Часть 230

Ближе к вечеру солнце стало клониться к горизонту, окрашивая небо над табором в тёплые персиково-золотые тона. В саду запахло прохладой и вечерней сыростью. Ветви деревьев были обрезаны, бурьян выдёрнут, дорожки расчищены – сад будто начал просыпаться от долгого сна. Шувани южного табора отряхнула руки от земли. Роза: ну что, хватит на сегодня. Остальное – сделаем потом. Всё равно за один день не управиться. Её племянница усмехнулась и выпрямилась, потирая поясницу. Лила: а я как раз собиралась сказать, что только разогрелась. Хотя… да, пожалуй, вы правы. Животы уже урчат. Да и папа должен скоро приехать. Хитана: тогда пойдём готовить. Всё должно быть как он любит. Молодая супруга мужчины, поправляя косынку, подняла на них взгляд. Амира: да, мои хорошие. Пойдёмте. Пусть вернётся – и увидит как мы его ждём. Я сама так жду его с того момента, как он вышел за порог… Младшая Саппоро вытерла ладони о передник и чуть улыбнулась, глядя в сторону дома, будто уже чувствовала приближение отца. Лила: я тоже. Хотя слышала, как он уходил утром… но всё равно. Папа есть папа. За день уже успела соскучиться. Лачо: это точно, сестрёнка. Если отца нет дома, то будто чего-то не хватает. Хитана: души… И тепла. Молодая цыганка смахнула с лица тень усталости и нежно приобняла падчерицу за плечи. Амира: мы все по нему скучаем, дорогая. Сегодня он вернётся, и будет рядом. А пока – порадуем его ужином, как он любит. Шувани с нежностью взглянула на племянников и невестку, вздохнув глубоко, будто разделяя это чувство, и с улыбкой подбодрила. Роза: так, всё, девчонки, марш на кухню. А то пока соберёмся – стемнеет, и приедет мой брат. Хитана: согласна. И ужин должен быть как праздник. Чтобы встреча была светлой. Женщины сняли перчатки, бросили последние охапки сухих листьев в тачку и направились к дому, переговариваясь, переглядываясь. Молодые цыганки легко толкали друг друга плечом. На их лицах было тепло, в глазах – предвкушение, в каждом движении – любовь. Пока они уходили, Лачо с Романом остались доубирать. Мужчины сложили грабли, лопаты, пилы и ножницы в деревянный ящик у стены, связали в пучки сухие ветви и отнесли их ближе к лесу, туда, где был подготовлен костровой круг. Молодой баро перекинул на плечо моток верёвки и обменялся взглядом с будущим зятем. Лачо: знаешь, этот сад теперь будто немного ожил. Словно снова кто-то дышит здесь. Роман: может, потому что мы все вложили в него себя. Лачо: а может, потому что каждый из нас сейчас хочет только одного – чтобы наш дом снова был полон света. Молодые мужчины переглянулись и молча продолжили дело. За их спинами в доме уже слышались стуки кастрюль, запах жареных овощей и хлеба начал просачиваться сквозь окна. Такси мягко катилось по вечерним улицам Сочи, разрезая фарами темноту. В салоне царила полутемнота и усталое молчание. Позади, на заднем сиденье, Кармелита приникла к плечу мужа, почти незаметно задремав. Её лицо расслабилось, дыхание стало ровным. Миро сидел рядом с ней, с закрытыми глазами, будто тоже почти проваливался в сон, но всё ещё бодрствовал, чутко прислушиваясь к звукам дороги. Лекса сидел спереди, у окна, напряжённо вглядываясь в мелькающие пейзажи. Сочи, привычный и родной, проскальзывал за стеклом: освещённые фонари, редкие прохожие, тёмные силуэты пальм и домов. Он был дома. И всё-таки что-то не отпускало. Вдруг ему стало жарко, как будто в груди вспыхнул жар. Он ослабил воротник, но воздуха стало не хватать. Шея с правой стороны за ухом болезненно ныла, будто разгорелась. Мужчина зажал зубы, дыхание участилось, и тихий, почти сдавленный стон сорвался с губ. Молодой цыган резко распахнул глаза и поднялся с места, бросив водителю. Миро: стой. Останови! Таксист тут же нажал на тормоз. Машина плавно съехала к обочине и остановилась. Миро наклонился вперёд, увидев, как его друг судорожно дышит, одной рукой держась за дверь, а второй – за грудь. Миро: Лекса?! Ты что? Что с тобой? Мужчина, тяжело дыша, открыл дверь и вывалился наружу, схватившись за дверь. Затем сделал несколько шагов к краю обочины, выпрямился и упёрся руками в бёдра. Его плечи вздрагивали. Он стиснул челюсти, чтобы не застонать, но всё же глухой звук вырывался из глубины горла. Молодая цыганка уже подбежала, смотря на мужчину с беспокойством. Кармелита: Лекса! Что случилось? Её муж уже был рядом, готовый подставить плечо. Миро: держись! Мужчина сжал пальцами шею справа, в том самом месте. Голос его был охрипшим. Лекса: из-за боли… трудно дышать… Он тяжело, хрипло втягивал воздух, будто изо всех сил стараясь сохранить контроль. Девушка подхватила его за руку. Кармелита: мы едем в больницу. Сейчас же! Но тот только прохрипел. Лекса: нет… Не надо. Я… просто устал… сейчас пройдёт. Его свояченица, срываясь, закричала. Кармелита: не пройдёт! Ты уже не первый раз так! Хватит терпеть! Лекса! Хватит себя истязать! Миро сжал челюсть и взглянул на Лексу, чьё лицо побледнело, губы побелели. Его грудь ходила ходуном, а дыхание становилось всё тяжелее – с каждым вдохом он будто втаскивал в себя воздух с усилием, как через узкую трубку. Мужчина держался за шею, словно этот жест хоть как-то мог уменьшить боль. Молодой цыган с нажимом проговорил, делая шаг ближе. Миро: посмотри на себя. Ты еле стоишь. Хрипишь, как будто лёгкие в огне. Я тебя до больницы дотащу, если понадобится. Лекса зажмурился, склонив голову. Он с трудом проговорил, стараясь не задыхаться между словами. Лекса: пожалуйста… Я прошу… Ещё чуть-чуть. Просто… дайте отдышаться… Он пошатнулся, и свояченица схватила его под локоть. Голос её сорвался. Кармелита: нет, ты не понимаешь! Мы не можем вот так просто смотреть, как тебе становится хуже. Тебе нужен врач! Пусть осмотрит тебя. Мужчина отступил на шаг и выдохнул с усилием, хрипло, словно каждое слово царапало горло. Лекса: я не поеду… Это… просто усталость. Нервы. День был тяжёлый, вы сами всё видели… Это всё глупости. Сейчас отпустит… Он сжал челюсть, с трудом выпрямился, держась за поясницу, потом ещё раз провёл рукой по шее, будто стараясь унять ноющую боль прикосновением. Его лицо всё ещё было бледным, но дыхание постепенно выравнивалось – прерывистое, шумное, но уже не рвущее лёгкие изнутри. Молодая цыганка всё ещё держала его под руку, не отводя взгляда. Кармелита: тебе только кажется, что это глупости… Но ты ведь сам видишь, что с каждым разом становится хуже… Мужчина поднял на них взгляд, а его глаза были полные боли и мольбы. Лекса: не говорите никому. Особенно – Амире. Пообещайте. Прошу вас. Это просто… стресс. После всего, что было. Я не хочу, чтобы она переживала. Молодой цыган стиснул кулаки, но потом медленно выдохнул и кивнул. Миро: ладно. Но если это повторится – ни слова больше. Мы отвезём тебя в больницу. Сам оттащу. Лекса: обещаю… если снова… я сам… Он не договорил. Просто опустил голову, вновь положив руки на колени. Постоял так немного, потом выпрямился. Лекса: уже легче. Всё хорошо… поехали домой. Они с беспокойством смотрели на него, но молча кивнули. Мужчина вернулся в машину, сжав губы, как будто до сих пор боролся с болью. Он отвернулся к окну, не желая, чтобы они видели, как напряжены его черты. Такси мягко тронулось с места и покатилось вперёд, унося их всё глубже за сонный, тёплый город. За окном мелькали фонари, а впереди, за поворотом, начинались знакомые улицы – путь к табору, к дому, где уже ждали. В доме Зарецких царила спокойная, почти убаюкивающая вечерняя тишина. На столе в гостиной дымилась тушёная фасоль с овощами, кукурузные лепёшки, запечённое мясо и чай в пузатом заварнике. Баро медленно резал хлеб, его супруга разливала чай по пиалам, а старая шувани, сидевшая в своём любимом кресле с подушкой под спиной, задумчиво водила ложкой в пиале, не притронувшись к еде. Рамир: и всё же, мне не даёт покоя вопрос… что же он решил. Этот табор – не просто земля. Это наши корни. Это всё, что у нас отняли когда-то. Женщина откликнулась, закончив разливать чай по чашкам. Земфира: он об этом больше ничего не говорил. По крайней мере нам. А если туда поехали Миро с Кармелитой, я подумала, что может он оформит всё на них. Рамир: в любом случае – Лекса никогда не оставит это всё себе. Он сам говорил, что когда-то мечтал вернуть нам табор… но тогда Михай всё испортил. Старая шувани кивнула, поправляя шаль. Рубина: да, значит сама судьба дала ему второй шанс сделать это. Мужчина вздохнул, отложив нож, и кивнул. Рамир: знаете, я так счастлив, что он теперь рядом с нами. Таким, какой он стал. Ещё год назад я бы никогда не подумал, что однажды скажу это… но я очень рад, что мы породнились. Женщина тепло посмотрела на мужа, сдерживая лёгкую улыбку. Земфира: я тоже. Мы ведь раньше его все презирали, опасались и ненавидели… А теперь… он наш. Родной. Такой, каким должен быть мужчина в этой семье. И дай Бог, чтобы дети и внуки брали с него пример. Рубина: всё меняется, когда в жизни появляется любовь. А ещё – раскаяние. Истинное и настоящее. В этот момент дверь тихонько скрипнула, и в комнату вошла молодая цыганка. Она сняла с плеч лёгкий платок, оглядел уютную сцену и с улыбкой подошла ближе. Люцита: приятного аппетита всем. Можно я к вам? Женщина уже подвигала стул для дочери. Земфира: конечно, дочка! Как ты? Выспалась? Рубина: да, девочка моя. Мы как пришли с салона, ты вскоре и уснула. Девушка села и, налив себе чаю, проговорила, чуть опустив глаза. Люцита: да, что-то меня сморило после поисков моего платья. К тому же, меня звонком разбудила Кармелита. Они уже прилетели и пока ждали такси в в аэропорту, решила меня набрать… Вы сейчас не поверите в то, что услышите. Три пары глаз обратились к ней в ожидании. Девушка провела рукой по волосам и продолжила, немного тише. Люцита: он всё разделил. Лекса. Поровну. Между цыганами. Каждому отдал по дому, часте земли и денег… Никому не оставил больше, чем другому. И оформил все документы. Сказал, что хочет, чтобы табор научился жить сам. Без баро. Чтобы у каждого было своё. В комнате на миг повисло удивлённое молчание. Даже ложка Рубины застыла в воздухе, а чай в пиалах перестал казаться горячим. Мужчина поднял брови, женщина медленно опустила чашку, а шувани, не веря, покачала головой. Супруга Баро первой нарушила тишину, а он сам решил переспросить, даже не заметив, как капля горячего чая обожгла руку. Земфира: что?.. Рамир: всё отдал? Девушка подтвердила, кивнув с улыбкой на лице. В её голосе дрожали эмоции. Глаза увлажнились. Люцита: всё. А ещё он просил прощения у каждого, кого обидел. Оформил дома и землю на тех, кого когда-то не считал за людей, и кто потом так обошёлся с его беременной женой. Кружку, Марго, Халадо, Грушу, Стёпку, Джуру… всех. Все переглянулись в недоумении и потрясении. В комнате повисло ошеломлённое молчание. Старая шувани прикрыла рот рукой, её голос едва дрогнул. Рубина: вот это да… Баро снова переспросил, будто не поверил с первого раза в услышанное. Рамир: он что? Всё? Его падчерица кивнула. Люцита: всё. И ещё… наш дом он оформил на Кармелиту. А конезавод – на Миро. Мужчина откинулся на спинку стула, глядя куда-то в одну точку, будто всё ещё переваривал сказанное. Его лицо было напряжённым, но в глазах – тепло и глубокое уважение. Рамир: он отдал всё… Не ради славы. Не ради прощения. А потому что просто стал таким. Сам. Это… Это настоящий баро. Нет, больше – человек. Женщина, едва сдерживая слёзы, улыбнулась и кивнула, сжав руку мужа. Земфира: и не просто человек… А тот, на кого хочется равняться. Я горжусь, что он – часть нашей семьи. Но знаешь, Рамир… ведь если подумать – кто поверил в него первым? Кто полюбил его не за силу, а за душу?.. Наша Амира. Шувани вскинула на них внимательный взгляд, словно подхватывая мысль. Рубина: и именно с её любви началась его дорога к свету. С той минуты, как она посмотрела на него как на мужчине, как человека, а не как врага… всё стало меняться. Баро с улыбкой посмотрел на падчерицу и слегка наклонил голову. Рамир: твоя сестра, Люцита… она сделала то, чего не могли сделать мы. Ни проклятья, ни месть, ни презрение – ничего не тронуло его так, как её вера в него. И теперь я понимаю… он заслужил эту веру. Девушка тихо кивнула, голос её был мягким, но проникновенным. Люцита: он стал и для меня примером. Не идеалом, нет… а настоящим мужчиной, сильным не руками, а сердцем. Я горжусь тем, что он муж моей сестры. И мой кум. В комнате воцарилось молчание – но это было не пустое молчание, а наполненное смыслом и глубокой благодарностью. За столом сидели не просто родные, а те, кто в эту минуту чувствовали, что стали свидетелями настоящего чуда. В дверь негромко постучали. Баро поднялся со стула, но та уже отворилась, и в проёме появился знакомый силуэт в светлой рубашке, кожанкой куртке и с тёплой, усталой улыбкой. Мудчина шагнул в дом, кивнул всем присутствующим и, не сдержавшись, сразу направился к молодой цыганке. Следователь: добрый вечер всем и приятного аппетита. Он подошёл ближе, обнял девушку, нежно коснувшись губами её виска. Та поднялась навстречу ему и крепко обняла в ответ. Люцита: ты приехал… Следователь: не просто приехал. Я взял отпуск. Буду рядом. Помогу тебе с подготовкой. И… просто побуду с тобой. Её глаза вспыхнули радостью. Она обняла его ещё крепче, в её взгляде было то самое спокойствие, которого ей так не хватало. Баро, наблюдая за ними, поднялся и с доброй серьёзностью подошёл к мужчине, протягивая руку. Рамир: проходи, Николай. Садись, поужинай с нами. Капитан Стеклов крепко пожал ему руку с уважением, кивнул. Следователь: благодарю, Рамир Драгович. Мужчина кивнул сдержанно, с теплом, а когда супруга со старой шувани улыбнулись – каждая по-своему. Женщины подвинули место, и он сел рядом со своей невестой. Она сразу же положила руку на его ладонь, а он оглядел стол и тихо добавил. Следователь: пахнет так, как в детстве. Как дома. Земфира с улыбкой подала ему пиалу с чаем, и за столом снова воцарилось тепло – теперь ещё полнее. Мужчина отхлебнул чаю, будто пробуя не вкус, а саму атмосферу, а затем повернулся к своей возлюбленной, с мягкой улыбкой склонив голову набок. Следователь: ну что, ты нашла его? Своё платье. Молодая цыганка вспыхнула, лукаво улыбаясь, опуская глаза. Люцита: выбрала. Но не покажу. Ни за что. Только в послезавтра. Пусть будет сюрпризом. Она прижала ладонь к груди, будто прятала в себе маленькую тайну, и подняла на него влюблённый, трепетный взгляд. Её мать ласково качнула головой, с восхищением глядя на дочь. Земфира: она у нас упрямая. Как задумает – так и будет. Шувани сделала глоток, медленно улыбаясь. Рубина: правильно делает. Так и надо. Чтобы жених ахнул, как увидит. Все на мгновение расслабились в этом семейном тепле. Но вдруг в воздухе начало витать напряжение. Капитан Стеклов, уже устроившись за столом, немного замолчал, словно подбирая слова. Он крутил в пальцах чашку с чаем, затем, наконец, заговорил. Следователь: мне нужно кое-что вам сказать… Сегодня утром… Банго… он покончил с собой в СИЗО. Тишина в комнате сразу стала вязкой и тяжёлой. Земфира прикрыла рот ладонью, Рубина охнула и вжалась в спинку кресла, а Баро застыл с недопитым чаем в руке. Рамир: что? Как? Рубина: Дэвлалэ… Земфира: но… как это произошло?.. Капитан Стеклов заговорил медленно, тяжело выдыхая. Следователь: он вскрыл себе вены. Шпилькой. Откуда она у него – пока никто не знает. В камере, утром. Он на мгновение замолчал, а затем добавил. Следователь: и он оставил письмо. Для Лексы Георгиевича. Глубокое потрясение охватило всех. Молодая цыганка побледнела, опустив взгляд в пиалу, а Баро медленно поставил чашку на стол. Люцита: ты… сказал ему? Следователь: у него был телефон отключён. И я звонил Кармелите… Я не знал, как он воспримет это, но кто-то должен был ему сообщить. Женщина тяжело выдохнула, опустив голову. Земфира: для Лексы это ведь… тоже большая потеря. Столько лет Банго помогал ему и был рядом с ним. Я думаю, сейчас он тоже в него верил… Лекса. Верил, что тот может изменится… Мужчина нахмурился и посмотрел на жену, мысленно понимая и соглашаясь с ней. Рамир: верил, что тот поймёт. Что осознает, раскается. И, может, хоть один раз в жизни поступит по-человечески. Молодая цыганка провела ладонью по лицу, пытаясь осознать всё это. Капитан Стеклов кивнул, обвёл взглядом всех за столом, медленно, словно стараясь быть предельно честным. Следователь: вчера он был у него. Сам просил меня ходатайствовать о встрече. Мы разрешили. И разговор, как мне потом доложили, был тяжёлым. Очень… Он на мгновение отвёл взгляд. Следователь: мне рассказали, что Лекса Георгиевич был совсем не в себе. Ушёл подавленный, тяжело дышал, еле стоял и даже задыхался. Парни помогли ему выйти на улицу. Ещё бы, для него это был тот ещё стресс. Всё-таки он простил его… Рамир: а тот… выкинул вот это… Он провёл рукой по столу, как бы отталкивая что-то невидимое. Старая шувани, сжав руки в замок, еле слышно прошептала. Рубина: всё равно… душа человеческая. Он многое натворил, да. Но, может… хоть в последние часы понял. Земфира: пусть его душа найдёт покой. Люцита: да. Хоть и сделал больше зла, чем добра… но он был человек. И Лекса… он дал ему шанс. Рамир: а значит – и мы не вправе его судить. Николай кивнул, положив руку поверх ладони невесты, и глухо проговорил. Следователь: пусть будет прощён. Если не людьми – то Богом. Молчание, которое повисло над столом, было другим – не ошеломлённым, а тихим, печальным и смиренным. Как бывает только тогда, когда все понимают: больше уже ничего не изменить. На кухне царила оживлённая суета, наполненная ароматами жареного перца, свежих трав, лепёшек с сыром и копчёного баклажана – всё, что так любил Лекса. Роза, закатав рукава, сосредоточенно переворачивала лепёшки на горячей сковороде, бросая взгляд на невестку, которая у соседнего стола нарезала зелень и раскладывала по тарелкам любимые мужем жареные томаты с чесноком. Щёки девушки порозовели от жара и волнения, волосы были собраны в платок, рукава рубашки закатаны до локтей. Временами она, улыбаясь, гладила себя по животу и тихо прошептала. Амира: уже скоро… Скоро вернётся. Ты ведь тоже ждёшь папу, да, маленький? Или маленькая. Ждёшь, как и я… Шувани бросила взгляд на неё и усмехнулась, пряча волнение. Роза: ты посмотри… будто и правда в доме праздник. А всё из-за него, нашего любимого упрямца. Молодая цыганка мягко улыбнулась, не поднимая глаз от доски. Амира: так и есть. Он ведь уже в городе, скоро приедет. А значит – и дом ещё больше ожил. Тем временем девушки хлопотали в гостиной. Они то вносили тарелки, то раскладывали салфетки, поправляя скатерть. В комнате витал аромат базилика, соуса и… чего-то ещё, что будто витало в воздухе само собой – ожидание. Лейла мирно посапывала в колыбельке в комнате супругов, а маленький Бахти сидел на покрывале возле тумбочки у стены и сосредоточенно играл с деревянной лошадкой. Его мать, проходя мимо, погладила сына по голове. Младшая Саппоро, укладывая вилки, вдруг остановилась и вздохнула. Лила: ты заметила? Когда его нет… как будто воздух другой. Пусто. Даже пахнет иначе. Девушка, поправляя вазу с цветами, усмехнулась. Хитана: особенно по утрам. Нет запаха кофе… и этого его дыма. Ты же знаешь – как только он в доме, вся гостиная пахнет сигаретами и свеже сваренным кофе. Золовка прыснула в смех, поднимая глаза. Лила: да! Это наш папа. И как бы я ни ругалась про себя на этот запах… без него будто не дышится. В кухню зашли молодые мужчины – молодой баро держал корзину с лепёшками, а будущий зять – бутылку домашнего вина. Они остановились у стола и поставили всё с улыбкой. Лачо: ну, тётя, Амира, мы всё принесли. Осталась только скатерть на дальний край и салфетки. Девушка, улыбаясь, оглядела его с теплом. Амира: спасибо. Всё почти готово. Твой отец ведь уже едет… Молодой мужчина, поправляя бокалы, взглянул в окно, где над садом уже виднелись звёзды. Роман: ведь его всего день не было, а такое чувство, что неделя. Как будто… кто-то вынул что-то важное из всей конструкции. Его сестра кивнула и, с нежностью глянув на брата, добавила. Хитана: потому что Лекса у нас… как винт, что всех держит. Без него всё рассыпается. Шувани южного табора, услышав это, подняла голову и кивнула, вынимая подрумянившуюся лепёшку. Роза: он не просто глава семьи. Он её сердце, дорогие мои. И все в этот момент словно замерли – каждый, от малыша на покрывале до старшей шувани у плиты, в этом доме ждал его. И в каждом действии – в движении ножа, в поправленной скатерти, в сервировке любимого блюда – звучала одна нота: любовь. Нежная, терпеливая, глубокая. Они ждали Лексу. Ждали не просто как отца, мужа, брата. Ждали как солнце – в тёплый вечер перед настоящим семейным ужином.