Ночь, которую я не забыл

Ночь. Влажный воздух Карибов липнет к коже. Снаружи где-то лает собака, трещат цикады. Внутри — только дыхание. Слабый свет от уголька в лампе, почти догоревшей. Александр лежит на деревянном полу, свернувшись под старым покрывалом. Он не спит. Он не спит давно. Слышит, как открывается дверь. Как скрипит порог под чужими сапогами. Как мать шепчет — устало, хрипло: — Поторопись. Мальчики спят. Голос мужчины глухой, пьяный, с ноткой нетерпения. Звук монет. Стол. Быстро. Без церемоний. Скрип кровати. Её тихий, еле слышный вздох. Ни стона, ни протеста — смирение. Привычка. Он не поднимает головы, но глаза открыты. Смотрит в темноту. И мысли бьют в висках, как удары по раскаленному металлу: > «Разве ей не хватает тех денег, что я зарабатываю в лавке Бикмана и Крюгера?.. Разве Джеймс не таскает ящики на складе по жаре, пока не падает? Разве… разве мы не стараемся? Не за неё?» Он не понимает. Он злится, но не на неё — на себя. Что мал, беспомощен, что не может дать ей то, чего она хочет. Свободы. Уважения. Спокойствия. > «Почему она продолжает? Почему завлекает мужчин? Разве она не знает, как я всё вижу… слышу? Разве не чувствует, как мне больно?» В груди — горячий ком сты да, и что-то колкое, злое, что рвётся наружу: ненависть — не к ней, а к этому дому, к бедности, к невозможности что-либо изменить. Он закрывает глаза — не чтобы уснуть, а чтобы исчезнуть. --- Когда всё затихает, и шаги чужого мужчины растворяются в ночи, он не подходит к матери. Он просто лежит. Слушает, как она вытирает руки, как задувает лампу, и как садится у окна — одна. Она молчит. И он молчит. Но оба знают, что ночь снова взяла с них свою цену