3. Диагноз: Монтифер

Холодный свет люминесцентных ламп полицейского участка в Хэмпшире резал глаза. Катерина шла между родителями, ее пальцы бессознательно впивались в мамину куртку. Участок встретил их дешевым линолеумом, выцветшим до грязно-серого, бледно-голубыми стенами, покрытыми пятнами неизвестного происхождения, и потолком, с которого клочьями свисала облупившаяся штукатурка, как старая кожа. Воздух пах пылью, дешевым кофе и отчаянием. Железные скамьи для ожидания, прикрученные к полу, пустовали. За стеклянной перегородкой поста дежурного сонный сержант что-то невнятно бормотал в телефон. — Здравствуйте. — Детектив Чарльстон материализовался перед ними, как мрачный призрак. Его костюм был безупречен, но глаза — плоские, выцветшие, как старые пуговицы. — Мне искренне жаль, что вам пришлось лететь в Хэмпшир при таких… обстоятельствах. — Его взгляд скользнул по лицам Грейсов, оценивая степень их разрушения. — Давайте побыстрее покончим с этим, детектив. — Голос отца, Мэттью Грейса, был тугим, как натянутая струна, готовящаяся лопнуть. Он положил руку на плечо Катерины, пытаясь отвести ее к скамейкам. — Милая, подожди нас здесь? — Нет. — Катерина выпрямилась, отстраняясь от его прикосновения. Ее голос прозвучал громче, чем она ожидала, эхом отозвавшись в пустом холле. — Я иду с вами. Мать, Трули, открыла было рот, чтобы возразить, но, встретив взгляд дочери — твердый, неумолимый, как скала, — лишь сжала губы и молча кивнула. Они двинулись за Чарльстоном по длинному, безликому коридору, их шаги гулко отдавались в гробовой тишине. Стальная дверь с надписью «Морг» открылась с глухим стоном. Волна ледяного, химически-стерильного воздуха ударила в лицо, заставив Катерину вздрогнуть. Кожа мгновенно покрылась мурашками, дыхание сперлось. Здесь пахло смертью, замаскированной под хлорку и формалин. Синий свет безжалостно выхватывал плитку пола, металлические столы и шкафы-холодильники с рядами зловещих ручек. — Найджел, покажи им. — Голос Чарльстона прозвучал отстраненно. Патологоанатом, тучный мужчина в запачканном халате, молча подошел к одному из столов. На нем, под простыней, угадывались очертания человеческого тела. Слишком маленького. Слишком неподвижного. Найджел взял край белой ткани. Мать Катерины втянула воздух со свистящим звуком. Простыня сползла вниз, обнажая торс до пояса. Трули Грейс вскрикнула — короткий, сдавленный звук, как у раненого зверька. Она отшатнулась, вцепившись пальцами в рукав куртки мужа, ее лицо стало цвета пепла. Мэттью Грейс молча накрыл ее дрожащую руку своей ладонью. Его собственное лицо было каменной маской, но Катерина увидела, как дрогнула его челюсть, как побелели костяшки пальцев. — Мой мальчик… — прошептал он, и в этих двух словах сконцентрировалась вся боль мира. Катерина заставила себя смотреть. На тело. На это. Обугленные, почерневшие останки, лишь отдаленно напоминающие человеческую форму. Кожа, превратившаяся в потрескавшийся уголь. Где лицо? Где ее брат? Она искала глазами хоть что-то знакомое, хоть клочок неповрежденой кожи, хоть изгиб брови… «Как они узнали? Как они могли узнать в этом… этом… Алека?» Ее взгляд скользнул туда, где должны были быть глаза. Глубокие, черные впадины. Пустота. И вдруг… голова на столе медленно, с жутким, хрустяще-хлюпающим звуком, повернулась в ее сторону. Обугленные челюсти разомкнулись. Из черной пустоты глазниц проступили знакомые, карие глаза Алека, полные невыразимой муки и мольбы. Они смотрели на нее. Неповрежденная, неестественно живая рука вырвалась из-под простыни, обхватив ее запястье ледяной, мертвой хваткой, невероятно сильной. Она почувствовала запах гари и тления. — Катерина… — проскрежетал голос, знакомый до боли и чуждый до ужаса. — Помоги мне.

***

Катерина рванулась вверх с глухим стоном, как утопающая, выброшенная на берег. Воздух рвался в легкие обжигающими глотками. Ладонь судорожно сжала ткань рубашки над бешено колотящимся сердцем. «Нет. Не здесь. Не сейчас.» Глаза метнулись по сторонам, выхватывая знакомые очертания комнаты в слабом свете ночника: тумбочка, плакат Поппи, сама Поппи… Мирно посапывающая в своей кровати, укрытая до подбородка розовым одеялом. Обыденность ударила с облегчающей силой. «Кошмар. Всего лишь кошмар. Отголосок морга.» Дрожащей рукой она нащупала телефон. Холодный экран ослепил: 3:07. До звонка будильника — вечность. Тело все еще дрожало мелкой дрожью, кожа покрыта липким потом. Сон бежал от нее, как тень от фонаря. Тишина комнаты давила. Катерина бесшумно спустила ноги с кровати, босые ступни коснулись прохладного пола. Призрачное прикосновение ледяных пальцев все еще жгло запястье. Нужно было двигаться. Дышать. Сбежать. Она подошла к шкафу напротив кровати Поппи, тенью скользя в полумраке. Дверца открылась с тихим скрипом. Рука сама нашла старый спортивный костюм — мягкий, пахнущий домом, якорем в этом море кошмаров. Одевалась быстро, механически, движения отточенные тихими ночными побегами от страха. Последний взгляд на Поппи — безмятежное лицо, пухлая щека, прижатая к подушке. Острая, горькая зависть кокутанула сердце. Как просто быть Поппи. Как просто спать. Без прошлого, впившегося в глотку. Без брата, зовущего из могилы. Она приоткрыла дверь, стараясь не задеть сумку на ручке, и выскользнула в темный, безмолвный коридор общежития. Холодный воздух обнял кожу, обещая очищение. Или новую ловушку. Тишина в коридоре общежития была не просто отсутствием звука — это была плотная, давящая материя, усиливающая гул собственной крови в ушах Катерины. Она двинулась к лестнице, мечтая о холодном металле перил под рукой, о твердости ступеней под ногами — хоть о чем-то реальном, что могло бы пригвоздить ее к настоящему, оторвать от липкого кошмара. Но на последней ступени лестничного пролета, кутаясь в тени, сидела фигурка. Меллиса Фулер. Девушка со второго курса, живущая через стенку. Она была воплощением невидимости: бледная, как лунный свет на могильной плите, с тонкой кожей, сквозь которую проступали синие прожилки вен. Глубоко посаженные глаза, огромные за стеклами очков с квадратной черной оправой, были обрамлены синяками, такими темными, что казались свежими кровоподтеками. Песочные волосы, тусклые и безжизненные, были стянуты в жидкий хвостик. Даже сейчас, посреди ночи, на ней был тот же серый кардиган крупной вязки — броня против мира, которая выглядела слишком тяжелой для ее хрупких плеч. Она сидела, съежившись, словно стараясь занять как можно меньше места. — Не спится? — Голос Катерины, тихий, но все равно гулкий в этой гробовой тишине, заставил Меллису вздрогнуть. Она подскочила, как загнанный зверек, ее очки блеснули в полумраке. Катерина опустилась рядом на холодный камень ступени, сохраняя дистанцию. — Д-да, — прошептала Меллиса, утыкаясь взглядом в свои колени. Голосок был тонким, как паутина, готовая порваться. — Мне тоже, — Катерина сжала руки между коленями, пытаясь согреть ледяные пальцы, все еще чувствуя призрачную хватку Алека. — Если не секрет… почему? — Она не ожидала откровенности. — Кошмары, — выдохнула Меллиса. Катерина хмыкнула беззвучно — ирония судьбы. Но ответ девушки поверг ее в оцепенение: — Уже который день… снится, что на меня пикирует огромный орел. Когти… клюв… Он… он хочет выклевать глаза. — Меллиса сглотнула, ее худенькое тело сжалось еще сильнее. — Ужасный сон. — Орел? — Катерина почувствовала ледяной укол по спине. — Странный выбор хищника, — проговорила она осторожно. — А мне… снятся перевернутые воспоминания. В худшем их изводе. — Мне… мне уже невмоготу, — голос Меллисы дрожал, как лист на ветру. Катерина пригляделась: девушка тряслась не от холода. Это была мелкая, неконтролируемая дрожь чистого, животного страха, сковывавшего ее с головы до ног. — Последнюю неделю… я просто боюсь закрыть глаза. Боюсь темноты. Боюсь… его. — Не пробовала снотворное? Что-нибудь легкое? — спросила Катерина, хотя уже догадывалась о ответе. — Не помогает, — прошептала Меллиса, отчаянно качая головой. — То, что удалось достать… как будто воду пила. Сон не приходит, только… пустота и ожидание. Ожидание, что он прилетит снова. — Она вдруг резко повернулась к Катерине. Движение было таким неожиданным, таким порывистым, что Катерина инстинктивно отпрянула. Глаза Меллисы за стеклами очков были огромными, полными слез и немой мольбы. — Можешь… пожалуйста… взять меня за руку? — Она протянула тонкую, почти прозрачную руку. — Мама… мама так делала, когда мне было страшно в детстве. Кажется… это единственное, что может хоть немного помочь. Катерина замерла. Это было странно. Неловко. Они были едва знакомы. Но в глазах Меллисы читалось такое отчаяние, такая беззащитность, что отказать было равносильно удару. — Конечно, — сказала она тихо, протягивая свою руку. Пальцы Меллисы вцепились в нее с неожиданной силой — горящие. — Боже! — Катерина ахнула. — Да ты вся горишь! Как факел! — П-правда? — Меллиса удивленно посмотрела на свою руку, как будто видя ее впервые. — А я… я не замечала. Просто трясло. — Тебя срочно в медкорпус нужно, — решительно заявила Катерина, поднимаясь. Лихорадочный жар, дрожь, кошмары, страх темноты — это было больше, чем просто переутомление. Меллиса выглядела так, будто ее выжали досуха, а потом бросили на мороз. Хрупкая, как хрустальная ваза с трещинами. Меллиса кивнула, слабо и покорно. Катерина обхватила хрупкие плечи девушки, ощущая под пальцами жар, пылавший сквозь грубую шерсть кардигана, и кости, хрупкие, как птичьи. Поднять ее было пугающе легко — словно поднимала пустое платье, набитое горячими углями. Они двинулись к узкому, глухому переходу, соединявшему общежитие с медицинским корпусом — туннелю между двумя зданиями. Этот коридор был чужеродным в готическом убранстве Монтифера: длинный, безликий, с выцветшими бледно-зелеными стенами цвета тошноты и мертвенной бледности. Над ними горели безжалостно яркие люминесцентные лампы, чей неестественный белый свет выхватывал каждую трещинку в штукатурке, каждую пылинку, и заставлял Меллису съежиться, зажмурившись. Она выглядела под этим светом призраком — полупрозрачной, с синеватыми прожилками на висках, с темными впадинами вместо глаз за стеклами очков. Катерина тоже поморщилась; свет резал глаза, превращая ночной поход в сюрреалистичный кошмар. Шаги их глухо отдавались в казенной тишине. И вдруг, сквозь тяжелое дыхание Меллисы, прозвучал ее голос, тихий, но отчетливый, как шипение змеи в этой стерильной пустоте: — Я видела… ты разговаривала с Карлосом Бланко. Катерина вздрогнула, оторванная от мыслей о лихорадочном жаре под своей рукой. — Да, — ответила она осторожно. — Он… подсел ко мне за завтрак. Неделю назад. — «Навязал свое общество», — добавила она про себя. Меллиса качнула головой, слабо, но с неожиданной интенсивностью. Ее пальцы вцепились в рукав Катерины. — Многие… многие говорят, что с ним… лучше не связываться. — Она сделала паузу, собираясь с силами. Катерина почувствовала, как дрожь в теле девушки усилилась. — Он же из «Пум». И он… — ее голос понизился до шепота, полного суеверного ужаса, — у него там власть. Большая. Жители дома… они его слушаюТ. Катерина остановилась, повернувшись к Меллисе. Под безжалостным светом лицо девушки было маской страдания, но в ее глазах, огромных за стеклами, горел искренний, почти вселенский страх. — Авторитет… — начала Катерина, стараясь звучать рассудительно, хотя ее собственное сердце учащенно забилось, — …не всегда означает что-то плохое, правда? — Ее голос, слишком громкий в этой гробовой тишине, эхом отразился от зеленых стен. Меллиса слабо улыбнулась, печально и безнадежно. — Да, конечно, — прошептала она. Но в ее тоне не было согласия. Было предупреждение. — Но слухи… о доме «Пум»… — Она снова сделала паузу, ее взгляд метнулся к концу коридора, к тяжелым дверям медкорпуса, словно боясь, что их услышат даже здесь. — …ходят очень разные. И очень… странные. — Это были ее последние слова перед тем, как они достигли дверей. Последний шепот предостережения, повисший в мертвенном воздухе коридора, пахнущем антисептиком и страхом. Катерина толкнула тяжелую дверь медкорпуса. Она подалась с глухим стоном, выпуская волну еще более едкого запаха антисептика, смешанного с чем-то сладковато-приторным — запахом болезни. Катерина жестом пропустила Меллису вперед; та шаркнула ногами, едва передвигая их, словно плетясь на эшафот. — Есть кто-нибудь? — Голос Катерины гулко отдался в безликом пространстве приемной. Белые стены, линолеум пола, холодный металл стульев — все кричало о беспощадной функциональности. Тишина в ответ была гнетущей. Тень метнулась из соседнего проема. — Что-то случилось? — Женщина в безупречно накрахмаленном голубом халате возникла перед ними, как страж преисподней. Ее глаза — холодные, цвета промерзшей земли — пронзили девушек оценивающим взглядом, сканируя их с ног до головы, задерживаясь на осунувшемся лице Меллисы, на ее вцепившихся в рукав Катерины пальцах. — Почему не спите? Три часа ночи. — Голос был ровным, без эмоций, но каждый звук бил, как хлыст. Катерина почувствовала, как под этим взглядом съеживается. — Она… она вся горит! — выпалила она, защищая Меллису своим телом. — И не спит, кошмары… Я подумала… здесь ей помогут. — Последние слова прозвучали почти как оправдание. Медсестра не ответила сразу. Ее взгляд, острый как скальпель, изучал Меллису: лихорадочный блеск глаз за очками, тремор рук, неестественно яркий румянец на щеках, контрастирующий с мертвенной бледностью лба. — Хорошо, — наконец произнесла она, и это слово прозвучало как приговор. — Пошли. — Она кивнула Меллисе. — Посмотрим, что с тобой. — медсестра протянула руку, не для поддержки, а как указание следовать. Меллиса, словно во сне, отпустила рукав Катерины и инстинктивно вцепилась в рукав медсестры, ища хоть какой-то опоры в пространстве. Ее движения были медленными, скованными страхом и слабостью. — Выздоравливай, Меллиса, — бросила ей вдогонку Катерина, чувствуя внезапный укол вины за то, что оставляет ее одну в этом белом аду. Меллиса обернулась на полшага. Ее губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. Это было жалкое, хрупкое движение, полное благодарности и безысходности. Уголки губ лишь чуть приподнялись, как крылья раненой птицы. — А ты, — голос медсестры Петров прозвучал резко, не оборачиваясь, пока она уже вела Меллису вглубь корпуса, к ярко освещенным процедурным, — отправляйся спать. — Они свернули за угол, и тени поглотили хрупкую фигурку Меллисы в сером кардигане, будто она никогда и не существовала. Катерина осталась стоять одна в ослепительно-белом, безмолвном холле, под безжалостными лампами, с предупреждением о «Пумах» и видением последней, жалкой улыбки Меллисы, жгущей память сильнее, чем жар ее руки.

***

Солнце октября, обманчиво теплое, золотило листву кампуса, превращая прогулку с Чэдом и Поппи в кадр из ностальгического фильма. Катерина шла между ними, заливаясь смехом, пока они снова спорили — на этот раз о достоинствах соленых против барбекю-чипсов. Их препирательства были ритуалом, музыкой нормальности, которая временно заглушала шепот тревог в ее душе. — Прекращайте, — Катерина, наконец, опустилась на холодную металлическую скамейку возле готического фасада общежития «Змей», отгородившись от спора сумкой. Она куталась в куртку, несмотря на солнце — внутренний холод, принесенный кошмарами и предчувствиями, не отступал. Улыбка все еще играла на ее губах: — Когда-нибудь вы смиритесь, что разные мнения — это нормально? Просто примите это. Живите с этим. — Да, но… — Поппи завелась снова, ее голос зазвенел, как разбитое стекло, но вдруг резко оборвался. Ее глаза, широко распахнутые, уставились куда-то за спину Катерины. Чэд тоже замолчал. Его обычно открытое, веселое лицо окаменело, брови сдвинулись в тяжелую, настороженную складку. Его взгляд, острый и холодный, уперся в одну точку. — Привет. Голос прозвучал слишком близко, слишком гладко. Джереми Мейсон опустился на скамейку рядом с Катериной, как тень, внезапно обретающая плоть. Он обаятельно улыбался, но его глаза — темные, нечитаемые — медленно скользили по троице, как сканер, оценивая, вычисляя. Задержался на Поппи, заставив ее невольно сглотнуть. — Мы не знакомы. Джереми. — Он протянул руку через Катерину, нарушая ее личное пространство. — П-Поппи, — брюнетка запинаясь, словно наступая на минное поле, протянула руку. Их пальцы соприкоснулись на секунду — его прикосновение было сухим, прохладным. Она одернула руку, как от удара током, и сунула ее под стол, сжимая в кулак. Лицо горело. — Как поживаете, друзья? — Джереми облокотился на стол, повернувшись к Чэду и Катерине. Его поза была развязной, но в ней чувствовалась стальная пружина напряжения. Улыбка не дотягивала до глаз. — О, мы снова друзья, — парировал Чэд, его голос звучал плоским, как доска. Он демонстративно отвернулся, уставившись на группу студентов, сидящих на промерзшей земле вдалеке. Катерина мысленно кивнула. Ее собственная усмешка застыла на губах. — Были причины, Чэд, — улыбка Джереми испарилась, словно ее и не было. В его глазах, обращенных на рыжего, мелькнуло что-то быстрое и опасное — вспышка старой обиды, смешанной с новой, ледяной злобой. Поппи, сидевшая напротив, видела это отчетливо и невольно отодвинулась. — Зато сейчас, — Джереми снова заставил свой голос звучать легко, но в нем уже не было тепла, — я весь в вашем распоряжении. Восполню упущенное. — Ну, не весь, Джер. Оставь что-то и для нас. — Новый голос, медленный, как стекающий мед, и острый, как бритва, разрезал воздух. К столу подошла Руби. Катерина видела ее раньше — тень рядом с Джереми, всегда безупречная, всегда наблюдающая. Девушка обнажила безупречно белые зубы в улыбке, лишенной всякого дружелюбия. Она встала рядом с Джереми, ее рука легла ему на плечо — не нежно, а как знак владения. У нее было каре цвета воронова крыла, идеально ровное, острое, как лезвие гильотины, ни один волосок не выбивался. Катерина почувствовала укол иррациональной зависти к этой безупречности, которая казалась нечеловеческой. — Руби Монтгомери, — представилась девушка, ее карие узкие глаза, холодные и оценивающие, медленно прошлись по каждому из них, останавливаясь на Катерине чуть дольше. — Подруга Джереми. — Ударение на слове «подруга» звучало как предупреждение: «Не лезь». Воздух вокруг стола стал густым, как сироп, и ледяным, как дыхание могилы. Солнечный свет вдруг перестал греть. Слишком отполировано. Слишком… мертвенно. Троица механически представилась. Поппи ловила себя на мысли: «Неужели я одна чувствую, как хочется провалиться?» Но брошенный взгляд на Катерину дал ответ. Улыбка подруги была вырезана ножом на лице — натянутая, неестественная, до боли в скулах. Глаза же оставались холодными, как озера в ноябре. — Как тебе Монтифер, Катерина? — Джереми переключился с Руби, словно щелкнул выключателем. Его внимание вернулось к друзьям детства, но взгляд скользил по поверхности, не задерживаясь. Руби стояла рядом, ее рука все так же лежала на его плече — метка собственности. — Нормально, — ответила Катерина, поворачиваясь к ним. Только теперь она заметила: они оба были одеты слишком легко для октябрьского дня. Джереми — в тонкий свитер, Руби — в шелковую блузку и наспех накинутую кофту. Ни тени мурашек, ни легкой дрожи. Как будто холод их не касался. От этой мысли Катерину пробрал внутренний озноб, словно от них самих веяло морозом пустоты. Что-то в них было одинаково отталкивающе синхронное? Искусственность улыбок? Она так и не смогла определить. — Пойдем в комнату, — сказала она резко, вставая. — Уже довольно холодно. Ребят? Чэд и Поппи вскочили, как по команде, с облегчением на лицах. Скамейка внезапно стала местом пытки. — Подожди! — Джереми оторвался от Руби и догнал Катерину за два шага. Его рука схватила ее за локоть — хватка крепкая, почти болезненная. Катерина замерла, почувствовав, как Чэд напрягся рядом. — Давай как-нибудь… встретимся втроем. — Голос Джереми звучал нарочито легко, но в нем дрожала подспудная нотка отчаяния. — Попробуем… как раньше. Вспомним старые времена. Катерина медленно обернулась. Ее взгляд встретился с нахмуренным лицом Чэда — он слышал. — Джереми, — ее голос был тихим, но стальным. — Ты не хуже меня знаешь Чэда. Знаешь, что он помнит. — Она имела в виду не просто детскую ссору. Имела в виду предательство. Отдаление. Путь в «Пумы». Джереми не смутился. Его глаза, темные и настойчивые, впились в Катерину, умоляя, давя. — Ладно, — Катерина выдохнула, чувствуя усталость от этого спектакля. — Я попробую. Но мы выросли, Джер. Как раньше… — она горько усмехнулась, — …уже не будет. Ты же сам это понимаешь. Где-то глубоко. — Но у вас же с Чэдом выходит! — Джереми вырвалось, и в этом возгласе прозвучала вся его боль, вся ярость от того, что его вычеркнули из их мира. В душе он взвыл от отчаяния. Его взгляд, блуждая, зацепился за край ее кофты, выглядывающий из-под расстегнутой куртки. На груди, над сердцем, тускло блеснул маленький металлический значок. Старый футбольный значок их школьной команды. Его значок. Тот, что он подарил ей когда-то, перед самым отъездом. — Ты… ты его сохранила? — Голос Джереми прервался, в нем смешались неверие и внезапная, жгучая надежда. Его рука, забыв о приличиях, потянулась к значку, к ее груди, как к святыне. Его рука замерла в воздухе, пальцы в сантиметре от металла значка, впившегося в ткань ее кофты над сердцем. Катерина перехватила его запястье с силой, удивившей их обоих. Ее пальцы впились в его кожу как когти. — Я сохранила все, что напоминало о вас, — ее голос был низким, как скрежет камня, губы поджаты в тонкую, безжалостную линию. В последнем слове прозвучала горечь старого яда. Она резко отпустила его, словно отбрасывая нечто ядовитое, кивнула с ледяной вежливостью и повернулась спиной, уходя к ждавшим Чэду и Поппи. Каждый шаг отдавался в висках — отступление от линии фронта.

***

— Если Карлос узнает, он будет недоволен, — голос Руби шипел, как змея, из тени. Она подошла вплотную к Джереми, ее безупречное лицо было непроницаемой маской, но в глазах плясали холодные огоньки. Она наблюдала, как троица растворялась в сумеречной дымке «Кедра». — Плевать! — Джереми резко обернулся к ней, его глаза горели неподдельной, дикой яростью. — Я уже прекрасно себя чувствую! Я свободен! И даже директор Джеймс подтвердил — я отлично справляюсь! — Он выкрикнул это так громко, что Чэд вдалеке невольно обернулся. Их взгляды столкнулись на мгновение — старый друг, новый враг. Чэд тут же отвел глаза, но его плечи напряглись, как у загнанного зверя. Руби рассмеялась — коротким, сухим, лишенным веселья звуком. — Она красивая, — констатировала она неожиданно, толкнув Джереми локтем в ребра с неженской силой. Ее улыбка была кривой, оценивающей. — Эта ваша Катерина. Джереми удивленно взглянул на нее, ожидая очередного холодного разноса, а не… этого. — Пошли, — Руби махнула рукой в сторону общежития «Змей», ее каре блеснуло в угасающем свете. — Нам пора готовиться к моей вечеринке. — Вообще-то, это дело Змей, — проворчал Джереми, но машинально закинул руку ей на плечо. — Но ты мой друг, — Руби повернула к нему лицо, ее глаза сузились до опасных щелочек. — Хочешь ты того или нет, ты поможешь. Потому что я так хочу. Джереми закатил глаза к небу, и в его душе, под слоем гнева и показной бравады, копошился один вопрос: «Почему именно она? Почему этот сторож ада?»

***

Чэд, бормоча что-то о срочном задании, свернул к своей комнате, чтобы закинуть сумку. Девушки договорились встретиться с ним через десять минут в гостиной на своем этаже. Поппи и Катерина, сбросив сумки и тяжелые куртки в своей комнате, вышли в коридор. Поппи тут же набросилась на тему, как гончая на след: — Нет, ну Руби, — она фыркнула, ее круглое лицо покраснело от возмущения. — Как по мне, так та еще стерва высшей пробы. Ее улыбка… — Поппи передразнила ледяную усмешку Руби. — Будто тебя уже мертвой видит. Она как тот Цербер у ворот Ада, только вместо трех голов — эта черная стрижка! Сторожит Джереми, не подпуская никого на пушечный выстрел. — Все возможно, — Катерина ответила рассеянно, ее взгляд приковало к соседней двери. Дверь в комнату Меллисы была распахнута настежь. Двое работников в униформе выносили картонные коробки. Одна из коробок перекосилась, и оттуда вывалился знакомый серый кардиган крупной вязки, упав на грязный пол как брошенная шкура. Сердце Катерины сжалось. — Иди, Попс, — сказала она тихо, голос внезапно осип. — Я… подойду. Поппи бросила на Катерину взгляд, полный немого вопроса, но послушно поплелась к гостиной. Катерина перешагнула порог комнаты Меллисы, где царил хаос упаковки. Она хотела остановить одного из грузчиков — безучастного парня с пустым взглядом, — но его равнодушие было стеной. Вещи Меллисы исчезали в коробках, как улики после преступления. — Катерина! Голос прозвучал знакомо, но… не так. Слишком громко. Слиточно звонко. Катерина обернулась. — Привет! Меллиса Фулер стояла в дверях. Но это была не та Меллиса. Совсем не та. Катерина ощутила ледяной укол по спине. — Воу, — вырвалось у нее, голос предательски дрогнул. — Это… ты? Преображение было шокирующим. Искривленная спичка превратилась в изящный клинок. Песочные волосы, обычно тусклые и стянутые, теперь ниспадали идеально гладкими, блестящим каскадом. Очки исчезли, открыв глаза — все те же большие, но теперь с резкой, неестественной пронзительностью, подчеркнутой безупречным макияжем. Серый кардиган-броня растворился в прошлом. Вместо него — облегающая белая блузка с глубоким вырезом, откровенно демонстрирующая пышную грудь, кто б знал, и узкие джинсы, обрисовывающие длинные ноги. Она парила в дверном проеме, излучая уверенность, как электрический разряд. — Тебя не было неделю, — Катерина сглотнула, пытаясь скрыть шок. — Что они с тобой… сделали в медпункте? Устроили шоу экстремального преображения? — Нет! — Голос Меллисы звенел, как разбитое стекло. Она закинула голову назад и рассмеялась — громко, протяжно, неестественно. Звук резал слух, лишенный прежней робости, наполненный пугающей бравадой. — Представь! Я теперь живу в «Орлах»! — Она произнесла это с гордостью завоевателя, выставив подбородок. — Поздравляю, — Катерина выдавила из себя, ее мозг лихорадочно работал. — Но как? Как ты туда попала? — Она уловила мгновенную тень на лице Меллисы — крошечное замешательство, как сбой в программе. Но оно исчезло быстрее, чем промелькнуло, сметенное ослепительной улыбкой. — Я проходила тестирование в начале года, — ответила Меллиса, ее слова звучали гладко, как заученная речь. — И вот, наконец, получила результат! — Она широко улыбнулась, но в ее глазах, таких пронзительных без очков, не было искренней радости. Была ледяная, расчетливая ясность. — Вообще, я хотела поблагодарить тебя. Мы не общались, ты права. Но ты… заметила. Помогла. Даже моя соседка не обратила внимания, а ты — да. Спасибо. — Да не за что, — Катерина ответила автоматически, ее улыбка была напряженной. — Я рада… что с тобой теперь все в порядке. — «В порядке ли?» — кричал внутренний голос. — Все просто отлично, Катерина! — Меллиса буквально сияла. — Если вдруг что-то понадобится — обращайся. К «Орлам». Ко мне. — В ее тоне прозвучал металлический оттенок обещания. Она кивнула — резкий, отрывистый жест — и буквально выпорхнула из комнаты. За ней потянулся шлейф тяжелых, цветочных духов, призванных заглушить… что? Больничный запах? Запах страха? Или запах самой старой Меллисы? Катерина осталась стоять среди полупустых коробок и гнетущей тишины. Воздух все еще вибрировал от фальшивого смеха и лживого сияния. Она оглядела опустевшую комнату — склеп прежней жизни хрупкой девочки со страхом орлов. Теперь той девочки не существовало. Шлейф дешевых цветочных духов Меллисы еще висел в пыльном воздухе коридора, как призрак ее прежнего «я», когда Катерина вошла в гостиную. Поппи и Чэд сидели на потертом диване, ожидая. Катерина опустилась между ними, ее лицо было бледным под искусственным светом. — Вы видели Меллису Фулер?! — вырвалось у нее, голос звучал приглушенно, но с напряженной дрожью. Она смотрела на друзей, ища подтверждения своего ужаса. — Она выглядит… — Катерина заколебалась, подбирая слова. — …словно ее вынули из старой оболочки и впихнули в новую, отполированную до блеска. — Красотка, теперь, — протянул Чэд, небрежно пожимая плечами. В его глазах читалось лишь поверхностное восхищение. — Встретил ее сегодня утром между пар. Стройная, уверенная… Да, потрясающе преобразилась. Как Золушка после бала. — Он усмехнулся, не улавливая подтекста. — Но как?! — Катерина повернулась к нему, ее карие глаза горели. — Я видела ее неделю назад, Чэд! Она была… призраком. Дрожала от страха, горела в лихорадке, ее терзали кошмары про орлов! Она не просто не собиралась менять образ — она была сломана! А теперь… этот лоск, эта уверенность… Это не естественно. Чэд нахмурился, его веселость померкла. Он провел рукой по рыжим вихрам. — Я же тебе говорил. С Джереми произошло точно то же самое. Попал в медкорпус… а вышел другим человеком. Холодным. Чужим. Как будто подменили. — Его голос стал тише, в нем зазвучала старая боль и непонимание. — Цена попадания в их проклятые Дома. Катерина замерла, ее взгляд устремился в стену напротив, но видела она не облезлые обои. Она видела обугленное тело Алека в морге. Видела пустую комнату Меллисы. Видела ледяные глаза Джереми и безупречную маску Руби. Пазлы мрачной картины Монтифера начинали складываться в чудовищное целое. Тайна университета была не просто интригой — она была кровавой, пожирающей душу. И ей нужно было докопаться до сути. Жар решимости разлился по жилам, согревая холод страха. — Я знаю этот взгляд, — Чэд прервал ее раздумья, его голос звучал устало и почти с жалостью. Он узнал жесткую линию ее губ, огонь в глазах. — Даже не пытайся, Катерина. За целый год у меня ничего не вышло. Они неприступны. Как крепость. Катерина медленно повернула голову к нему, а затем к Поппи. Ее улыбка была тонкой и опасной, как лезвие бритвы. — Ты был один, Чэд. — Она подчеркнула каждое слово. — А теперь нас трое. — Ее взгляд, полный вызова и невероятной веры в их связь, устремился на Поппи. — Ты же с нами, Попс? До конца? Поппи закатила глаза с преувеличенным стоном, но в глубине ее глаз мелькнул огонек азарта и преданности. Она фыркнула, толкнув Катерину плечом. — Будто бы у меня, простой смертной, есть выбор против твоей упертости, Грейс, — она хмыкнула, но улыбнулась. — Ладно, ладно. Ввязываюсь. Но если нас съедят эти ваши Дома, я с того света буду тебя кошмарить. Каждую ночь. — Ее шутка была броней, под которой пряталось согласие идти в самое пекло. Трио против системы Монтифера было сформировано. Игра началась.