Где зреют бури

Дом на краю Чарлстауна едва держался на ветру. Крыша скрипела так, словно собиралась оторваться, глиняные стены уже давно покрылись сетью мелких трещин, как старая кожа. Дождей не было давно, а значит, воды — тоже. Хлеба в доме не пекли уже две недели. Александру тошно было смотреть на пустую полку, где раньше стояли деревянные миски с фасолью. Он пытался читать Библию у окна, но каждая строчка расплывалась перед глазами. Он знал, что мать молится. Всегда молится, когда нет другого выхода. И когда выхода тоже нет. Рейчел Лавьен сидела на коленях прямо на земляном полу, стиснув руки так сильно, что пальцы побелели. Она шептала: — Господи, дай мне хоть одного клиента. Хоть одного. Пусть он принесёт мне серебро или сахар, я заплачу десятину, клянусь, только не дай нам умереть в этом доме. Не ради меня, ради моих сыновей… Александр мельком взглянул на Джеймса младшего, который сидел на сундуке и вертел в руках обломок тростниковой палки, притворяясь, что это сабля. На мальчишке висела рваная рубаха, слишком короткая для его роста. Александр почувствовал, как желудок сжался, но молчал. Молчал, как мать учила. И вдруг за дверью раздался осторожный стук. Один раз. Второй. Будто кто-то не решался постучать громче. Рейчел вскочила, пригладила волосы, стряхнула с юбки прилипшую крошку земли и открыла дверь. За порогом стояла девушка. Лет шестнадцати, не больше. Пыльная, босая, с потрескавшимися губами и глазами, полными воды. Одежда её была из грубой, линялой ткани —, такое в Чарлстауне носили только самые бедные, или те, кто недавно спасся бегством. На поясе у неё болтался узелок, завязанный на кожаный ремешок. — Прошу Вас…мадам помогите... ,мне некуда идти ... — хрипло выдохнула девушка. — Моя мать… её убили. Я из Сен-Кристофера. Пожалуйста, позвольте мне переночевать. Хоть в конуре… хоть где… я отдам вам всё, что у меня есть… Рейчел смотрела на неё, как торговка на товар. Это был шанс. Она быстро прикинула в уме. В городе за одну ночь в постоялом дворе просили 3 реала серебром. Но Рейчел не была хозяюшкой трактира. У неё даже чистого матраса не было. Она могла бы просить 1 реал за угол у очага, без еды и воды, и это считалось бы честно. Но у этой девчонки нет выбора. Рейчел вздохнула с показным сочувствием, поджала губы, чтобы казаться строже, чем чувствовала себя на самом деле. — За 2 реала серебром ты можешь переночевать под крышей. Свежей воды нет, но место у стены есть. Завтра утром уйдёшь. Девушка кивнула быстро, как побитая собака. Она дрожащими руками развязала узелок и достала оттуда две серебряные монеты, почерневшие от времени. Рейчел взяла их ловко, будто боялась, что передумает. — Джеймс, помоги ей найти угол у очага, — коротко бросила она старшему сыну. Тот молча встал. Он не жалел девушку. Он слишком много видел, чтобы жалеть. Александр потянул мать за подол: — Мам, а можно я… — Тсс, завтра, Алекс, — Рейчел сжала его плечо. — Завтра, если Бог даст нам ещё один день. А вечером, уже в темноте, когда Александр услышал, как девушка тихо всхлипывает, свернувшись на полу, он навсегда запомнил добрый жест от матери приютить бедную и нуждающую девушку и почти сказал ей, что его мать хорошая женщина и что рядом с ней ей нечего бояться Но промолчал. Время шло. День сменял ночь, а ночь день, и Рейчел начала понимать: та беженка, что принесла два реала за ночь, стала откровением. Если эта девчонка отдала последнее, только чтобы укрыться под ветхой крышей, сколько ещё таких на Невисе? Остров кишел беженцами из соседних колоний, рабами, что выкупили себе свободу, беглыми моряками, а ещё — торговцами, проходимцами и прочими, кому просто негде было положить голову, кроме как на улице или на песке у пристани. И тогда Рейчел задумалась. Однажды, после заката, она сидела у окна и смотрела, как тусклый свет маяка дрожит в тёмной воде залива. Джеймс младший дремал, прижавшись к ней, Александр пытался зашить разошедшийся рукав на своей рубахе. — Александр, — тихо сказала она, — завтра мы уберём комнаты. Все. Сундуки вынесем. Подстелем циновки. — Зачем? — не поднимая глаз, спросил он. — Потому что с этого дня наш дом станет пристанищем для всех, у кого есть серебро или хоть что-то ценное. Мы будем продавать свои комнаты нуждающимся на ночлег .Мы сделаем, как в трактирах в Чарлстауне. Тоже будем брать два реала за ночь. А если кто попросит еду или вина, пусть платит три. Он молчал. Он не любил тракты, где пахло дешёвым ромом и потом. Но мать говорила с такой уверенностью, что спорить он не стал. И вскоре их дом стал... другим. --- Поначалу приходили бедные: женщины с детьми, солдаты, сбежавшие со службы, старики, потерявшие семью. Они платили чем могли — серебром, засахаренным фруктом, порой — обещаниями. Но вскоре слух пошёл по порту, и за первыми клиентами пришли другие. Пьяницы. Мулящие глаза торговцы. Моряки, которые размахивали грязными кошелями, только бы найти, где провести ночь с бутылкой рома и женщиной, если не с двумя. Часто за ними тянулись девицы с разными именами, чаще всего поддельными, которые смеялись громко и резким смехом. Рейчел смотрела на это молча, не осуждая. Главное, чтобы платили. Главное, чтобы серебро капало на дно её шкатулки, спрятанной под половицей в задней комнате. --- Однажды вечером Александр сидел у очага, перебирая пожелтевшие страницы старой книги, когда он услышал звуки со второго этажа. " Ах.... ахх....да ... да глубже..ах глубже...ещё...ах..ах " Сначала тихие, потом всё громче. Стон. Протяжный, почти жалобный. Женский. Потом — ещё один, прерывистый, с хрипом. И что-то вроде стука кровати о стену. Он нахмурился. Встал, подошёл к матери, которая сидела у окна и считала монеты, выложенные аккуратной цепочкой. — Мама… там… кому-то плохо? — спросил он. Он был ещё достаточно мал, чтобы не понять сразу. Но уже достаточно взрослым, чтобы почувствовать, что что-то здесь не так. Рейчел не обернулась. Её пальцы продолжали считать, и серебро мягко звенело. Она вздохнула. — Алекс… прикрой уши, — коротко сказала она. — И думай о книгах. Ты же хочешь быть кем-то большим, чем те, кто приходит сюда? Он долго стоял на месте. Потом медленно отошёл. Но даже ночью, когда всё стихло, он всё ещё слышал эти звуки в голове. Он не знал, кому в ту ночь было хуже — той женщине наверху или ему самому, лежащему в темноте и слушающему. --- Со временем клиентов стало больше. Дом Лавьенов стал местом, куда стекались те, кому не хватило места в трактирах города. Деньги текли рекой, но воздух в комнатах становился тяжелее с каждым днём. А Рейчел молилась только об одном: чтобы стены выдержали, а дети — выросли быстрее, чем успеют испачкаться этим миром. Но Александр уже понимал, что на Невисе выживают только те, кто умеет закрывать глаза. И затыкать уши. Прошло ещё несколько месяцев. Дом Рейчел Лавьен на краю Чарлстауна стал известен в порту. Про него говорили по-разному: одни звали его спасением для утопающих, другие — пристанищем падших. Днём сюда стекались те, кто искал крышу над головой, ночью здесь творилось то, что Рейчел велела Александру не видеть и не слышать. Но дети видели больше, чем мать могла бы представить. Просто молчали. Как учились. Деньги капали. Они ели хлеб чаще, чем прежде. Появился новый кувшин для воды, даже новая легкая одежда для Александра на жаркие вечера острова. Но атмосфера становилась тяжелее, а опасность приближалась, как шторм с востока. И вот однажды, когда солнце клонилось к горизонту, в дом вошёл мужчина. Огромный, с тяжёлыми руками, пахнущий потом и морской солью так густо, что даже мухи бежали от него. Его лицо было красное, как палящее небо на закате, а глаза светились чем-то странным — мутным и опасным. Он бросил на стол три реала серебром и сказал: — Комнату. И вина. Рейчел подала ему глиняную кружку с кислым ромом и указала на лестницу. Но он не пошёл наверх. Он шагнул ближе. — Ты. Останься. Мне женщина нужна. — Здесь не бордель, — ровно ответила Рейчел. — Плати за ночлег, отдыхай, и утром уходи. — А я хочу тебя, — сказал он тихо и в тот же миг рванул её за руку. Александр замер, сидя у стены. Джеймс младший выронил из рук деревянную палку . Рейчел попыталась вырваться. Он прижал её к стене так, что она почувствовала, как костлявая спина хрустит от удара. Рука мужчины сжала её горло. " если ты противишься провести свою ночь со мной , то тогда я изнасилую тебя прямо здесь , на глазах твоих же детей, какая разница ? ...ведь так... ты же шлюшка портовая ,это твоя работа.." На что Рейчел с гневом говорит " я не шлюха , я просто сдаю комнаты на ночлег нуждающимся " Алекс встал. Он не знал, что делать. Он был мальчишкой. Но он двинулся к ним, сжав кулаки так, что ногти врезались в ладони. И тогда, неожиданно, Рейчел резко ударила нападавшего коленом в пах. Раз, другой. Он зарычал и отшатнулся, хватаясь за брюхо. " ах ты трюмная крыса в юбке !" Она схватила деревянную ступку с кухни — тяжёлую, как камень — и со всей силы запустила ему в голову. Он рухнул, завывая, кровь хлынула из рассечённого лба. "отошёл от меня! Артур помоги !" Она вызвала своего темнокожего раба который сам был обессилен от долгого времени без еды и с ружьем в руке, пулей в ружье уже давно не было , но ему удалось спугнуть мужчину Рейчел дышала тяжело. Грудь ходила ходуном. Она взглянула на сыновей. Джеймс всё ещё смотрел на мать большими ошарашенными глазами , Александр смотрел на неё молча, широко раскрытыми глазами. В этот вечер она сидела на крыльце до темноты. Когда мальчики уснули, она всё ещё сидела, глядя в пустоту. Это была последняя капля. --- На следующее утро Рейчел взяла Александра и Джеймса за руку и пошла в город. Она говорила с торговками на рынке, с хозяйками домов, с женщинами, которые знали, куда податься. Спрашивала о найме. Её руки были сильны, она умела ухаживать за детьми, варить еду, драить полы и шить рубахи. Она знала, как чистить рыбу и как заткнуть рот плачущему младенцу. Через день она устроилась няней и уборщицей по вызову. Она стала ходить по домам состоятельных плантаторов, присматривать за их детьми, когда те уезжали в город, на приём или в порт. За ночь оставалась стирать бельё и мести полы в больших, душных комнатах, полных сладковатого запаха сахарного тростника. Она больше не брала в дом никого. И более она поняла ,что лучше работать на богатых чем на бедных . Ведь у богатых ты будешь чувствовать себя в безопасности , а бедные , они на то и бедные что жалуются часто, а после не благодарствуют за почести что им судьба дала . Тот дом на краю Чарлстауна снова стал тихим. Без хриплого смеха женщин и воплей пьяниц. Без звонких монет, но и без стона, от которого Александр каждую ночь прятал голову под матрасом. Теперь они жили скромно. Иногда едва сводили концы с концами, иногда Рейчел возвращалась поздно ночью, уставшая так, что едва волочила ноги. Но никто больше не хватал её за руки. И никто больше не причинял её детям боли. Они выживали. Без унижений. И с надеждой, что завтра принесёт что-то лучшее. Хотя бы немного.