Часть 8

К прослушиванию:

Fever Dreaming — Tre Flip

      В помещении стояла гробовая тишина, за исключением писка кардиомонитора и шипения кислорода.       Это был первый звук, который достиг девчачьих ушей. Боли не было, да и страха тоже. Бессвязные мысли приходили обрывками, теряясь в своём количестве.       Внезапное воспоминание ударило резче остальных. День соревнований и школьный автобус, а затем собственная конечность в руках у того медведя в форме Ямады, когда игра была в шаге от финала.       Мэй попыталась открыть глаза, но веки не слушались, словно свинцом налитые. Из доступного был только слух и смутное, обколотое наркотиками понимание того, что же произошло.       Вскорее послышались чьи-то приглушённые шаги по скользкому полу. Затем тихий, сдавленный вздох, и женский голос, знакомый до слёз. — Господи, Мэй… Доченька, ты слышишь меня?       Мама. В голосе столько боли и беспомощности, что даже в отупении Мэй почувствовала укол чего-то горького. Вина ли это или сожаление? Ответ, к сожалению, она дать даже себе не могла. — Она вас не слышит, госпожа Андо, — устало сказал врач. — Травма мозга серьёзная. Мы делаем всё возможное. — Нога… что с её ногой?! — мамин голос сорвался почти на крик. — Перелом бедренной и большеберцовой со смещением, множественные разрывы связок… Операцию провели, пластины поставили. Но даже если ваша дочь очнётся, о профессиональном спорте лучше забыть. Восстановление долгое и сложное, вторая травма может лишить её ноги. Простите, но мы сделали всё, что смогли.       Мечты всегда были очень хрупкой вещью. Живёшь себе, веришь во что-то светлое, а потом одно неудачное движение, один неудачный поворот и всё летит к чертям. Сломать легко, собрать обратно уже годы, и не факт, что получится.       Врач ещё что-то бубнил про внутричерепное давление, медикаментозную кому, шансы, но слова расплывались и теряли смысл. Единственным якорем оставался тихий, прерывистый плач матери.       Дверь бесшумно закрылась. Воздух вокруг стоял густой, пропитанный запахом лекарств и антисептика. Мамины руки легли на холодное одеяло, сжались в бессильный комок, словно пытались забрать всю боль себе. — Она говорила, что вы… лучший тренер, — родительский шёпот еле доходил до слуха. — Говорила… что вы уверены в их победе. Как же… как так вышло, Саяко-сан?       Тэкэра замолчала, сжав постельный атрибут. Воспоминания лезли без спроса: восторженные глаза Мэй с первой золотой медалью; потное, упрямое лицо после изнурительных тренировок; детские мечты, которым было тесно в их маленькой квартирке. И тот грёбаный звонок.       Ещё немного и женский организм сдаст позиции. После того как Тэкэра за уши притащила домой двух оборванцев из кабинета директора, умудрившихся подорвать кладовку химика, Андо старшая явно не была готова к такому повороту событий. Не готова была увидеть старшего ребёнка в полумёртвом состоянии. — Во что вы верили, Саяко-сан? В победу любой ценой? В принципы? — голос сорвался, стал хриплым и обвиняющим. — Вы стояли там, за ограждением. Вы всё видели. Видели, как мою Мэй… мою девочку… — и слёзы всё же хлынули градом. — Пусть моя дочь не ангел, но она никого до такого не доводила!       Плечи женщины затряслись от беззвучных, выматывающих рыданий. — Госпожа Андо. Я знаю, мои извинения не вернут Мэй в прежнее состояние, но я всё же осмелюсь, — тренер склонился так низко, насколько это было возможным. — Я прошу у вас прощения, Андо — сан, за то, что допустил такое. Это полностью моя вина.       Мэй слышала это как сквозь вату. Тренер почти срывался. Но голоса отдалялись, и от этого становилось душно. Чёрт, она ещё не всё услышала. Тишина вокруг стояла такая, будто смерть уже за дверью, да поджидает с косой.       Андо снова осталась одна в своей темноте. Внутри неё не было ни ярости, ни ненависти к Ямаде или Саито. Только пустота и раздражение от этой чёртовой тишины. Пустота сломанного тела, разбитых надежд и украденного будущего. Весьма трагично, не правда ли?       Трупом девушка, естественно, не была. Трупы ведь ничего не чувствуют, а Мэй могла. Но как не крути, именно по своей неосторожности, молодая спортсменка и уложила себя на больничную койку. И богу известно, как долго ей предстоит так лежать.

Полтора года спустя

      Середина мая выдалась приятной, даже слишком. Весна всегда брала своё, но в этот раз всё чувствовалось совсем иначе. Может, потому что лечение закончилось? Что-то подсказывало: в этом всё и дело.       Застегнув молнию на синей сумке, Мэй потянулась к тумбочке. Ухватилась покрепче за трость, подцепила сумку и аккуратно поднялась. За полтора года люди привыкают ко всякому, но Андо к этой чёртовой палке так и не привыкла.       На самом деле Мэй уже могла обходиться без трости, но мать смотрела умоляюще, вот и пришлось сдаться. Доктор сказал, что первое время после выписки всё равно придётся пользоваться опорой. Обидно, но хоть не навсегда.       Выйдя из надоевшей до тошноты палаты, девушка направилась к регистратуре. Миновала столовую, запах которой до сих пор вызывал рвотные позывы и спустилась на первый этаж. Два пролёта, ещё немного — и свобода. Долой белые стены, запах лекарств и липкое ощущение безнадёги.       Первый этаж слишком привычно встретил шумом. Толпа народу у регистратуры, санитарки, фельдшеры, новые больные. Светлые стены, окна, сквозь которые пробивалось наглое майское солнце.       Полтора года дались тяжело. Новая обстановка, анализы, терапии — всё это выжимало досуха. Друзья навещали поначалу, но потом Мэй сама попросила прекратить из-за стыда. Видеть их лица было невыносимо. — Мэй! — мама.       Тэкэра Андо стояла рядом с Йониши-саном, слушая последние наставления. Кивала, пока мужчина что-то объяснял и постоянно поправлял свои очки, а потом заметила силуэт дочери. Оба — мать и доктор тут же замахали руками, приветливо улыбаясь. Кейши чуть не выронил ручку от резкого движения. Выглядело забавно. — Мам, ну ты чего кричишь? Людям плохо, — с укором сказала Мэй, доковыляв до взрослых и покосившись на старика рядом. — Всё в порядке, Мэй. Не волнуйся за них, — мягко произнёс доктор.       Мэй фыркнула, перехватив сумку. Мама сегодня светилась. Салатовое платье шло ей невероятно, а бежевые босоножки скрывали заметные вены. Кожа посветлела, ушёл тот жуткий желтоватый оттенок, который Мэй наблюдала почти всё время после пробуждения. От этого на душе стало легче. — Ну что ж, вот мы и прощаемся, Мэй, — улыбнулся врач. — Рад видеть тебя в здравии. Надеюсь, впредь будешь аккуратна. — Спасибо вам, Йониши-сан. И простите за хлопоты! — Мэй склонилась в поклоне. — Хлопоты? — Кейши снова поправил очки, улыбнувшись мягко. — Мир сошёл бы с ума, если бы молодые перестали создавать хлопоты старикам. Береги себя. И помни: трость — не приговор, а средство передвижения. Как велосипед. Ты же не стесняешься велосипеда? — Велосипед хотя бы не напоминает мне, что я развалина, — буркнула Мэй без злости. Это была привычная защитная колкость, не более.       Мать мягко, но настойчиво забрала у неё сумку, игнорируя слабый протест. Поклонившись и попрощавшись с мужчиной, семья направилась в сторону выхода. — Я вызвала такси. Ждёт у главного входа. — Мама, я в состоянии донести свои вещи. — Знаю, дорогая. Но сегодня позволь маме побыть мамой. Хорошо?       Мэй стиснула челюсть, но кивнула. Спорить, когда у матери глаза блестят от счастья, было последним делом.       Стеклянные двери разъехались, впуская тёплый майский воздух. Он пах пылью, цветущими деревьями и свободой. Всё было настолько острым, что у Мэй на мгновение закружилась голова. Она глубоко вдохнула и непривычно чистый воздух обжёг лёгкие, привыкшие к стерильности.       Таксист, пожилой мужчина с седыми висками, помог устроиться на заднем сиденье, даже не взглянув на трость. Без жалости, без лишнего любопытства — просто помог. Город плыл за окном, дети ели мороженое и парочки торчали в пробках. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что у кого-то она на полтора года остановилась. — Чего изволит моя дочурка на обед? — спросила Тэкэра, сжимая сумку. — Могу приготовить твои любимые онигири с лососем. Или заедем в то кафе, куда вы с Каори часто ходили?       Мэй вздрогнула от знакомого имени. Ёкояма приходила первые три месяца. Потом реже, ну и в конце концов по её просьбе перестала совсем. Мэй злилась на себя за это, но так было нужно. Пусть даже подруга и выглядела задетой. — Нет, поехали домой. — Конечно, милая. Конечно.       Мамин голос был тёплым. Мэй прислонилась головой к стеклу, разглядывая знакомые вывески. Родной город был одновременно чужим, да так, что аж скулы сводило от напряжения.       Такси свернуло во дворы старого жилого комплекса. Те же пятиэтажки, та же площадка с облезлым грибком. На скамейке напротив подъезда сидела девушка в ветровке цвета хаки. Короткая пепельная стрижка, узкие глаза, на коленях пакет с логотипом их любимой кондитерской. Она подстриглась?       Каори подняла голову на звук хлопнувшей дверцы машины и их взгляды встретились. Месяцы тишины, обид, невысказанных слов и неотвеченных звонков сжались в одну секунду. Ветер тронул раскрасневшиеся щёки, но легче не стало. Мэй оперлась на трость и двинулась к ней. Мать осталась расплачиваться. — Ты чего тут сидишь? — спросила Мэй подойдя ближе.       Каори отложила пакет и медленно поднялась. В глазах отчётливо видна смесь вины, надежды и привычной дерзости. — Жду, когда одна дура перестанет строить из себя гордую и вернётся из добровольного заточения. Мать твоя звонила. Сказала, выписываешься. — И ты, бросив дела, припёрлась. — А ты думала, я тебя брошу? — Каори сдавленно хмыкнула. — Идиотка ты, Мэй. Мы же команда.       Ёкояма потянулась за пакетом с пирожными. Где-то рядом засмеялись дети, залаяла собака. — Это типа извинение. За то, что послушала и не приезжала.       Мэй опустила взгляд на пакет, знакомые кроссовки и затем, подняв голову, на нервно сжатые губы подруги. Стыд — это не стена между людьми, а то, что люди могут разделить с тобой, если ты им позволишь. — Ты пирожные притащила? — медленно произнесла Андо. — У меня диета. Мать убьёт. — Ну так не жри, я сама слопаю, — Каори пожала плечами, но в глазах уже зажёгся знакомый озорной огонёк. — Я по тебе так скучала, придурошная.       Мина скосилась, как у грустного мопса, и Ёкояма Каори заревела. Машинально потянувшись обеими руками к лицу, спорстменка попыталась стереть эту слабость, но была нагло перебита.       Мэй шагнула вперёд, игнорируя трость, и уткнулась лбом в плечо подруги. Каори вздрогнула, а потом, опустив руки, сжала подругу в объятиях слишком крепко. — По раннему состоянию моей ноги, между прочим, сомневаюсь, что скучала, — глухо сказала Мэй в ветровку. — Знаю. Дурацкая нога. Мы ей ещё покажем.       Тэкэра, расплатившись с таксистом, увидела обнимающихся девушек и быстро отвернулась к клумбе, прижав ладонь к губам. Тюльпаны, очевидно, резко стали самой интересной вещью во дворе. Женщина любила милые вещи, но портить момент дочери не собиралась. Особенно после всего, через что они прошли.

***

      Первые две недели дома напоминали плавание в сиропе. Время тянулось бесконечно, но дни пролетали незаметно. Мэй просыпалась, смотрела в потолок, заставляла себя поесть и ложилась снова. Телефон пылился на тумбочке. Иногда она брала его, читала уведомления из чата команды и убирала обратно.       Они писали много, почти без перерыва. Особенно Сакурай, присылавшая уставшие голосовые.

1 новое голосовое сообщение

[от: Сакурай]

> «Мы без тебя как без рук, Мэй. Чоу опять кого-то послала, Цуки, кажется, плачет по ночам. Не знаю, думаешь ли ты возвращаться, но приходи, а? Просто вместе потусим».

[ответить] [прочитать]

      Каори слала мемы про баскетбол и подкалывала в каждом сообщении. Чоу материлась в голосовых. Цуки молча ставила сердечки под фото с Джорданом. А Масаи звала гулять.       Мэй читала и не отвечала. Она не знает, что делать. Часть души хотела вернуться и очень сильно, но другая переживала за маму. Нутром чует, второй её приход в больницу, Андо старшая не переживёт.       С Ёкоямой ещё как-то получилось встретиться, но гарантировать, что с остальными будет так же легко, она не могла. Если начнётся жалостливый трёп, которому не будет конца и края, Мэй стошнит.       На третью неделю Мэй предприняла первую попытку. Не площадка, конечно, но простой двор тоже сойдёт. Девушка вышла в старых шортах, майке и мячом в одной руке. Во дворе находился деревянный столб с приклеплённым кольцом для баскетбола. Естественно, это была первая прихоть Андо младшей, после появившегося спортивного азарта. — Да твою ж мать, — выдохнула девушка, прислонившись к старому дереву, когда поняла, что нужно было надеть кепку.       Столб стоял криво, но держался крепко, как и она сама, если подумать. Мэй оттолкнулась от шершавой коры, перехватила мяч и вышла на импровизированную линию броска. Солнце пекло затылок, скорее всего, скоро пот начнёт стекать по вискам.       Первые минут двадцать она просто стояла и смотрела на погнутое кольцо без сетки. Первый бросок вышел позорным. Мяч ударился о край щита и улетел в кусты. Второй и третий так же мимо. На четвёртом Мэй чуть не упала, перенеся вес на больную ногу, и выругалась так, что воробьи с соседнего дерева сорвались стаей. Но на пятом всё же забила. Мяч чиркнул о ржавое кольцо и провалился вниз, глухо ударяясь о землю. Колени подогнулись и она села прямо на землю, вытянула ногу и засмеялась. Слишком хрипло, но так искренне. Первый раз за долгое время ей не хотелось провалиться сквозь землю от собственного смеха. Да, полтора года весь опыт подшатнули. Если и возвращаться, то придётся по новой всё отработать.       Через час юная особа смогла забросить восемь из десяти. Через полтора, чуть ускорившись, ещё пять. Мышцы, забывшие, что такое настоящая нагрузка, дрожали. Шрам на бедре чесался под тканью шорт, но мяч снова слушался, пусть и не так, как раньше.       Домой Мэй вернулась, когда солнце уже цеплялось за крыши соседних пятиэтажек. Мать встретила её в прихожей, всплеснула руками при виде грязных шорт и мокрой от пота майки, но ничего не сказала. Только полотенце протянула и кивнула в сторону ванной.       Через двадцать минут Мэй сидела на кухне, ковыряла палочками рис с овощами и смотрела, как мать заваривает чай. На плите тихо булькал чайник, за окном орали соседские коты, а на подоконнике сохли травы Тэкэры — календула и мята, кажется. Всё было до щемящего обыденным и уютным. — Где парни? — жуя, решила начать Мэй из далека. — Успели свалить, пока я в магазин ходила. — выключив плиту и схватившись за чайник, ответила Тэкэра.       Фыркнув, Андо младшая закивала в знак понимая. Эти два оболтуса совсем уж от рук отбились.По любому всего понабрались у этого своего Дэнэо, или как на их языке — Дэни. — Мам, — Мэй отложила палочки, подперев правой ладонью щёку. — Я сегодня бросала мяч.       Тэкэра замерла с чайником в руке, но тут же продолжила движение. Тонкая струйка зелёного чая наполнила чашку дочери. — Я видела в окно. Ты молодец, — голос матери звучал ровно, но пальцы, сжимавшие ручку чайника, побелели. — Мам, я хочу попробовать вернуться, — неловкая пауза и вот, слова упали в тишину кухни. — Не на площадку сразу, нет, — добавила Мэй быстрее, заметив, как дёрнулось мамино лицо. — Просто к команде. Посмотрю, что и как. Может, тренировки какие полегче прогоню. Йониши-сан сказал, что при разумных нагрузках… — Йониши-сан сказал, что вторая травма может лишить тебя ноги, — перебила Тэкэра, слишком резко поставив чайник на стол. — Ты ведь помнишь это, Мэй? Помнишь?       Девушка стиснула челюсти. Конечно, помнила. Голос врача, мамин плач и ту чёртову тишину, которая душила её в больничной палате. Но ещё она помнила, как мяч ложится в ладонь, как скрипят кроссовки по паркету и как вся команда наваливается кучей после выигранного матча. — Помню, — сказала Мэй. — Всё помню. Но я не хочу, чтобы моя жизнь закончилась так, мам. Баскетбол — это моё всё. Понимаешь? Больше нет ничего, что меня так сильно интересут.       Тэкэра опустилась на стул напротив. Чай остывал в чашках, солнце окончательно спряталось за домами, и кухня погрузилась в синеватые сумерки. Женщина молчала долго, теребила край фартука и смотрела куда-то сквозь дочь. — Знаешь, что было самым страшным? — наконец сказала она, подняв на Мэй покрасневшие глаза. — Не тот звонок и не дорога до больницы. А то, что ты лежала там, в коме, а я ничего не могла сделать. Я сидела у кровати, держала тебя за руку и молилась всем богам, в которых никогда не верила. И когда ты очнулась… я поклялась себе, что больше никогда не позволю тебе пострадать. Никому и ничему. Даже твоему собственному выбору. Да тебя, чёрт возьми, чуть в могилу не загнали! — Мам… — Дай договорить, — Тэкэра вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я знаю, что не имею права тебя держать. Ты уже достаточно взрослая. И я знаю, что если запру тебя дома, ты возненавидишь и меня, и себя, и всё на свете. Но я не могу сказать «иди, я не боюсь», понимаешь? Не могу. Я буду бояться каждый день, сидеть и думать, что вот, мне снова поступит звонок из больницы. Это никогда не пройдёт.       Мэй молчала, кусая внутреннюю сторону щеки. В горле стоял комок, из-за чего дышать становилось чуть тяжелее обычного. Спустя секунды, девушка встала из-за стола, обошла его и остановилась за спиной матери. Неловко, неуклюже обняла её за плечи так, как не делала, наверное, лет с десяти. — Я буду осторожна, — прошептала она в мамин затылок. — Клянусь. Если колено хоть пикнет — сразу к врачу. Я не хочу снова лежать там, как овощ, мам. Но я и не хочу всю жизнь прятаться от того, что люблю.       Тэкэра накрыла дочкину руку своей. Маленькая, сухая, ладонь легла поверх длинных баскетбольных пальцев с въевшейся под ногти грязью от старого мяча. Поджав губы, женщина подняла глаза к потолку и выдохнув, похлопала ладонью. — Каждый вечер звонить, — голос матери дрожал. — После каждой тренировки. И если этот ваш тренер будет гонять тебя сильнее положенного, я лично приду в ваш зал и устрою ему разнос. Ты меня знаешь. — Знаю, — Мэй уткнулась носом в родное плечо, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Ты у меня страшная в гневе женщина. — Я у тебя любящая, — поправила Тэкэра и наконец позволила себе сделать новый вздох. — Когда пойдёшь? — Завтра. После школы, наверноё. Посмотрю на тренировку, может, разминку сделаю. Никаких пока игр и прыжков. Так, просто посмотрю пока.       Мать кивнула, всё ещё сжимая её руку. За окном окончательно стемнело, зажглись фонари во дворе, и один из них как раз освещал тот самый столб с погнутым кольцом. Мэй бросила на него короткий взгляд и впервые за полтора года почувствовала нечто похожее на предвкушение. — Ладно, — сказала она, выпрямляясь. — Тогда мне надо выспаться. И лёд для колена поискать. И, наверное, форму старую достать… — Она в нижнем ящике комода, — перебила мать, поднимаясь следом. — Я её не трогала. Только постирала и сложила. — Полтора года назад? — Я же знаю твой фанатизм, — Тэкэра взяла чайник и направилась к раковине.       Мэй замерла в дверях кухни. Хотела сказать что-то важное, но слова, как всегда, застревали где-то на полпути. Поэтому она просто кивнула, сжала дверной косяк до побелевших костяшек и ушла в свою комнату.       Старая форма лежала там, где мать и сказала. Выцветшая майка с номером, шорты, кроссовки с ещё заметными следами засохшей глины с последней игры. Мэй достала их, разложила на кровати и долго смотрела, скрестив руки на груди. Потом села рядом, взяла телефон и открыла командный чат. Пролистала вверх, перечитала все сообщения, которые игнорировала неделями, и медленно, тщательно подбирая каждую букву, набрала:

Чат Цинадэ

[от: Мэй]

> «Завтра буду на тренировке»

[отправить] [стереть]

      Телефон завибрировал почти мгновенно.       Каори прислала одинокий восклицательный знак. Потом ещё один. Потом гифку с танцующим котом. И следом голосовое, которое Мэй не стала открывать сразу. Почему-то казалось, что если она услышит её голос прямо сейчас, то разреветься прямо в майку с девятым номером.       Мэй отложила телефон, вытянулась на кровати и закрыла глаза. Завтра её встретят жалостливые взгляды, неловкие вопросы и собственное тело, которое предало её полтора года назад. Но завтра она наденет эту форму, зашнурует кроссовки и войдёт в зал, где пахнет потом, паркетным лаком и победой. И это единственное, что сейчас имело значение