Глава 5. Бремя наследие.

В благородном доме Блэков. Как только Селвины покинули дом, матушка тяжело вдохнула, будто ощутив внезапное облегчение.  — Регулус, прошу тебя, будь осторожен с Селвинами. Эти люди слишком коварны — никогда не знаешь, когда они нанесут удар в спину. Регулус кивнул. — Да, матушка, — ответил он с тихой решимостью. Вальбурга холодно кивнула, её лицо оставалось бесстрастным, как всегда, и она направилась к отцу с твёрдой решимостью.  Регулус же поднялся в свою комнату, желая укрыться от напряжённой атмосферы. Он взял книгу и попытался сосредоточиться на чтении, но страницы казались чужими, а слова теряли смысл. Его мысли возвращались к последним событиям, к ощущению надвигающейся угрозы, словно сама тишина вокруг шептала о приближении чего-то недоброго. Регулус понимал, что с каждым шагом в служении Тёмному Лорду он неизбежно приближается к черте, за которой лежат потери — тех, кто дорог ему, самого себя, своей свободы. Но эта мысль, хоть и угрожающе витала где-то в глубине его сознания, никак не могла прорваться сквозь завесу абсолютной преданности. Идеализация Лорда заслонила всё. Его мощь казалась несокрушимой, взгляды — логичными и праведными. Регулус видел в нём величие, которому можно только следовать. Вся идея предательства была ему отвратительна и почти немыслима, такое предательство стало бы ударом не только по Лорду, но и по собственным убеждениям. Сомнения? Нет, они никогда не зарождались. Его вера была слишком глубока, чтобы даже дать им шанс. Страх предательства, который испытывает Регулус по отношению к Тёмному Лорду, — это многослойный эмоциональный узел. В основе его страха лежит осознание безжалостной природы Лорда. Регулус знает, что малейший намёк на нелояльность будет восприниматься как смертельное преступление. Он видел, как Лорд обращается с теми, кто осмеливался его предать, и понимал, что такая участь станет не только физическим, но и моральным разрушением. Его страх не ограничивается только внешними последствиями. Предательство противоречило самому духу его веры, глубоко укоренившимся убеждениям, которые Лорд внедрил в его сознание. Для Регулуса отказаться от верности было равносильно утрате части самого себя. Эта мысль мучила его, как внутренний голос, который не давал покоя. Было ещё и ощущение парализующей неизбежности. Регулус знал, что пути назад нет. Лояльность Тёмному Лорду стала не просто выбором, а единственным возможным способом выживания в этом мире. Любая идея о предательстве сопровождалась вспышками панического ужаса: образ ярости Лорда, его беспощадного гнева, разрушений, которые неминуемо последуют. Это был страх тотального уничтожения — и физического, и духовного. Этот страх был не просто реакцией на угрозу извне, но и результатом того, как сама система власти Лорда держала своих последователей в плену. Вера, восхищение, преданность, смешанные с ужасом перед гневом, создавали для Регулуса ловушку, из которой, казалось, не было выхода. Это делало его приверженность абсолютной, но внутренне терзающей. Регулус начал думать о брате, и его мысли были тяжёлыми, словно пыльные, покрытые воспоминаниями старой книги. Сириус был для него чем-то вроде противоречивого зеркала. Его бунтарский дух, отказ следовать традициям и открытая неприязнь к Лорду были одновременно раздражающими и пробуждающими что-то неясное, глубоко внутри.  Он вспомнил те времена, когда они вместе бегали по огромным коридорам семейного дома, смеялись, ссорились, мирились. Но всё изменилось. Теперь их пути разошлись, и этот разрыв стал словно зияющая пропасть. Сириус презирал его выбор, его веру, его жизнь. А Регулус, хоть и пытался подавить эту мысль, иногда завидовал его свободе, завидовал его способности быть собой, даже если это означало сражаться со всем миром. Однако с каждым шагом на службе Тёмному Лорду, он чувствовал, как воспоминания о брате начинают тускнеть. Это была цена его преданности, которую он, казалось, готов был заплатить? Или он не мог позволить себе дольше думать об этом. Воспоминания с братом до сих пор преследовали Регулуса, как напоминание о том, каким братом был Сириус. Однажды, во время их магической дуэли, когда они тренировались в заклинаниях, он случайно вызвал несчастье. Сириус, уклоняясь от его заклинания, отпрыгнул в сторону, а Регулус неосторожно отступил назад, задел столик, и ваза, стоявшая на нём, рухнула на пол. Эта ваза была для матери больше, чем просто вещью. Она досталась ей после долгих усилий — символ власти и силы, которые она всегда стремилась утвердить в семье. В каждом её изысканном узоре и линии скрывалось напоминание о том, насколько тяжёлым был её путь. Когда она услышала звон разбитого фарфора, её шаги быстро приближались к гостиной, они звучали для Регулуса, как роковые удары. Когда она вошла, её взгляд впился в них, затем скользнул вниз — к осколкам.  — Кто это сделал? — прозвучал её голос, спокойный, но безжалостный.  Регулус опустил глаза, не в силах заговорить. Он ощутил, как его пальцы дрожат, а голос отказывается слушаться. Сириус посмотрел на него и, не колеблясь, вышел вперёд.  — Это я, — спокойно сказал он, встретившись взглядом с матерью.  Заклинание Cruciatus сорвалось с её губ почти мгновенно. Регулус стоял неподвижно, в ужасе глядя, как его старший брат терпит мучительную боль, но ни на мгновение не показывает слабости. Это воспоминание не оставляло его в покое, не позволяя забыть. Несомненно, Регулус всегда любил своего брата. Однако всё изменилось, когда Сириус поступил в Хогвартс и попал на Гриффиндор. Это стало шоком для всей семьи, но для Регулуса это казалось началом разрыва, который он не мог предотвратить. Для Вальбурги и Ориона это было предательством, равносильным удару в самое сердце семейной чести. Сириус стал символом несогласия, воплощением всего, что по их мнению, шло против традиций чистокровных магов. В доме на Гриммо всегда царила холодная, напряжённая атмосфера, но с этого момента она накалилась до предела. С каждым письмом из Хогвартса, где Сириус рассказывал о своих друзьях и с каждым его презрительным взглядом во время редких каникул, отношения становились всё хуже. Регулус часто размышлял о разрыве, который всё больше становился ощутимым между его чувствами и тем, что от него ожидала семья, испытывал чувство вины за эту любовь, ведь она шла вразрез с идеалами дома Блэков. Регулус хотел быть тем, кто сможет соединить два мира: сохранить расположение матери и отца, оставаясь верным их традициям, но при этом не теряя связи с братом.  Сначала он пытался понять брата. Регулус задавал себе вопросы: почему Сириус так упорно отвергает всё, что им было вложено? Но чем старше он становился, тем сильнее чувствовал давление семьи и необходимость оправдывать их ожидания. Он видел, как гнев родителей направлялся на Сириуса, и осознавая, что такого отношения он не выдержит, Регулус начал дистанцироваться от брата, выбирая путь, который был одобрен родителями. Каникулы превращались в поле битвы, где взгляды и выборы братьев сталкивались как противоположные полюса. Там, где раньше была братская связь, теперь осталась пропасть, заполненная обидами и разочарованием. Тем не менее, глубоко внутри Регулус продолжал любить брата, но эта любовь стала для него мучительным напоминанием о том, кем он сам никогда не сможет. Иногда он представлял, что между ним и Сириусом всё ещё есть шанс наладить отношения. Он надеялся, что сможет стать примером — показать брату, что уважение к семье и её традициям не означает утраты собственной личности. Но каждый раз, когда они сталкивались во время каникул, всё заканчивалось спорами. Регулус обнаруживал, что слова, которые он подбирал в мыслях, исчезали, как только он начинал говорить, и вместо этого звучали обвинения, продиктованные стремлением угодить матери.  Он также размышлял о том, каково это — быть на месте Сириуса, открыто бросая вызов традициям. Но эту мысль он гнал от себя, ведь это означало бы отказаться от той части его жизни, которая давала ему безопасность и чувство принадлежности. Регулус боялся представить себя вне одобрения семьи. Это одобрение для него стало чем-то вроде щита, защищающего от мира. Однако с каждым годом он всё больше чувствовал, как это напряжение отравляет его. Он пытался оправдывать себя, убеждая, что его лояльность к семье — это правильный путь. Но глубоко внутри жила горечь, он знал, что их братская связь разрушена, и он так и не нашёл способа её спасти. 

***

В поместье Селвинов. В центре гостиной семьи Селвинов, окружённой мрачной, старинной мебелью, находилась загадочная шкатулка о которой знали только родители Велинды и потомки, которые относились к семье Селвинов. Велинде они никогда не рассказывали о существовании шкатулки, считая её тайной, известной только старшему поколению семьи. Шкатулка была сделана из редкого чёрного дерева, привезённого с самого сердца необитаемых магических земель. Её поверхность была покрыта хитросплетённым узором, вырезанным вручную, древние руны, окружённые извивающимися серебряными линиями, будто живущими собственной жизнью. По краям шкатулку обрамляли платиновые вставки, а на её крышке был выгравирован герб семьи Селвинов — две змеи, переплетающиеся вокруг цветок — Асфодель, который является символом их силы и власти.  Замок шкатулки был не менее загадочен, его форма напоминала лапу Грифона, а каждый его коготь был украшен крошечным рубином. Шкатулка не просто хранила артефакт, который принадлежал семье, но была сама по себе магическим предметом. Как только матушка увидела шкатулку, её лицо окаменело, а рука, уверенно и быстро, потянулась к палочке. Одно заклинание — и шкатулка, искривившись в последний отблеск света, исчезла из поля зрения, будто её никогда и не было. Я почувствовала, как нарастает напряжение, и невольно вопросительно посмотрела на матушку.  — Матушка, что это за шкатулка? — мой голос прозвучал неожиданно тихо, хотя внутри меня бурлило любопытство. Она задержалась на мгновение, бросив на меня взгляд, полный одновременно строгого осуждения и некой неожиданной мягкости. — Ты не должна была узнать о ней, — сказала матушка, её голос был приглушённым, почти усталым, как будто он нес в себе тяжесть давно сокрытого секрета. — Ты узнала слишком рано.  — О чем ты? Я не понимаю, о чем ты говоришь, — мой голос дрогнул, я пыталась звучать уверенно, но растерянность проникла в мои слова. Сердце стучало быстрее. Её слова разрывали меня на части. Узнала слишком рано? Что это значило? Моё сердце сжалось, а пальцы машинально сжались в кулаки. Я сделала шаг вперёд, ощущая как страх уступает место раздражению.  — Матушка, я имею право знать! — воскликнула я, мой голос почти сорвался на выкрик.  Матушка замерла на мгновение, её взгляд остановился на том месте, где раньше была шкатулка. Её лицо стало необычно мрачным, и в её глазах блеснуло то, чего я раньше не видела — беспокойство, смешанное с холодной решимостью, как будто она хотела не просто скрыть шкатулку, но и закрыть дверь к тому, что уже нельзя было отнять. Она подняла взгляд, её лицо стало строгим, а голос — сухим, как звук ударившего осколка фарфора.  — Как только отец прибудет, мы тебе объясним. А сейчас направляйся к себе в комнату. — Я остановилась, чувствуя, как внутри меня загорается волна протеста, но её слова были настолько окончательными, что казались приказом, которому невозможно противостоять. Она отвернулась, а я осталась стоять в комнате с ощущением, будто мир подо мной пошатнулся. Шкатулка, её исчезновение, её холодный взгляд — всё это слилось в один непонятный узел, который ещё долго сжимал моё сердце. У себя в комнате Велинда сидела на старом деревянном стуле у окна, который когда-то служил частью рабочего стола, но давно утратил своё предназначение. Она обхватила руками края сиденья, чувствуя холод дерева под пальцами, словно пытаясь за него удержаться, чтобы не утонуть в водовороте своих мыслей. Картина произошедшего в гостиной ярко вспыхивала перед её глазами, как ожившее воспоминание, не давая ей покоя. Она снова и снова прокручивала в голове каждую деталь — звук грохота, строгий и тревожный взгляд матушки, резкие движения её руки, когда она нанесла заклятие, скрывающее шкатулку. Эти моменты не просто запомнились — они стали тенью, которая давила на её разум. Слова матушки: «Ты узнала слишком рано» — эхом звучали в её голове.  Почему я не должна была знать? Что такого в этой шкатулке? Устремив взгляд на свои стиснутые пальцы. Её руки начинали слегка дрожать, но она сжимала их ещё крепче, словно пытаясь найти в этом уверенность.  Шум в гостиной и образ разрушения не выходили из головы. Она вспоминала книги, разбросанные по полу, и разбитую вазу. Могла ли эта шкатулка быть причиной хаоса? Может быть, её защита нарушилась? Или кто-то пытался добраться до неё? Её мысли становились всё более тревожными. Она вспоминала, как мать избежала её взгляда, как строго и решительно та закрыла все вопросы. Велинда чувствовала смесь страха и раздражения. Почему они скрыли это от меня? Неужели я не заслуживаю знать то, что хранится в моём же доме?" Она встала со стула, резко отбросив его назад, и начала шагать по комнате, пытаясь подавить нарастающее чувство беспокойства. Её шаги отбивались от стен, как отголоски её собственных эмоций.   Время тянулось мучительно медленно, словно кто-то специально замедлил ход стрелок на часах. Велинда сидела на том же деревянном стуле у окна, но теперь её руки нервно теребили подол платья, а взгляд бессмысленно устремлялся вдаль, за пределы сада, скрытого в вечерней тени. Отец всё не возвращался, и каждое мгновение ожидания превращалось в маленькую пытку. Её мысли метались между страхом, гневом и неудержимым любопытством. Почему он так долго? Он наверняка знает то, что я не могу вытащить из матушки. Если бы он был здесь, я могла бы узнать всё. Но теперь ожидание становилось невыносимым.   Велинда чувствовала, что её любопытство съедает её изнутри. Она снова и снова представляла шкатулку, её странные руны и излучаемую магическую энергию, которую она почувствовала, даже не прикасаясь к ней. Они считают, что я ещё ребёнок? Неужели я не способна выдержать правду? Эти мысли терзали её, рождая ощущение несправедливости. Велинда начала вспоминать, что однажды слышала случайные обрывки фраз родителей о каком-то "артефакте". Тогда это не вызвало у неё интереса, но теперь она обратила внимание на странности тех разговоров. Возможно, это была именно шкатулка. Если это так, то почему тогда они что-то скрывали от меня? Она подошла к своему столу, взяла в руки перо, надеясь, что написание записей или заметок отвлечёт её мысли, но спустя несколько минут всё бросила. Её рука бессильно упала на стол, и она снова уставилась в окно. Спустя какое-то время тишину поместья нарушило приглушённое потрескивание магической энергии, обозначившее момент трансгрессии. Велинда, сидевшая на своём деревянном стуле, мгновенно насторожилась. Её сердце забилось быстрее, едва она поняла, что отец, наконец, прибыл. Всё ожидание, что казалось ей бесконечным, подошло к концу. Она мгновенно вскочила на ноги, напряжение в её теле перешло в порыв. Она торопливо направилась к двери своей комнаты, её шаги отдавались глухим эхом по старым деревянным доскам пола. Открыв дверь, она поспешила по коридору, затем начала спускаться по лестнице, стараясь быть быстрой, но при этом избегая любого неловкого движения. Её длинная юбка едва не запуталась в её ногах, и Велинда крепко ухватилась за кованые перила, чтобы сохранить равновесие.  Дыхание становилось всё более напряжённым, но она продолжала двигаться, её сердце стучало в унисон с каждым шагом. Когда она добралась до холла, её глаза сразу нашли отца. Гарольд стоял у камина в прихожей, встряхивая плащ. Его взгляд, уставший и сосредоточенный, обратился к дочери. Рядом с ним стояла матушка, собранная, как всегда. Её руки были сложены перед собой, а взгляд метался между Велиндой и мужем. Казалось, она готовилась к тому разговору, который с каждым мгновением становился всё неизбежнее. Гарольд молча снял свой тёмный плащ, стряхнув с него остаточные искры магической энергии. Одним быстрым движением он передал его Дегги, которая тут же поклонилась и поспешила отойти, свернув ткань с таким уважением, словно это была реликвия. Его взгляд, строгий и сосредоточенный, остановился на Велинде.  — Велинда, давай обсудим всё в моем кабинете. Корделия, милая, ты тоже идёшь, — сказал он ровным, но непреклонным голосом, который не оставлял места для возражений. Развернувшись, отец направился вглубь поместья, его уверенные шаги гулко отдавались по мраморному полу холла. Матушка, со свойственной ей грациозностью, пошла за ним, коротко посмотрев на меня через плечо, словно приглашая следовать без промедления. Я вздохнула, стараясь подавить волнение, и пошла за ними, каждый шаг тяжело отзывался в моей душе.  Когда мы достигли двери кабинета, Гарольд открыл её, жестом приглашая нас войти. Я вошла следом за матушкой ощущая, как кабинет словно обволакивает меня своей атмосферой тяжести и величия. Это было одно из самых мрачных и внушительных помещений в поместье, где каждая деталь кричала о древности и величии рода Селвинов. Тёмные стены кабинета были обшиты дубовыми панелями, отполированными до блеска, на которых висели старинные картины, изображающие величественных предков. Их строгие взгляды, казалось, следили за каждым движением, добавляя напряжения к обстановке. Потолок был высоким, с резными деревянными балками, что создавали ощущение камерности и скрытности. В центре кабинета стоял массивный дубовый стол с резными ножками, его поверхность была усыпана пергаментами, чернильницами и рукописями с аккуратным почерком отца. За столом возвышалось большое кресло с высоким спинкой, обтянутое тёмно-коричневой кожей. Вокруг него находились полки с книгами, которые вздымались до самого потолка. Книги некоторые из которых выглядели древними, с обветшалыми корешками, были расставлены в строгом порядке, словно составляли магический архив. На одной из стен висел массивный щит с гербом семьи Селвинов, украшенный переплетающимися змеями, что символизировали их мудрость и коварство. Под ним стоял тяжёлый сундук с металлическими накладками, который всегда оставался закрытым. Это был сундук, о содержимом которого ходили только слухи, даже среди членов семьи. Окно кабинета было заслонено тяжёлыми зелёными шторами с золотыми кистями, которые едва пропускали свет, делая комнату ещё более угрюмой. В воздухе стоял лёгкий аромат старого дерева, пыли и пергамента, смешанный с тонким запахом травяных зелий — возможно, откуда-то с задней части кабинета, где находился небольшой столик с набором пузырьков и склянок. Матушка заняла место у камина, сложив руки на груди, её взгляд был строгим и настороженным. Отец, не теряя времени, сел в кресло за столом, взглядом приглашая меня подойти ближе. Я села рядом с матушкой на старый, но всё ещё уютный диван, покрытый тканью глубокого винного оттенка. Подушечки чуть продавились под моим весом, и аромат трав, исходящий от вышитого пледа, окутал меня. Отец начал говорить медленно и весомо, словно каждое слово было не просто объяснением, а уроком, что должен остаться в её памяти навсегда. — Велинда, то, что ты видела, — это семейная реликвия, важная и ценная часть нашей истории, силы которой мы храним и передаём из поколения в поколение. Эта древняя шкатулка не только хранит артефакт, связанный с нашей семьёй, но сама по себе является магическим предметом, обладающим силой, способной защищаться от любого, кто попытается её вскрыть. Вокруг неё плетутся мощные заклинания, отражающие самые изощрённые чары. — Шкатулка лежала на столе перед Велиндой, испуская лёгкое свечение, которое словно дышало в такт её мысли. Дубовые стены кабинета поглощали мягкий свет. Велинда не могла отвести взгляда от тонких узоров на поверхности шкатулки, символов, казалось, меняли свой рисунок, если смотреть на них слишком долго. —Эта шкатулка — часть нашей истории, — продолжил отец, его голос стал почти шёпотом. Каждое слово резонировало в её сознании, словно отец вложил в неё часть своей мудрости, предупреждая и готовя её к тому, что однажды ей самой придётся принять решение, что может навсегда изменить её жизнь. — Мы с матушкой оберегали её, как воплощение могущества и скрытой опасности, не желая, чтобы ты узнала о её существовании раньше времени. Реликвия, хранившаяся в шкатулке, была не просто символом магической мощи, но и источником множества противоречивых легенд. Её истинное предназначение знали только Селвины, и даже они порой сомневалися в том, что полностью понимали её силу. Мне рассказывали, что реликвия могла даровать своему владельцу власть над сознанием других людей, открывать двери к запретным тайнам или усиливать магическую мощь до пределов, недоступных даже самым талантливым чародеям. Однако реликвия несла не только обещание силы, но и скрытую угрозу. Её использование требовало огромной жертвы — маг, решившийся активировать её, должен был отдать часть своей души, становясь навсегда связанным с её темной энергией. Эта жертва приводила к тому, что многие владельцы реликвии сходили с ума или становились марионетками её воли, утратив собственное «я». Селвины передавали шкатулку из поколения в поколение, считая её своего рода семейным проклятием. Она была защитой, но также и испытанием для тех, кто осмеливался владеть ею. Мы понимая риск, тщательно оберегали её, накладывая дополнительные заклинания защиты и держась вдали от её использования. Мы видели в ней символ силы семьи, но также и бремя, которое напоминало о цене власти. Слухи о шкатулке никогда не распространялись за пределы семьи, но были те, кто знал о её существовании. Среди магического сообщества ходили легенды, что реликвия могла изменить ход истории, если попадёт в нужные руки. Но никто не верил этим легендам, что сыграло нам на руку. Теперь ты понимаешь, почему мы не рассказывали тебе о ней? – Отец тяжело вздохнул, его взгляд был исполнен усталости, словно груз всех поколений семьи Селвинов лежал сейчас на его плечах. Он молча наблюдал за Велиндой, которая сидела перед ним, застыла, словно статуя. Шок от откровения пронзил её насквозь, и каждый вдох ощущался словно борьба с невидимой силой, угнетающей разум. Шкатулка, покоящаяся на столе, теперь казалась ей не просто предметом, но источником чего-то тёмного и необратимого, способного изменить всё, что она знала за один лишь миг. Её руки слабо дрожали, и она невольно прижала их к коленям, пытаясь обуздать внезапно нахлынувший страх. — Ты чувствуешь это, не так ли? — наконец заговорил отец, его голос был низким, спокойным, но с нотками тревоги. — Шкатулка не только хранят древние силы. Она заставляет задуматься о том, что значит быть частью этой семьи. С этим приходит не только сила, но и ответственность, и, иногда, жертва. — Эти слова глубоко запали в её душу. Велинда посмотрела на отца, её глаза отражали смесь страха и отчаянного желания понять, с чем ей предстоит столкнуться. Велинда заговорила тихо, но её голос дрожал, словно каждая произнесённая фраза вырывалась из глубины её души, наполненной смятением. Её глаза опустились вниз, избегая взгляда отца, но в каждом слове звучала искренность и раскаяние: – Отец,  я понимаю, почему вы мне не рассказывали о ней, — начала она, будто пыталась облечь своё осознание в слова, которые бы объяснили её чувства. — Прошу прощения за моё невежество, мне стыдно перед вами. —Её голос ломался на последних словах, но в нём всё равно звучала решимость. Велинда чувствовала, как горячая волна стыда подступает к щекам. Эти слова были не только извинением, но и обещанием — принять на себя груз семейной тайны с достоинством, которое от неё ожидали. Отец внимательно посмотрел на Велинду, его взгляд был проницательным, но в нём читались и усталость, и тепло. Тишина повисла между ними, и казалось, что стены кабинета слушали их разговор так же, как и они сами. Он тяжело вздохнул, его плечи чуть опустились, словно груз, что он носил годами, стал чуть легче от её слов. — Велинда, — начал он тихо, сдерживая эмоции, но его голос прозвучал мягко и тепло, — ты ни в чём не виновата. Вся эта тайна была предназначена, чтобы защитить тебя, пока ты не была готова принять её тяжесть. Нет места стыду — только понимание, которое ты сейчас показываешь, это и есть знак твоей зрелости. — Он встал с кресла, подошёл вперёд, почти инстинктивно коснувшись её руки, чтобы дать ей почувствовать поддержку. — Семейные реликвии и их история несут с собой ответственность, но это не должно быть причиной для вины или страха. Всё, что я хотел, — это дать тебе возможность узнать об этом, когда придёт время. И я горжусь тем, что ты готова принять эту правду. — Велинда отвела взгляд, чувствуя, как её щеки начинают гореть. Её голос звучал немного дрожащим, но искренним. — Спасибо, отец. Я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы оправдать ваше доверие. Матушка мягко улыбнулась, её глаза излучали тепло, но в них читалась и глубина, которой Велинда раньше не замечала. Её голос был спокойным, но решительным, как будто каждое слово несло не только просьбу, но и предостережение, которое нельзя было игнорировать. — Дорогая, ты уже делаешь то, что нужно, — начала она, немного наклоняясь к Велинде, так что их лица почти соприкоснулись. — Ты узнала об этой тайне, но прошу тебя — не рассказывай о шкатулке никому. Только будущему мужу, и то, если ты будешь уверена в нём. Договорились?– Её мягкий, почти укоряющий тон сопровождался лёгкой улыбкой — той самой, которая могла растопить лёд любого сердца, но в этот раз она была одновременно и предупреждающей. Велинда медленно кивнула. Её взгляд задержался на лице матери, такой родной и такой мудрой, словно она уже знала, через что придётся пройти дочери. Отец тяжело вздохнул, его взгляд был проницательным, но в нём читались тревога и горечь. — Велинда, ты должна научиться скрывать свои воспоминания от Тёмного Лорда, особенно те, что связаны с этой шкатулкой, — его голос был твёрдым, но в нём звучала боль. Велинда почувствовала, как её страх усиливается, словно комната сама становилась частью этой тревоги.  Шкатулка теперь была не просто предметом, а воплощением угрозы — чего-то непостижимо опасного. Она осознала, что её содержимое нужно Лорду, и если оно попадёт к нему, это приведёт к катастрофе. — Не переживай, Велинда, — продолжил отец, смягчив тон, — с завтрашнего дня я начну учить тебя, как скрывать свои воспоминания. Во время школьного обучения тебе придётся найти того, кто поможет, но это должен быть человек, которому ты доверяешь больше всех и который хорошо обучен. — Отец нахмурился, он понимал, сколько всего навалилось на плечи дочери. В шестнадцать лет она должна была радоваться жизни, переживать свои юношеские веселье, вместо этого её окружали ответственность и опасность, от которых нельзя убежать. Это терзало его душу.  — Хорошо, отец, — ответила Велинда, глубоко вздохнув, чтобы собраться с мыслями. — Я пойду к себе? — ей хотелось уйти подальше от этой тревоги, но она знала, что от судьбы не скрыться.  — Конечно, — вмешалась матушка, её голос был мягким. — Не забудь, что скоро ужин. И знай, что мы готовы на всё ради тебя. Если ты не готова нести эту ношу, мы можем изменить твои воспоминания, чтобы ты забыла об этом. — Велинда замерла, обдумывая её слова. Это предложение могло стать шансом забыть обо всём и просто жить. Но что, если это только усугубит ситуацию?  — Поймите меня правильно, — сказала она твёрдо, но с лёгкой дрожью в голосе. — Я бы хотела забыть об этом, но в любом случае этого не избежать. Я либо приму эту ношу сейчас, либо потом — это ничего не изменит. Пусть всё останется так, как есть. Но я благодарна вам. — Слабо улыбнувшись родителям, Велинда встала с дивана и направилась к двери. Обернувшись, она добавила:  — Не переживайте, со мной всё будет хорошо. Прошу, не обесценивайте свои жизни ради меня. Встретимся на ужине. — Закрыв дверь, Велинда почувствовала, как её ноги дрожат, и еле дошла до комнаты, где рухнула на кровать. Тишина её комнаты была контрастом ко всему, что она пережила, но тревога продолжала висеть в воздухе, не отпуская её мысли.  Гарольд с силой стукнул ладонью по столу, выражая своё внутреннее напряжение. Его голос был наполнен гневом, но не из-за кого-то, а из-за бессилия перед сложившейся ситуацией.  — Чёртова шкатулка, — произнёс он, а затем тяжело выдохнул, словно пытаясь освободиться от накопленных эмоций. Корделия мягко подошла к своему мужу, её движение было наполнено заботой. Она обняла его со спины, чтобы напомнить о своём присутствии и поддержке. Её голос прозвучал тепло и ободряюще:  — Успокойся, дорогой, она сильная. Я уверена в ней и в её силах. Мы учили её с детства, не сомневайся в ней. —Гарольд, услышав её слова, улыбнулся с лёгким оттенком грусти. В этой улыбке читалась усталость, но также и благодарность за её уверенность.  — Я не сомневаюсь в ней, она всё же наша дочь, потомок Селвинов, — сказал он, его голос стал мягче, но беспокойство всё ещё звучало в каждом слове. — Но я обеспокоен тем, что сейчас происходит. — Он сделал паузу и посмотрел на Корделию с нежностью, вспоминая их общее прошлое. — Помнишь, что мы пообещали друг другу, когда узнали о шкатулке? — Её лицо озарилось лёгкой улыбкой, но в глазах мелькнула искра воспоминаний.  — Помню, — ответила она уверенно. — Если наш будущий ребёнок узнает о ней раньше положенного времени, мы положим все силы на то, чтобы защитить его. — Гарольд кивнул, соглашаясь, но его взгляд стал более серьёзным.  — Да, но ты забыла ещё кое-что. —Корделия вопросительно посмотрела на него, удивлённая его словами.  — О чём же? — спросила она с лёгким беспокойством. — Его голос стал низким и задумчивым. — Помнишь, когда Велинде было четыре? Мы дали второе обещание, что будем готовы отдать свои жизни, чтобы она могла продолжить охранять эту реликвию. — Его слова повисли в воздухе, словно набирая вес. Гарольд поднялся со стула, и Корделия, отойдя от него, молча встретила его взгляд. На её лице отразилось принятие ситуации — она была готова к любой жертве ради дочери. В её глазах читалась грусть, но также и твёрдость.  — Я помню об этом, и буду помнить, дорогой, — сказала она мягко. — Нашей малышке ничего не будет угрожать, пока мы живы. — Её грустная улыбка добавила тепла в этот момент, несмотря на его мрачное содержание, и напомнила о силе их семейной связи. Гарольд подошёл к Корделии, его шаги были медленные, будто он обдумывал каждое движение. Его взгляд мягко скользнул по её лицу, и он протянул руку, беря её ладонь в свою. Она почувствовала тепло, исходящее от его пальцев, и ответила тем же, нежно сжимая его руку. — Мы всегда будем рядом с ней, — тихо сказал Гарольд, его голос был полон уверенности и любви, как будто эти слова сами по себе могли стать щитом для их дочери. Он внимательно смотрел в глаза своей жене, их общая решимость была сейчас чем-то осязаемым. Корделия, не отпуская его руки, сделала шаг ближе, её взгляд был наполнен заботой. — Гарольд, она сильная. Я вижу её силу каждый день. Помни, она часть нас обоих, и в ней есть наше сердце, наша сила, наша мудрость. — Гарольд на мгновение улыбнулся, и его усталая улыбка стала немного светлее, отражая тепло её слов. Он притянул её к себе, их объятие было тихим, но таким многозначительным — как будто через него они передавали друг другу уверенность в будущем. После долгой паузы он снова заговорил, его голос стал мягче: — Корделия, наша дочь — свет в этом мире, и мы сделаем всё, чтобы защитить её. Но я надеюсь, что она никогда не потеряет веру в себя. Мы можем быть её опорой, но в конечном счёте, это её выбор — принять эту ношу. Я горжусь ей, несмотря на то, как тяжело ей сейчас. — Корделия подняла руку и осторожно коснулась его лица, как будто хотела стереть с него часть того груза, который он носил. — Я знаю, дорогой. И я горжусь тобой. Ты лучший отец для неё, она это знает, даже если сейчас ей тяжело. — Объятие стало крепче, как обещание, что они вместе справятся с любыми трудностями, как семья. Тепло этого момента было не просто утешением, но и символом их единства, которое невозможно разрушить.