История 5. Будет лучше (1911)

      Февраль 1911

      Она забежала в теплую комнату Лукоморья, стягивая на ходу перчатки и то и дело оглядываясь на Кощея, медленно идущего за ней. В отличие от нее, он не смеялся, был тучен и с явным презрением в глазах стряхивал с шинели подтаявший снег — это Ядвига, играясь перед тем, как войти в таверну, засадила в кавалера несколькими снежками.       — Ну хватит дуться, право слово, — продолжала улыбаться она, небрежно кидая перчатки на сидение стула. Туда же, уже более аккуратно, затем опустился зимний берет. — Неужели ты до сих пор злишься на меня за то, что я опозорилась на приеме у князя?       Ядвига по-прежнему глядела на него с хитрым и веселым прищуром, уперев в бока тощие руки и склонив голову так, что обе рыжие косы (собранные не иначе как при помощи магии!) упали ей на правое плечо. Кощей оценил это за секунду, только лишь окинув беглым взглядом серых глаз ее худощавую высокую фигурку, да заново отвел взгляд, устремив его куда-то сквозь стоящую в углу анфору, подаренную Сан Санычу каким-то послами.       — Отнюдь, то была исключительно моя вина. Я знал, что ты плохо ознакомлена с дворцовым этикетом, однако все равно позвал. К сожалению, выбирать было не из чего — не дочку же нашей кухарки мне было своей невестой представлять!       Они оба говорили о приеме у князя N, который они посетили менее месяца назад. Кощею нужно было решить вопросы по поводу его семейного дела, а старый князь возьми да и скажи, что не собирается вести дела с человеком, не обремененым брачными узами. Кощею ничего не оставалось, как солгать о том, что помолвлен, и клятвенно пообещать в следующий раз показать князю будущую жену. Только, прося Ядвигу сыграть роль счастливой невесты, он несколько упустил тот факт, что она была далека от мира дворцового этикета и тонкостей светских бесед, отчего почти каждое ее действие сопровождалось насмешками со стороны князя и его большой семьи.       Улыбка, впрочем, с лица Ядвига сошла, сменившись недоуменным и одновременно с тем растерянным выражением.       — Мне не нравится твой тон, — сказала она. — Как будто бы я напрашивалась играть роль твоей невесты.       Он улыбнулся. Неискренне, снисходительно. Ее характер — живой, яркий, огненный — забавлял. Ее желание посвятить ему всю себя — неимоверно раздражало с каждой случившейся встречей.       Он не любил, когда один человек полностью посвящал себя другому в отношениях. Не любил любить и чувствовать себя любимым — он сам себе казался таким слабым и несуразным, точно пораженным проказой.       Его мать была такая же. Она была прекрасной женщиной: высокая, статная, остроумная, с горящими первой зеленью глазами и светло-рыжими, слегка золотистыми волосами… Княгиня Ксения была создана, чтобы играть с сердцами неопытных юношей и блистать на балах, а вместо этого чахла в беспомощности, слепо сраженная любовью. Так что ж хорошего от любви?       Кощей мог привести много примеров, да только образ матери был перед глазами вернее всего. Все они, люди, такие: стоило им почувствовать любовь, как они тут же теряли себя, забываясь в пучине чувств. Пучине страстной, волшебной, бурлящей, но неминуемой ведущей к самому дну. Да только все отчаянно пытаются туда нырнуть, не иначе как пытаясь залатать метафорические пустоты в душе и на сердце.       Любовь, к кому бы она ни была — к женщине, дочери, матери — всегда была слабостью и бременем. Совершенно глупым и ненужным Кощею бременем. Отчасти поэтому он и решил пойти на сделку с Аидом — темным магам незачем любить, когда перед их ногами лежала целая вечность.       Да только эта девочка… Он прекратил улыбаться и внимательным взглядом серых глаз окинул тут же поежившуюся Ядвигу от самой рыжей макушки до смоченного подтаявшим снегом подола платья. Эта девчонка вызывала в душе неясный трепет. В ней совершенно удивительным способом сочеталась детская непосредственность со страстью, а девичья глупость — с женской мудростью. И все же она неимоверно раздражала тем, что так открыто была в него влюблена — как бы не кичилась и не утверждала обратное, она слишком сильно к нему тянулась, а такое внимание не могло не бесить.       — Ладно, забыли, — сказала наконец Ядвига, не выдержав натиска темного взгляда, хитро прищурилась и вдруг бросилась к Кощею, влюбленно повиснув на его шее. Он только и успел поймать ее за талию, чтобы ненароком не упасть вместе с ней, а она с невероятно сочетающейся в ней невинностью и страстью потянулась за поцелуем.       Кощей с готовностью ответил, прижав ее покрепче и забродив пальцами вдоль ее спины, сквозь несколько слоев одежды пытаясь не то посчитать, не то погладить выступающие позвонки. Увлекшись, он проник языком сквозь полуоткрытые губы и, едва коснувшись мягкого неба, резко прекратил поцелуй, отстранившись от Ядвиги на добрых несколько шагов.       Внезапно он почувствовал невероятное раздражение и омерзение.       Не к ней.       К себе.       К ней нельзя было чувствовать раздражение, это было бы грязно и неправильно. Но Кощей не мог избавиться от чувства неправильности и ненависти к себе: он, взрослый мужчина, темный маг, так бессовестно игрался с чувствами влюбленной в него девушки. Он вдруг ясно осознал: слова старой Айверы были верны, он в самом деле сломает Ядвиге жизнь, если так и продолжит играть с ее чувствами.       — Ты чего? — спросила она, недоуменно заглядывая в его лицо. — Кощей?       Он с трудом нашел в себе силы не отводить взгляд. Вот опять, то же бьющее через край дозволенного чувство вины. Кощей вдруг вспомнил Василису, ее наивный, еще совсем детский взгляд и ту пустоту на душе, когда она на его глазах и по его вине обернулась лягушкой, а он — бесчувственный дурак! — пожелал ей в ответ приятного вечера и, перешагнув через маленькое испуганное животное, вышел из девичьей спальни, оставив незакрытой тяжелую дубовую дверь.       От осознания, что он снова портит жизнь влюбленной в него девушке отчего-то стало тошно. Хотя откуда, если подумать, в нем, темном бездушном маге, могли взяться приземленнее сожаление и ненависть к самому себе?       — Так нельзя, — на выдохе произнес он, сбрасывая руки с ее плеч и, не глядя, сделав несколько шагов назад.       — Что нельзя? — Она нахмурилась, да тут же пошатнулась, услышав в ответ:       — Вести себя, как распутная девка. Вечный век на шею лезешь!       В зеленых глазах всполыхнул настоящий огонь. Злость, недопонимание, задетая оскорблением гордость — все, не боясь огласки, выходило напоказ и открыто читалось в отражении зрачков.       — Это я… я распутная? Я к тебе лезу?       Она говорила грубо, через силу, да только голос нещадно дрожал, предвещая рвущиеся наружу слезы.       — Ну что ты молчишь? — продолжала она, сжимая в кулаки худые пальцы. — Ну же, договаривай. Что еще во мне не так?       — Да все в тебе так, — на выдохе произнес он и, холодно взглянув в ее глаза, спокойно сказал: — Просто я тебя не люблю.       Кощей будто бы услышал звон разбитого стекла. Негромкий, но четкий и эхом отдающий по ушам и оседающий в груди тяжелым горящим камнем.       Его слова разбивали ей сердце, он знал это и специально подбирал фразы острее — пусть лучше она возненавидит его сейчас, зато потом, пережив горечь расставания, проживет долгую и счастливую жизнь.       — И зачем же тогда все… — Ядвига запнулась, неопределенно поведя рукой, — это было? Свидания, обещания, представление своей невестой? Зачем было знакомиться с моими родителями, если ты не планировал связывать со мной свою жизнь?       Она еще не плакала, но из последних сил сдерживалась, чтобы не повязнуть в истерике.       — А ты ждала от меня предложения? — спросил он, усмехаясь и с каждым произнесенным словом чувствуя себя все большим подонком. — От меня, темного мага, холодного бесчувственного убийцы? Душа моя, такие как я не заводят семьи. Кощеи не умеют любить.       Он подбирал слова больнее, надеясь тем самым вызвать ее отвращение и ненависть, да только ее застеленные пеленой слез глаза по-прежнему смотрели на него с наивной надеждой, точно ожидая, что вот он возьмет и попросит прощения за каждую произнесенную обидную букву.       — Ядвига, послушай, — чуть более спокойно продолжил он и сделал было шаг ей навстречу, как резко одернул себя. Лишь только спрятал руки в караманах шинели и произнес, глядя уже не на плачущую Ядвигу, нет — куда-то мимо нее, бессмысленно и пусто. — Я видел, как ты влюблена в меня, и, честно, не хотел играть с твоими чувствами. Ты действительно была мне… симпатична, не более. Но со временем я понял: ты…слишком полюбила меня, а я, как бы не хотел полюбить тебя, в ответ, увы, не могу — мы просто не подходим друг другу, и это нормально. Я темнейший из магов, а ты, как бы не кичилась своей ведьминской кровью, останешься самым чистым и невинным человеком из всех, кого я встречал. Нормально, что ты теперь будешь меня ненавидеть. Нормально, что тебе сейчас больно. Через это просто нужно пройти, чтобы потом было легче. Ты обязательно ещё встретишь кого-то гораздо лучше меня, если от дна вообще можно что-то мерить. Потому, что ты замечательная. Искренняя, веселая, по-своему мудрая… Ты не боишься показаться глупой или навязчивой. Знаешь, меня как-то спросили, что люблю в девушках, и я ответил: «Инициативность», — и… она в тебе есть, много. Просто её было слишком много в мой адрес… Прости меня. Ненавидь меня. Прощай.       Говоря это, он медленно ступал назад, так что произнося последние слова уже стоял в дверях. Напоследок лишь бросил на Ядвигу последний извиняющийся взгляд и спешно вышел, облокотившись спиной о входную дверь и впервые, наверное, за всю жизнь чувствуя, как предательски щиплют в уголках глаз теплые слезы.       Кощей слышал, как она, бросившись за ним, запуталась в длинных юбках и упала. Как рыдала, громко проклиная его и себя всякими грязными словами. Как била кулаками по паркету, наверняка посбивая в кровь выпирающие костяшки. И как наконец на звуки плача пребежал вездесущий Кот, тут же принявшийся успокаивать плачущую барышню.       Он все прекрасно слышал и, стоило прикрыть глаза, даже видел бьющееся в рыданиях тело Ядвиги так, словно бы он сам сейчас находился перед ней. Но он не вернулся, не попытался успокоить ее или как-то извиниться. Только слушал возмущенный лепет Кота о том, что ни один мужчина не стоит женских слез, позволял слезам стекать по щекам и шее и раз за разом повторял, что так будет лучше. В первую очередь для Ядвиги.       Он уехал из Мышкина в ту же неделю, а по наступлению осени как гром посреди ясного неба появился у дома Ядвиги. Там, не взирая на чин и собравшихся подле него зрителей (а в окна старой избушки за интересным представлением выглянули почти все родственники Ядвиги) упав на колени умолял Ядвигу простить его и выйти за него замуж. Вот только в ответ получил холодный взгляд и стальное, точно произнесенное чужими, не ее устами: «Нет, Кощей, я отказываю тебе. Так будет лучше».       И тем же вечером в Сказочном мире волшебными путами была изрезана прекрасная невеста, а по Сказкограду прошла нешуточная молва: темный маг, поговаривали, настолько обезумел, что убивал каждого, кто попадется ему на пути, будь то старец или молодая женщина.