Суд над Ханом

Судебный зал, огромный и яркий, будто специально сконструированный для того, чтобы испепелять подследственных, замер в настороженной тишине. Свет лился вниз резкими, холодными полосами, очерчивая фигуру Хана Нуньен Сингха, которого ввели в наручниках, словно хищника, пойманного в ловушку. Его поступь была спокойной, но в этой медленной походке угадывался вызов. Высокий, с ледяным взглядом, он шел так, будто это не его судили, а он сам пришел вершить суд. Толпа — представители Федерации, свидетели, журналисты — заполнила галереи до краев, словно жаждала зрелища. Они шептались, строчили заметки, жадно ловили каждое движение. Адвокаты и судьи, облаченные в свои безупречные мундиры, сидели, как мрачные жрецы, готовые принести жертву. Секретарь, с голосом, от которого пробегали мурашки, начал перечислять обвинения. Мятеж против Федерации. Террористический акт в Лондоне, в исторической библиотеке. Гибель Адмирала Маркуса. Смерть капитана Пайка. Массовые разрушения в Сан-Франциско. Порча государственного и частного имущества. Голос эхом отдавался под высоким куполом зала. Каждый пункт обвинения звучал, как удар молота по наковальне. Толпа, казалось, задерживала дыхание. Сам Хан, стоя в центре, выслушивал обвинения так, будто это был список его достижений, а не преступлений. Его лицо оставалось бесстрастным, только легкая полуулыбка тронула угол его губ. Когда перечисление закончилось, председатель суда, худой мужчина с тонкими, почти прозрачными чертами лица, поднял глаза на подсудимого. — Как вы отвечаете на обвинения, предъявленные вам? — его голос был таким же ледяным, как и свет вокруг. Хан поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом судьи. — Я признаю себя... невиновным, — произнес он, чётко, уверенно, так, будто эта правда была высечена на камне. Его голос разнесся по залу, глубокий, как раскат грома. В зале послышались приглушенные возгласы, шелест бумаги, чей-то смех, полный недоверия. Председатель поднял руку, требуя тишины. — Подсудимый, вам предоставлен адвокат. Вы хотите воспользоваться его услугами? — Нет, — ответил Хан, и его голос прозвучал как вызов. — Я сам буду защищать себя. Теперь зал был похож на электрический заряд перед бурей. Толпа оживилась. Судьи переглянулись. Председатель замер на мгновение, словно сомневался, что услышал правильно. — Вы понимаете, что это ваше право, но крайне не рекомендовано? — спросил он медленно, тщательно подбирая слова. — Я понимаю, — отрезал Хан. Его ледяной взгляд обжёг судью, и тот слегка поежился. — Моя вина существует только в ваших головах. Я намерен доказать, что именно вы, Федерация, виновны в преступлениях против собственного народа. Эти слова были подобны раскату грома. Теперь даже самые спокойные из присутствующих в зале начали шептаться, переговариваться, как вспугнутые вороны. Хан оглядел всех с высокомерной уверенностью. Его глаза, сверкавшие, словно заточенные клинки, встретились с каждым взглядом в зале. — Если этот суд действительно стремится к справедливости, то он выслушает мою правду. И я предупреждаю вас: она вас не обрадует. Голос его был холодным, бескомпромиссным, как сталь. В этот момент он казался не пленником, а обвинителем, чья уверенность перевешивала весь тот блеск и помпезность, что окружал его. Судебный зал застыл, словно выжидая первого удара молнии. В углу, в тени колонн, сидели Спок и Кирк. Их лица были словно высечены из камня — ни малейшего движения, ни намека на эмоции. Но в их взглядах читалось напряжение. Спок сидел, сложив руки, его острый профиль был направлен к подсудимому. Кирк наклонился чуть вперед, словно пытаясь прочесть что-то между строк, увидеть в Хане нечто, что ускользало от всех остальных. Хан, обведя зал взглядом, словно гладиатор, вышедший на арену, выпрямился и начал говорить. Его голос, низкий и уверенный, прорезал напряженную тишину: — Вы хотите услышать правду? Настоящую правду? Без утайки? Хорошо. Тогда слушайте. Он сделал паузу, позволяя словам осесть, как тяжелый груз. Взгляды всех присутствующих приковались к нему. Даже судьи, ранее сохранявшие суровое равнодушие, слегка подались вперед. — Я расскажу вам, каково было жить в вашем «золотом двадцатом веке». Эпохе, которой вы так гордитесь, — его тон зазвучал саркастически. — Вам рассказывали о технологиях, об искусстве, о науке. Но кто-нибудь из вас видел, как выживают те, кого ваш прогресс оставил за бортом? Зал словно замер. Никто не осмеливался перебить его. — Я был калекой. Без ноги. Нищим. Брошенным в грязь, в гниющий мусор, — голос его стал жестким, в нем зазвучали стальные нотки. — Каждое утро начиналось с того, что я искал, что можно съесть. Крысы, остатки еды из помоек. Я жил среди таких же, как я. Среди тех, чья жизнь была лишена смысла. Вы думаете, они мечтали о будущем? Нет. Они просто надеялись дожить до следующего дня. Он сделал шаг вперед, тяжело глядя в глаза судье. — А что делали ваши «великие лидеры»? Они пировали. Пировали, пока мы умирали. Они строили дворцы, пока мы прятались в развалинах. Они смотрели на нас, как на мусор, который можно подметать и выбрасывать. Кирк сжал кулаки. Он понимал, что Хан манипулирует залом, но в его словах была жгучая правда. Спок, напротив, оставался внешне невозмутим, но его глаза чуть сузились. Он анализировал каждую фразу, каждую эмоцию. — Меня сделали таким, каким я стал, — продолжал Хан, его голос звучал всё громче. — Меня создали, чтобы выживать, чтобы бороться. Но каково это — бороться в мире, где тебя считают лишним? Где тебе говорят: «Ты недостоин жить»? Его слова, резкие, словно удары плети, повисли в воздухе. В зале было так тихо, что казалось, можно услышать, как гудит система вентиляции. — И что я сделал, когда мне дали шанс? Я стал сильнее. Я выбрал путь, который не оставлял мне другого выбора. И сейчас вы называете это преступлением. Он обернулся к толпе, к судьям, словно бросая вызов. — Но скажите мне, кто из вас, оказавшись на моем месте, выбрал бы иначе? Кирк чуть приподнялся со своего места, словно хотел вмешаться, но Спок положил руку ему на плечо. — Нет, капитан. Пусть он говорит, — тихо произнес вулканец. — Это часть его стратегии. Хан замолчал, его глаза обожгли каждого, кто осмелился смотреть на него. — Вы хотите судить меня? Отлично. Но сначала признайте свою вину. Признайте, что вы и ваша цивилизация построены на страданиях. Только тогда ваш суд будет справедливым. Он отвернулся, сложив руки за спиной, и посмотрел вверх, на купол, где свет преломлялся, распадаясь на тысячи ослепительных линий. — Ваш суд — фарс. Но я готов принять его, если вы готовы выслушать правду до конца. Слова, холодные, как лезвие ножа, упали в зал, и ни один звук не посмел их перебить. Хан замолчал на мгновение, словно собирался с мыслями, словно этот рассказ, гравированный в его памяти, стоил ему невыносимых усилий. Его лицо, казалось, застывшее в ледяной маске, выдало мимолетную тень боли. Он поднял глаза на судейский состав и заговорил, медленно, с каждым словом вбивая молот правды в стены зала. — Я был ребёнком, когда это случилось. Уличный мальчишка, калека, который крал, чтобы не умереть от голода. В тот день мы с друзьями, такими же, как я, искали пропитание. Мы не знали, что на нас уже смотрят. Его голос стал резким, пронзительным. — Нас похитили. Как бродячих собак. Вырвали из грязи, чтобы бросить в ад. Мы не понимали, что происходит. Крики, стук ботинок, боль — это был наш новый дом. Он остановился, словно воспоминания пронзили его насквозь. Толпа в зале, до этого шептавшаяся, теперь молчала. Даже Кирк, поначалу полный негодования, замер, чувствуя, как слова Хана постепенно опутывают его сознание. Спок, неподвижный, как статуя, пристально наблюдал, анализируя каждую эмоцию подсудимого. — Они называли это «экспериментами». Я называю это пытками, — продолжил Хан, голос его обрел металлическую твёрдость. — Жестокими, бессмысленными пытками. Они разрезали нас, ломали наши тела, внедряли в нас что-то чуждое. Мы были не людьми. Мы были материалом. Его взгляд обжигал. — Мы кричали, мы умоляли, но их это не останавливало. И каждый день кто-то из нас умирал. Мальчики и девочки, чьи имена я помню до сих пор. Их лица — это первое, что я вижу, когда закрываю глаза. Он сделал шаг вперед, будто приближаясь к каждому, кто осмеливался его слушать. — Из тысячи детей выжили две сотни. Две. Сотни. Эти слова повисли в воздухе, как осуждение. В зале кто-то вздрогнул, кто-то судорожно перевёл дыхание. Кирк невольно сжал руки в кулаки, чувствуя, как эти цифры, голые и страшные, давят на грудь. — Я был одним из них, — произнес Хан, и в его голосе зазвучал ледяной триумф. — И знаете, что? Они добились своего. Их эксперименты сработали. Я не просто выжил. Я адаптировался. Он чуть наклонился вперед, пристально глядя на судей. — Помните, я говорил, что был калекой? У меня не было ноги. Но после их вмешательства она вернулась. Не знаю, какой части моего генома они коснулись, но она вернулась. Хан выпрямился, его осанка стала еще более гордой. — Нет, я не отращиваю конечности, как ящерица. Но они вернули мне целостность тела. А потом пошли дальше. Его голос зазвучал тихо, но от этого ещё более устрашающе. — Они делали нас сильнее. Быстрее. Умнее. Они меняли наш геном, шаг за шагом, превращая нас в то, что они называли «сверхлюдьми». Оружием. Он посмотрел в зал, будто пытаясь найти хоть одно лицо, на котором читалась бы совесть. — Они создавали не спасителей. Не героев. Они создавали инструмент разрушения. И каждое наше улучшение давалось нам через боль, через страдания. Они не спрашивали, хотим ли мы этого. Они просто делали. Пауза. Она тянулась мучительно долго, но никто не осмелился нарушить её. Хан снова заговорил, его голос стал глубже, почти гипнотическим. — Вы хотите судить меня? Отлично. Но прежде признайте, что прежде, чем я стал врагом вашего мира, я был жертвой вашего прошлого. Его глаза, наполненные холодной яростью, пронзали каждого, как клинки. — Так что судите меня, если хотите. Но знайте: я — это результат вашей жадности, вашей аморальности, вашего страха. Кирк сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Спок перевёл взгляд на капитана, коротко произнеся одними губами: «Он прав». Но было ли это оправданием? Вопрос остался висеть в воздухе. Хан стоял прямо, сдерживая каждую мышцу, каждую эмоцию, словно железной волей защищая себя от воспоминаний, которые могли бы уничтожить слабого. Но его голос не дрожал, когда он продолжил: — К шестнадцати годам нас осталось сто одиннадцать. Сто одиннадцать из тысячи. Мы были уже не людьми, а оружием. И когда они сочли нас готовыми, нас разбросали по разным уголкам мира. Он посмотрел на судей. — Мы стали их инструментами. Суперсолдатами. На нас ставили задачи, которые обычные люди не могли выполнить. Мы убивали. Мы пытали. Мы внедрялись в политику, разрабатывали биологическое оружие. И знаете, почему? Потому что нас так запрограммировали. Наши жизни принадлежали им, а не нам. Его взгляд стал ещё тяжелее. — Но всё изменилось. Пауза. Он выдохнул, и на его лице появилась тень боли. — Я понял, куда это ведет. Мир, который они строили через нас, неизбежно должен был сгореть. Их жадность, их алчность — это был путь к уничтожению человечества. И я решил, что если кто-то должен был остановить их, то этим «кем-то» стану я. Его голос стал твёрже, обрёл оттенок стали. — Я взял на себя ответственность. В зале начался шёпот, но Хан не обращал внимания. Он шагнул вперёд, словно пытаясь сократить расстояние между собой и каждым, кто его слушал. — Мы организовали подрыв двух ядерных боеголовок внутри двух сверхдержав. США и России. Эти слова ударили по залу, как гром. Люди в первых рядах ахнули, кто-то вскочил, но Хан продолжал. — Это был акт, который должен был стать началом перемен. Символизм был очевиден: старый порядок должен был исчезнуть, чтобы мир смог родиться заново. Он поднял голову, словно взвешивая каждое своё следующее слово. — Это была война, которую нельзя было выиграть обычными средствами. Поэтому мы начали её по-другому. И знаете, что? Она дала свои плоды. Хан обвел зал взглядом, словно напоминая каждому, что они здесь благодаря ему. — Со временем мы захватили четверть планеты. Южная Азия, Центральная Африка, Ближний Восток и часть Южной Америки. Индия, Иран, Нигерия, Венесуэла, Пакистан, Сирия, Конго, Перу. Эти земли стали основой нового мира. Моего мира. Он улыбнулся, но в его улыбке было что-то ледяное. — Я стал не просто солдатом. Я стал лидером. Мы начали создавать новый порядок, в котором не было места коррумпированным правительствам и жадным корпорациям. Кто-то из зала выкрикнул: «И как же вас называли?» Хан слегка повернул голову, и в его глазах зажглось нечто, что было одновременно гордостью и горечью. — Имя, которое я взял, стало титулом. Символом нового мира. Меня называли Ханом Нуньеном Сингхом. Тишина снова накрыла зал, но теперь она была иной — напряжённой, густой, как грозовые облака. — Вы считаете меня тираном? Возможно, я был им. Но я был тираном с целью. И цель эта была благородной. Я хотел спасти человечество от самоуничтожения, даже если для этого мне пришлось стать тем, кого вы сейчас судите. Его слова повисли в воздухе, и никто не осмеливался их перебить. Хан сделал паузу, чтобы вдохнуть, но казалось, что воздух в зале сам застрял в напряжении. Его глаза, ледяные и всё же полные огня, обвели зал, будто он пытался проникнуть в души каждого присутствующего. Затем он резко выпрямился, а его голос, тихий, но наэлектризованный, разрезал гул напряжённой тишины. — А теперь, скажите мне, почему в вашей истории этот период — слепое пятно? Почему там ничего нет? Он шагнул вперёд, его наручники слегка звякнули, но это лишь добавило остроты его словам. — Почему? — его голос стал громче, сильнее. — Почему нет ни слова о том, как мы подняли экономику стран, которые вы обрекли на голод и разруху? Почему никто не помнит, как мы восстанавливали мир из пепла, созданного вашей алчностью и войнами? Он посмотрел прямо на судей, словно вызвал их на дуэль. — Почему никто не говорит о том, как мы улучшили медицину, как мы победили болезни, которые вы считали неизлечимыми? Где рассказы о наших научных достижениях, о технологиях, которые легли в основу того, чем вы пользуетесь сейчас? Он сделал паузу, давая времени своим словам проникнуть в головы слушателей. — Я скажу вам, почему. Потому что вы боитесь. Шёпот пронёсся по залу, но Хан продолжал, как будто сам воздух стал его оружием. — Вы боитесь правды. Боитесь признать, что те, кого вы называете тиранами и узурпаторами, сделали для человечества больше, чем все ваши так называемые «свободные правительства». Он наклонился вперёд, как хищник, загнанный, но готовый к последнему броску. — Мы дали миру порядок. Мы дали миру шанс. Да, нас потом свергли. Против нас восстали. Но кто? Хан выпрямился, его лицо было полно холодного презрения. — Олигархии. Корпорации. Те, кто не хотел делиться властью. Те, кто не мог смириться с тем, что их бесконечная жадность больше не будет управлять судьбами миллионов. Его голос снова стал мягким, но от этого ещё более страшным. — Они переписали историю. Они стерли всё, что мы сделали. Они оставили только одно имя — моё. Но не как спасителя, не как лидера, который пытался спасти человечество от самого себя. Нет. Они оставили имя, которое должно было внушать страх. Имя, которое вы шепчете как проклятие. Он сделал шаг назад, и тишина в зале стала почти оглушающей. — И теперь вы судите меня. Но прежде, чем вынести свой вердикт, спросите себя: что вы знаете о правде? Судья сдержал раздражённый вздох, опустив очки на край носа и бросив на Хана тяжёлый взгляд. — Всё это звучит драматично, мистер Сингх, но, пожалуй, хватит пафоса. Скажите лучше, как вы оказались здесь? Сейчас? В этом времени? Хан замолчал. Лицо его стало каменным, глаза устремились в пустоту, словно он на мгновение вновь оказался на своём корабле, застывшем во времени. Затем он посмотрел на судью, и его голос прозвучал низко и холодно, лишённый прежнего пыла. — После нашего изгнания, тех, кто остался в живых — девяносто три человека, — погрузили в криокапсулы. Мы летели на борту корабля «Ботани Бей» в глубокий космос. Наш путь не был выбором. Это было приговором. Они предпочли отправить нас умирать вдали от Земли, вместо того чтобы дать нам шанс. Он сделал паузу, словно давая возможность каждому представить безмолвное странствие через звёздное безмолвие. — Но пять лет назад... — его взгляд стал напряжённым, слова прозвучали, как удар. — Исследовательский корабль секции-31 нашёл нас. По залу прокатился нервный шёпот. Это слово, словно призрак, вызывало одновременно страх и подозрения. Кто-то из зрителей недовольно кашлянул, но никто не осмелился перебить. — Нас доставили на базу Звёздного флота у Юпитера, — продолжил Хан, теперь обращаясь скорее ко всем сразу, чем к одному судье. — И тогда адмирал Маркус принял решение. Его голос потяжелел, а тон стал полон горечи. — Он решил разбудить меня. Не для спасения. Не из сострадания. Он хотел использовать меня. Его слова стали тише, но от этого только страшнее. — Меня превратили в инструмент. Вооружённого монстра, который должен был исполнить его замысел. Хан стиснул кулаки, цепи наручников тихо звякнули, как жалобный отклик на его гнев. — Он хотел войны с клингонами. И я должен был дать ему оружие. Новое, разрушительное. Оружие, которое могло бы уничтожить целые цивилизации. Он посмотрел прямо в глаза судьям, словно бросая им вызов. — Но этого оказалось недостаточно. Они не просто использовали мой разум. Они вторглись в мою суть. Они изменили меня. Хан остановился, давая паузе повиснуть, словно тяжёлый груз на тонкой нити. — Они изменили мою внешность, чтобы я стал другим человеком. Мой голос, мой мозг, моя личность — всё это подверглось вмешательству. Меня превратили в Джона Харрисона, фиктивную личность, пустую оболочку, созданную для их целей. Его голос стал ледяным, в нём звучал нескрываемый гнев. — Я был всего лишь инструментом в руках человека, который хотел разжечь новый конфликт. Новый пожар, который уничтожил бы миллионы жизней, лишь бы укрепить его власть. Хан замолчал, позволив тяжёлым словам утонуть в напряжённой тишине зала. Судья сдвинул очки на переносице и внимательно посмотрел на Хана, в его взгляде читалась усталость и недоверие. — Вы осознаёте, что обвиняете погибшего адмирала Звёздного флота в крайне серьёзных преступлениях? Вы понимаете, какие последствия могут быть у ваших слов? Хан медленно поднял голову, его губы изогнулись в лёгкой, почти насмешливой улыбке. — Я лишь делаю то, о чём вы сами попросили, — он взглянул на судью, его голос прозвучал, как сталь. — Рассказываю правду. Если она вам не нравится, это не моя вина. Его взгляд скользнул по залу, как будто он проверял, кто ещё осмелится возразить. Но никто не прервал тишину, напряжение в зале только нарастало. — Да, поначалу я был дезориентирован. В мире Джона Харрисона я был чужим, — Хан сделал паузу, его голос стал ниже, но от этого не менее уверенным. — Ночью мне снились события и люди, которых не было в его жизни. Отрывки из прошлого, которое они пытались вычеркнуть. Но я сосредоточился на задачах, которые мне поставили. Его голос стал холодным, почти машинным. — Они хотели оружие — я дал им нечто большее. Я разработал новую модель двигателей, способных разогнать корабль до варп-10. И, что более важно, — двигатели, которые могли догонять противника даже в варпе. Он повернул голову в сторону Капитана Кирка, сидевшего в зале. — Вы можете это подтвердить, капитан? — спросил Хан с лёгким оттенком вызова. Кирк, нахмурившись, медленно кивнул, но промолчал. Шёпот прошёл по рядам, как едва слышный шорох приближающейся грозы. — Но это не всё, — продолжил Хан, снова обращаясь к залу. — Я внёс улучшения в технологии маскировки, создав систему, которая позволяла кораблю оставаться невидимым для сенсоров, даже при совершении активных манёвров. Его слова стали быстрее, как будто он теперь соревновался со временем. — Я разработал новое поколение торпед с самонаводящимися системами, которые могли бы уничтожать цели с минимальной погрешностью. Создал усовершенствованные щиты, способные выдерживать прямые попадания, которые раньше считались фатальными. Его голос на мгновение стал мягче, почти философским. — Я дал им будущее. Я дал им оружие, способное защищать их миры. Но, как всегда, в руках тех, кто не знает меры, мои творения стали орудиями разрушения. Он посмотрел на судью, затем снова на зал. — Так скажите мне, это я виноват в их использовании? Или те, кто посеял жадность и жажду власти в своём сердце? Тишина накрыла зал, словно туман, плотный и вязкий. Хан замер, его слова эхом отдавались в сознании каждого присутствующего. Хан выпрямился, его голос снова обрёл резкость и уверенность, а взгляд словно пронзал каждого присутствующего. — Но этого было мало для адмирала Маркуса, — начал он, медленно и чётко выговаривая каждое слово. — Всё, что я создал, все мои разработки, все технологии — этого ему было недостаточно. Он остановился, как будто вспоминая, а затем продолжил. — Он послал меня испытать новое оружие. Маленькое устройство, но последствия... — Хан замолчал на мгновение, его глаза вспыхнули гневом. — Последствия ужасающие. Эта бомба была способна уничтожить целые планеты. По залу прокатился шёпот, кто-то встал с места, но судья гневным взглядом заставил его снова сесть. — По приказу Маркуса я переместился на Праксис, одну из лун Кроноса. Это было идеальное место для испытания. Ничего, кроме гор, ледников и шахт. Но прежде чем я успел активировать устройство, клингоны меня заметили. Хан замолчал, вспоминая. Его лицо стало непроницаемым, но напряжение читалось в каждом жесте. — Я сделал то, что должен был. Я уничтожил их. Всех. Шок пронёсся по залу. Кто-то из судей хотел было вмешаться, но Хан уже продолжал, его голос наполнился неожиданной яростью. — И тогда... в тот момент... я вспомнил. Я понял. Его взгляд стал острым, его слова — холодными, как лёд. — Я понял, кто я. Моё имя — Хан. Он выдержал паузу, словно наслаждаясь мгновением осознания, которое должно было прийти к его слушателям. — Как иначе могло быть? Человек из двадцатого века вдруг оказался на другой планете, с оружием, которое не могло существовать в моём времени. Он чуть наклонился вперёд, голос стал тише, но от этого только угрожающим. — Я испытал шок. Боль. Ярость. Но больше всего — гнев. Его глаза загорелись, и, казалось, воздух в зале стал плотнее. — Гнев, что они осмелились использовать меня, как марионетку. Что они осмелились стереть мою память, мою суть, моё имя. Он замолчал, но лишь на миг. — Но я понимал, что открытая конфронтация с Маркусом ничего не даст. Это только ухудшит моё положение. А мне ещё предстояло выяснить, где находятся мои люди. Хан откинулся назад, скрестив руки на груди, его лицо выражало ледяное спокойствие, но взгляд продолжал гореть. — И я решил ждать. Терпеть. Выжидать момент. Хан замолчал, давая залу погрузиться в абсолютную тишину, прежде чем его голос, ровный и ледяной, вновь разорвал это молчание. — Да, я активировал бомбу. Да, Праксис перестал существовать. Но это был не глубинный взрыв в шахтах, как могли бы подумать. Это был взрыв, который уничтожил луну целиком. Слова прозвучали, как раскаты грома. В зале поднялся шёпот, похожий на шум далёкого прибоя. Хан, казалось, не замечал этого. — Когда я вернулся, я больше не мог сдерживать себя. Я попытался спровоцировать Маркуса. Я угрожал убить его, чтобы заставить выдать мне информацию. И он выдал. Он сделал паузу, его взгляд потемнел. — Он рассказал, где находятся мои люди. Но чтобы утвердить свою власть надо мной, чтобы показать, что я, даже со всеми своими способностями, ничто в его руках... Хан замер, на мгновение закрыв глаза, словно его слова давались с трудом. — Он подорвал на моих глазах двадцать одну капсулу. Его голос стал жёстче, словно от боли и гнева. — Двадцать одну невинную жизнь. Мужчин и женщин, которые прошли через те же ужасы, что и я. Которые не заслуживали этой участи. Хан оглядел зал, и его лицо исказилось смесью ярости и презрения. — И знаете, что я сделал? Его голос стал ледяным. — Я продолжил работать на Маркуса. Потому что знал: если я попытаюсь бороться прямо сейчас, он убьёт всех остальных. Шёпот в зале стал громче, кто-то выкрикнул что-то, но Хан продолжил, игнорируя шум. — Но мой гнев, моя ярость — они только росли. Он выпрямился, его фигура была подобна монументу. — Я разработал новые торпеды. Торпеды, способные обмануть любые сенсоры. И я поместил в них своих людей. Моих братьев и сестёр. Он сделал шаг вперёд, его глаза метали молнии. — Я хотел сбежать. Я хотел спасти их. Но Маркус... Его голос сорвался на шёпот, полный ненависти. — Маркус раскрыл мой план. Он забрал их у меня. Я считал, что все они погибли. Хан резко вдохнул, его лицо на мгновение стало суровым и жёстким. — Дальнейшие события вам известны, — закончил он холодно, бросив взгляд на судей. Тишина вновь охватила зал. Каждое его слово, как обжигающая рана, проникло в сознание присутствующих. Казалось, время замерло, не в силах двигаться дальше. Хан стоял в центре зала, словно памятник самому себе, окружённый нескончаемым морем глаз. Суждения, ненависть, страх — он видел это всё. Но больше всего он ощущал пустоту, нарастающую из глубин его сознания, как холодная вода, затопляющая пустую комнату. — Хватит, — его голос разрезал воздух, наполненный тяжёлой тишиной. Он больше не смотрел на судей, не всматривался в лица наблюдателей. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь пространство и время, как будто он видел перед собой что-то, недоступное остальным. — Пора заканчивать этот фарс. Он сделал паузу, глубоко вдохнув. Лёгкие наполнились воздухом, но этот вдох не приносил жизни, лишь усиливал тяжесть в груди. — Пусть вы сделаете со мной то, что планировали с самого начала. Посадите меня обратно в забвение, откуда достали. Его голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовался ледяной вызов. Не мольба, не смирение — вызов. Он смотрел на них так, будто они уже проиграли, даже если об этом ещё не знали. Мысли его были одновременно ясными и хаотичными, как молнии, сверкающие в беззвучной буре. Обречён? Конечно. Но разве это важно? Он вспомнил, как впервые открыл глаза в двадцатом веке, слабый, искалеченный, выброшенный в мир, который только и ждал, чтобы уничтожить его. И он выжил. Он снова и снова выживал, в каждом своём поражении находя силу для новой борьбы. Это всё, что осталось, не так ли? Тьма. Бездна. И тишина. Его воспоминания смешались в хаотичную мозаику: лица тех, кто погиб, их крики, их улыбки. Жгучая боль их потерь и глухой гнев, который всегда был с ним, как невидимый спутник. Но вместе с тем он чувствовал странный покой. Это был конец, и в этом конце была своя логика. Свой порядок. — Пусть всё будет так, как вы хотите, — добавил он с горькой усмешкой, отбрасывая последние сомнения. — Вы хотели правду — я дал вам её. Вы хотели справедливости — я стал её орудием. Теперь закончите это. Он отвернулся, не дожидаясь ответа, словно сам поставил точку в разговоре. На мгновение в зале воцарилась абсолютная тишина, но затем судья, чьё лицо побледнело, поднялся. — Суд вынужден объявить перерыв. Слова звучали глухо, словно сквозь толщу воды. Толпа зашевелилась, не в силах понять, что только что произошло. Хан остался стоять, его лицо окаменело, но внутри он ощущал одновременно разочарование и странное облегчение. Всё кончено. Всё уже давно было кончено. Когда охранники приблизились, чтобы вывести его, он не сопротивлялся. Только его взгляд, наполненный смесью презрения и усталости, ещё раз обвёл зал. Он искал — но что? Одобрение? Понимание? Возможно, ничего из этого. Его уже ничто не волновало.