… Чтобы не видеть. Прости. Рой приподнимается, тяжело дыша, вытирает рукавом подбородок.   — Хотя бы перстни бы с пальцев снял, ублюдок.   Робб смотрит на свою руку, поворачивает её в свете факелов.   — Не велено. — отвечает с кривой ухмылкой.  И бьёт его снова.

***

Он не спал. И не пытался уснуть. Три часа были уже на исходе. Придут или не придут? Конечно придут, только позже. Рой не спал. Не потому, что в замковых подземельях было до жути холодно, не потому что болели ребра, давили темные стены, а воздух вонял кислым потом, и немного застывшей кровью.   Он не спал, потому что во снах только хуже. Стоит закрыть глаза, как тьма превратится в костер, в удушающий дым, в темные лица смерти. И Рой много лет плутает всю ночь среди них. Горит, падает, тонет, до скрипа зубов сражается  — но ни разу не побеждает. И это проклятье каждой с его ночей. Там, в этих проклятых снах, он каждый раз умирает.   И вот завтра все удушающие кошмары встретятся с ним наяву, не только в пугающем сне. Он не спал. Лежал, глядел в темноту,  слушал капли воды, что мерно стекали по камню. Каждая капля — как еще один удар сердца. Но это не помогает. За дверью звучат шаги. Быстрые и уверенные, мягкие и пружинистые. Пружинистые настолько, что, кажется, не слышны. Рано. Проклятье. Рано. К рассвету ещё далеко, три часа ведь не истекли. Больное тело покрылось крохотной дрожью. Дверь отворилась, в подвал скользнуло дрожащее пламя факела. Нет, не стражники, то были совсем не они. Человек шел спокойно, без суматохи и спешки. Остановился у края решетки, оглядел камеру, не пожелал войти. — Тесновато, конечно, — заметил он, скользнув взглядом по Рою. — Но уж как есть. Рой приподнялся на локте, но после сдался. В ребрах что-то сдалось. — Знаешь… — голос слишком спокойный, ленивый, будто знает, чем всё это кончится. Будто просто пришел посмотреть, натешиться, нахлебаться его поражением — Я даже не помню, как ее звали. — Кого? — Твою мать. Рой ему не ответил. — Ни имени, ни лица. — продолжил Дэймон, чуть склонив голову. — Наверное, была откровенно дурнушкой. — Она умерла. Не оправилась. — Я ведь мог бы тебя помиловать. — сказал он. — Но не стану. Ты нанес мне некоторое оскорбление. А такое я не прощаю. Никому. Пауза. — Даже сыну. Особенно сыну. Рой медленно выдохнул. — Жалею лишь об одном. Он делает шаг поближе. В свете факела лицо становится резче, и Рой впервые замечает это по-настоящему. Строение скул, угол разреза глаз, резкость челюсти — Рой похож на него. Такого тоже ведь не прощают. — Ни у одного из моих сыновей нет такого сходства. — говорит Дэймон, и в его голосе звучит нечто странное, почти что одна досада. — Ни у одного.

***

Тьма. Она живая, она дышит, она давит.   Рой не знает, ночь за окном или день. Он не знает, остался ли у него рот, чтобы плюнуть кровью, или нос, чтобы тяжко вдохнуть. Только боль, как багровая клякса в сознании. Он где-то валяется, как подыхающий пёс, хочет открыть глаза, но и это не получается.   Кто-то опять приходит. Проклятье, зачем и к кому? Мерцает тусклая, болезненно слабая лампа, и умирающий огонек. Рой то ли стонет, то ли шипит, как змея. Ему велят просто умолкнуть. Ну ладно, пусть так, умолкнет. Кто-то хватает его за шиворот, тянет вперёд, как мешок. Слабые руки, до жути крепкая хватка. Земля под ним мягко качается, как палуба лодки в море, стены кренятся, дрожат, как если бы замок рухнет на голову вскоре. Пусть валится всё к чертям. Рой приоткрывает веки.   Девчонка?   Нет. Что-то не ясное в серой одежде мальчика. Лицо размыто и смазано, дрожит, всё время меняется. То одно, то другое, то темная пустота. Серебряные волосы, фиалковые глаза. Драконье отродье, что он видел во дворе возле Дэймона. Она? Или не она? Он прищуривается, но видит уже другое.   Лицо матери, которую он никогда не знал. Она говорит. Её рот едва ощутимо двигается, но звука в помине нет.   Дэймон.   Глядит на него с холодной усмешкой.   Рея.   Шепчет ему что-то, ласково обнимает.   Алланис.   Пустая, как мраморная статуя, осуждение в синих глазах.   Пьяная рожа короля Эйгона.   Хохочет, подмигивает, но глаза у него водянистые, мёртвые.   Хитрая ухмылка Хайтауэра.   Жалкая, разложившаяся голова катится прямо к его ногам и медленно открывает рот, чтобы сказать что-то важное.   «Просыпайся, бастард».   Нет, это не голос Хайтауэра.   Рой снова видит девчонку. Или же не её.   Руки у неё цепкие, сильные, она тащит его через крысиный лаз, .   Рой закрывает глаза.   Тьма снова накрывает его, но теперь в ней смеются все сразу. Рой пытался идти, но ноги слушались тела. Слишком мягкие, слишком чужие, податливые. Как будто его сварили в кипящем котле, а потом запихнули обратно в кожу. Но она тащила его вперед, нет, она волокла, пока Рой лишь стонал и бранился себе под нос. — Боги, зачем тебе это? — пробормотал он, наверное только в мыслях.  Она не ответила. Лишь сильнее схватила за руки. Рой пытался перебирать ногами. Уперся  в каменный пол, заставил себя идти. Черт бы побрал это тело — тяжелое, битое, от него толку как от мешка сгнившей и грязной свеклы. Единственное, что он чувствовал по-настоящему, — её руки. Тонкие пальцы, стальные, горячие, как пожар. Не дрожат. И не отпускают. Хотят вытащить, но куда? Девчонка тащила и почти что не отпускала. Какая благородная леди на такое бы вот пошла? Ни одна. Леди даже спуститься сюда бы побрезговала. А значит, не леди она. Тащит его по узкому, темному лазу, где только крысы тихонечко мельтешат. Упирается, тянет, дышит надрывно и тяжко, но хватки не отпускает. Леди-Крыса она, не иначе. Рой попытался помочь, но тело слушалось, будто у пьяного. Ноги сотый раз заплетались, плечи налились свинцом. Единственное, что оставалось настоящим среди этого бреда, — руки. Тонкие, но железные. Как капкан. Он хотел спросить снова: зачем? Но не успел, не спросил. Просто подался вперед, заставил себя ползти, цепляться за влажные камни, пока Леди-Крыса волокла его в темноту.  К жизни? или на плаху?