"Неэтично кричать в общественных местах, да?" (с)

      – К вам посетители, Полина Сергеевна, — она едва наклоняется к селектору, голову поднять некогда от бумаг.       — Пусть войдут…       Полина представляет, как Максим, чертыхаясь, контрольно поправляет китель, брюки дома и уезжает в казарму в военный городок. Надо было, наверно, остаться дома, не ехать на работу… У них худой мир уже столько дней после той ссоры…       – Спасибо большое, Ан….Максим?..       – Понимаете, Полина Сергеевна, вы столько работаете, что присесть некогда… А диван, чтоб прилечь, поставить вам нельзя, — тихо усмехается он, прикусив губу. Подходит.       — А ты почему не в училище….       Она все еще не понимает его, а он смотрит, не отрываясь.       – Вы ответьте на звонок…       Кажется, ему на руку этот телефонный звонок деловых партнёров ее фирмы, она в трубку не может сказать «нет», он может тихо подниматься ртом от основания шеи к светлой кроне волос, губы никнут к ее, к основанию телефона прямо, пытаясь достать, перехватить разговор. Снимает с нее кардиган, ручка высвобождается из длинного рукава, спланировав ему почти между ног, и…              Все-таки она говорит «нет». Но руки на ее талии не сердятся.       – Ладно… Присядем, Полина Сергеевна… Я бы даже сказал «СИДЕТЬ!»…       Он отстраняется, проглотив смешинку, усаживая ее в кресло, исчезает под ее столом.       Макс…       Он точно все рассчитал. Его не видно будет никому от двери, пространство без ящиков у стола — только с ее стороны. Сдвигает тёмное дымчатое облачко трусиков. Оно почти невесомое, но она, стреноженная, двигаясь, помогает снять.       И без этого, просто со сдвинутыми когда он начал, было сладко по-особенному, но так совсем хорошо.       Полина пока избегала настоящих этих ощущений, но сейчас кажется, будто она рожает, выталкивает Макса прямо из себя, когда он оказывается ТАК глубоко. Горячо. Настойчиво. Господи…       Она пытается определить… Да. Руки, губы, язык. Ей никто так не делал, она не знает, как должно быть. Но хочется кончить с каждым движением. Только представь, а каково ему сейчас. Ее парфюмерная композиция — с шоколадом, и он понимает, она, кажется, последовала совету из старой книжки: капнуть каплю духов на каждый сгиб тела, каждую складочку, на каждое мягкое местечко…особенно…в общем, абсолютно во все такие уголки.       Впадины ее колен у него на плечах, он нашёл ритм…еще немного. Она мучительно понимает и даёт понять, что ей нужно гораздо больше времени. Он все поймёт, он всегда даёт перед тем, как взять.       Чуть меняется положение, ножки пятками слегка пришпоривают его, упираясь в спину. Он тихо рычит, давится страстным смехом, нажимает, где нужно, целует все. Наконец чувствует мягкий влажный пульс внизу, она не даёт убрать руку.       – Неприлично кричать в общественных местах… © — доносится до неё назидательно-задумчивый шепот.       Она улыбается только слегка, виновато, он, не скрываясь, облизывается, еле опираясь на подлокотник кресла.       – Как ты… ты же меня не видел утром почти… а если бы…       Полина носит на работу юбку-карандаш почти всегда. Звонок с работы — в воскресенье — выдернул их из спокойствия его увольнения, заставил ее одеваться в деловое, а он с усмешкой пошёл в душ. Он из «почти всегда» выудил «сегодня», вызнал, что она будет в этой широкой расклешенной длинной юбке, которая теперь валяется на полу, и вот… ему было так удобно…       — Ты думаешь, я не чувствую, что ты одела… я люблю тебя.       Как же хорошо стоит, когда она раздета только ниже талии, а. На ней блузка строгая, застегнута на все пуговицы, никаких бантиков, ленточек, которые ей так идут. Он видит насквозь. Груди под чёрным бюстье с тонкой полосочкой шелковых оборок, с ленточками наперекрест над чашечками, сам покупал, понятно, изумленно смотрел на это в отделе женского белья, когда удалось без неё зайти.       А дальше стеснительная полоска диафрагмы, животика, которая до сих пор втягивается при каждом его прикосновении.       Дальше ее косые мышцы, мягкие проталины по внутренней стороне бёдер, которые для него неумолимо сходятся в одну точку. И он смотрит. И она смущается. После примерно двухсот ночей вместе. Она все время боится чего-то. Раньше, сразу после его кадетства он просто просил ее саму его целовать, ласкать первой, и она смущалась, молчала, не приближалась и чувствовала, как юноша обижен, но не могла иначе…       Но теперь он больше понимает, не обижается. Она переживает, а на что он-то? Он-то не боится ничего и хочет это ей передать. Каждый день она просыпается, когда он на неё смотрит, он трогает и спрашивает, чего ей хочется. Делает эту прививку счастья, чтоб ей не убегать, не сжиматься, его тело не инородное, не отторгать его. Чтобы она привыкала, что это нежно…им можно это…и его… можно ей. Когда он уже весь онемел в ожидании, она так долго отворачивает лицо, несерьезно целует его, играет в кошки-мышки с его телом, касаясь смешно пушистой груди, пресса, но нигде не задерживается. И…       - Максим… Мне….Так чего-то захотелось…можно ты…       Макаров смотрит как-то строго, она еще не может перестроиться.       — ТОЛЬКО В ОТПУСКЕ, ПОЛИНА СЕРГЕЕВНА, ТОЛЬКО ПОСЛЕ РАБОЧЕГО ГОДА…- она смотрит минуту непонимающе, потом взрывается хохотом, но ненадолго. Пока он не усаживает на подоконник.       Когда он ей в чем отказывал-то? Подоконник заботливо застлан той самой широкой юбкой, чтоб ей было теплее, апрель еще холодный всё-таки. Макс окутывает ее собой, от них как пар валит, и пот спускается от этого пара уже после первых поцелуев, и собрать его полностью губами нереально, времени нет… да и не нужно.