Хлеб за секс !

Гром барабанил по крыше — карибская ночь на острове Сент-Круа дышала тёплой гнилью, а внутри деревянного дома, где запах бедности въелся в доски и щели, где ночные ветры несли с улицы сырость, Рейчел ждала. Сидела на краю кровати в бледной сорочке, которая уже больше походила на тряпку, чем на одежду, ноги подогнуты, пальцы сцеплены. За стеной — дыхание её сыновей, тихое, неравномерное. Александр спал тревожно, как всегда. Или делал вид.

Стук в дверь. Три коротких. Потом пауза. И ещё два. Она вздрогнула, глубоко вдохнула и прошептала в темноту:

— Не проснитесь, мои мальчики. Пожалуйста...

Мужчина ввалился внутрь как мясная туша — полный, грязный, с красным лицом, пропахший тростниковым спиртом и лошадиной кожей. Звали его, кажется, мистер Чедвик, лавочник, который любил рассказывать о том, как «прижимает негритянок в подвале». Его глаза блестели, как у свиньи перед кормлением.

— Вижу, ты снова одна, — буркнул он, защёлкивая дверь. — Где твой благородный Гамилтон? Ах да. Сбежал.

Рейчел улыбнулась. На лице маска. Голос сладкий, текучий.

— Он бы не выдержал такой женщины, как я, — сказала она, облизав губы. — А вы… вы ведь знаете, как меня держать.

Он рассмеялся хрюкающе, уже расстёгивая штаны, бросая их к её ногам:

— На колени, сучка. Покажи мне, за что я приношу тебе деньги на муку и соль.

Она скользнула вниз, глаза опущены, губы раздвинуты.

— О, да… я вся твоя… ммм… такой большой сегодня… ахх… мой господин…

Она брала его в рот, как актриса в пьесе, где не платят за роль. Мужчина стонал, кряхтел, тянул её за волосы:

— Сосёшь как шлюха. Именно поэтому ты стоишь каждой монеты, потаскуха…

— Ммм… да… — задыхалась она, давясь, — я твоя шлюха… твоя грязная, нуждающаяся шлюшка…

Скрип кровати. Он швырнул её на спину, сорвал с неё сорочку и раздвинул ноги грубо, без нежности, без прелюдии.

— Посмотри на свою пизду, мокрая уже. Ты ждала этого, м? — он вдавился в неё, без церемоний, с хрустом бедра в бедро.

— Аааах! Да! Боже… да, жёстче… трахай меня, трахай, как последнюю! — вопила она, цепляясь за спинку кровати.

— Вот ты где настоящая, сучка. Молись, чтобы я не кончил тебе в глотку, а то выдраю язык за неблагодарность!

— Мммм… оххх… как хорошо… да… в моей дырочке так тепло для тебя, давай… глубже…

Маленький Александр лежал неподвижно. Его глаза смотрели в трещину в стене — тонкую, как игла, но через неё было видно всё. Как она извивалась. Как наигранно она стонала. Как глаза её стекленели, когда мужчина хрипел ей в ухо:

— Засоси мне яйца, шлюха. Я куплю твоим ублюдкам хлеба, если хорошенько вылижешь…

— Дааа… пожалуйста… дайте мне… дайте деньги для хлеба… мммм… я сделаю всё…

Александр всё ещё лежал, укутавшись с головой, словно плотный кокон из одеяла мог заслонить его от происходящего. Но усталость брала своё — глаза слипались. Он больше не вслушивался в каждый стон, не ловил каждое "дааа, глубже", не вздрагивал от ударов тела об тело. Глухое укачивающее утомление, как у солдата на привале. Он заснул. Сквозь сон, как будто из глубины колодца, доносились обрывки — мужское ворчание, тяжёлое пыхтение, быстрые шлепки по коже и, наконец, финальный низкий рык: — Ааааах! Сука... держи... За этим — плеск, будто лили воду на дерево. Рейчел лишь вздохнула, без стона. Потом — тишина, и звук опадающего тела. Она лежала на спине, потная, с волосами, прилипшими к лбу. Между ног — липко, колко. Грудь вздымалась, но уже без страсти — лишь тяжёлое дыхание, как после позорной бури. Мужчина поднялся, возясь с штанами. По комнате зашуршало — он что-то кинул на пол. Монеты. Медные, возможно, пара серебряных. На еду хватит. Он подошёл к ней сбоку, наклонился, будто желая прошептать прощание, но вместо этого — звонкий шлёп! по голой ягодице. — В следующий раз, простифульда, я приду не один. Возьму с собой друга... посмотрим, как ты справишься с двумя, — его голос дрожал от предвкушения. — Тройничек, мать твою... хахахахаа... хрюх... Смех был глухой, скользкий. Он закрыл за собой дверь, оставив после себя запах пота, рома и спермы. Рейчел не шевелилась. Только закрыла глаза. И прошептала куда-то в потолок: — Лишь бы они не проснулись. Лишь бы они не знали... Её пальцы нашарили простыню. Она стёрла изнутри бёдер, вытерла губы, подняла монеты — не глядя. Убрала их в коробочку в углу и, ссутулившись, пошла в ведро с водой, стоявшее на кухне. Молча, будто не человек, а тень. Александр всё ещё спал. Но губы у него дрогнули — как будто слышал. Как будто знал. --- Утро на Сент-Круа начиналось медленно. Солнце проливалось на доски, выцветшие и потрескавшиеся, пыльные лучи тянулись к лицам спящих, но один из них не спал. Александр лежал на спине, глядя в потолок. Глаза не мигают. На лице — ничего, кроме пустоты. Но внутри... там всё бурлило. Он слышал. Он знал. Не всё понимал, но знал главное — этот человек пришёл, чтобы владеть его матерью, чтобы унизить её, чтобы заплатить за их выживание телом женщины, которая была ему всем. Он слышал стоны, слышал, как она выкрикивает слова, что не могли быть правдой. И теперь не мог перестать думать, как она потом ходила по дому, стирала между ног, запирала в коробочку жалкие монеты. Зубы у него стиснулись. Пальцы сжались в кулаки. "Они думают, что могут покупать нас. Что могут трахать мою мать и кидать ей в ноги монеты, как собаке за трюки. Эти свиньи с их ромом и мерзкими руками..." Он вспомнил: как один из них назвал его ублюдком. Как второй хвастался, что "у Рейчел задница, как у мулатки". Как она в ответ фальшиво смеялась — но её лицо после было каменным, пустым, как сухая земля после дождя. Он сжал кулаки до белых костяшек. "Я стану тем, перед кем они будут склонять головы. Я встану выше всех их, с их бородавками, жиром и вонью. Я научусь словам. Я выучу цифры. Я разорву себя на части, но поднимусь так высоко, что когда скажу их имена, они дрожать будут. И тогда — она не будет больше ползать перед ними. Никогда." Он был юн, но он уже знал, что значит ненавидеть. Глухо. Тихо. Навсегда. И любить — так же тихо, глубоко, как его маленькое сердце несло к матери, которая делала всё возможное, чтобы они ели. Он не заплакал. Он не молился. Только шептал в потолок: — Я добьюсь. Ты увидишь, мама. Я стану кем-то. Я подниму нас. Никто больше не посмеет... Он замолчал. И только взгляд всё ещё был обращён вверх — не к Богу, а к будущему, в котором он больше не будет ребёнком, прячущимся под одеялом. А станет тем, чьё имя будут бояться даже те, кто когда-то шлёпал его мать по заднице.