Эпилог. Покидая Монтифер

Кабинет Говарда Джеймса всегда пахло старыми книгами, воском для дерева и холодной решимостью. Свет из высоких стрельчатых окон падал длинными пыльными лучами, освещая безупречный порядок на массивном дубовом столе. Сам директор казался частью этого кабинета — высеченным из того же непоколебимого материала, что и стены Монтифера. Скрип двери нарушил тишину. В образовавшуюся щель просунулась голова Катерины Грейс. Ее лицо было бледнее обычного, тени под глазами глубже, но в глазах горел новый огонь — не истеричный, а холодный, как лезвие. — Мистер Джеймс, — ее голос звучал чуть хрипло, но твердо, — Могу войти? Он отложил ручку, которой выводил сложные символы на бумаге. Его взгляд — острый, оценивающий — скользнул по ней, отметив легкое напряжение в плечах, сжатые пальцы на дверной ручке, ту самую нервозность, которую она пыталась скрыть за маской решимости. — Конечно, проходите, мисс Грейс. — Он жестом указал на кресло напротив. — Я, к слову, так и не успел тебя должным образом поблагодарить. В склепе. Ты спасла мне жизнь. Катерина вошла, закрыла дверь с тихим щелчком. Она не села, остановившись перед его столом, словно на смотру. Ее взгляд скользнул мимо него, уйдя куда-то в глубь комнаты, в прошлое или в тревожное будущее. — Вы этого заслуживаете, сэр, — ответила она автоматически, коротко кивнув. Потом выдохнула, и ее глаза наконец встретились с его. — Я приняла решение. Относительно Алека. Говард медленно облокотился локтями на полированную дубовую поверхность, сложив руки перед собой. Его поза была открытой, внимательной, но в глубине карих глаз читалась настороженность. Он знал эту девушку. Знал цену, которую она заплатила. Знал, что решение, вырвавшееся из ее уст, будет тяжелым. — И какое оно, мисс Грейс? — спросил он тихо, давая ей пространство и время. Катерина сделала паузу. Видно было, как слова застревают у нее в горле, как она заставляет себя их выговорить. Когда она заговорила, голос был низким, но не дрогнул: — Я покидаю колледж. Я должна найти Алека и сама покончить с ним. — Слова повисли в воздухе кабинета, тяжелые и окончательные, как заклепки в доспехах. Впервые ее взгляд встретился с его — не бежал в сторону, не тонул в тенях книжных шкафов. Говард увидел все: дрожь в глубине темных зрачков, синяки бессонницы под глазами, ту самую трещину в ее решимости, которую она отчаянно скрывала. Видел, как дорого ей это решение. Он не торопился. Ручка в его ладони замерла над листом, оставив полосу, похожую на крошечную царапину. — Ты собираешься убить своего брата, Катерина? — вопрос прозвучал не осуждающе, а осторожно, как зондирование раны. Он заметил, как ее плечи напряглись, как голова сделала неопределенное, почти отрицательное движение. — Ты не обязана. Ни перед кем. — Нет. — Она перебила резко, но в голосе не было дерзости. Была усталая, выстраданная ясность. — Я могу и хочу его остановить. Иначе — нельзя. А каким способом… — Она отвела взгляд, к стрельчатому окну, за которым клубился туман над холмами. — …решу позже. Сложенные руки на столе стали белее кости. — Я знаю, что не должен лезть в твои планы, — начал он, и в его обычно бесстрастном тоне пробилась редкая нота — почти отеческая. — Но если позволишь совет старого стратега? Для начала я бы… уменьшил количество его сообщников. И попытался увеличить наши ряды. — Его карие глаза, острые как скальпели, впились в нее. — Охота на вожака всегда легче, когда стая ослаблена. Я передам тебе все, что знаю. Карты. Имена. Слабые места тех, кто уже примкнул к нему. Катерина слушала, не шелохнувшись. Потом — короткий, твердый кивок. Не благодарность ученика, а согласие равного, принимающего подкрепление. — Спасибо, — голос ее смягчился на миг, на губах мелькнула тень усталой, но искренней улыбки. — А вы… что будете делать здесь? — В следующем году, — ответил Джеймс, его пальцы сомкнулись в замок, — учеба для людей отменяется. Приедут только вампиры. Новобранцы. Те, кто еще не выбрал сторону или готов сражаться за порядок. — Он указал подбородком куда-то за стены кабинета, в сердце Монтифера. — Твои родители. Оставшиеся преподаватели. Они займутся их обучением. Войне. Выживанию. Мы должны быть готовы ко всему, Катерина. Ко всему, что навлечет на мир твой брат… или ты. — Верное решение, — прошептала она. Встала со стула. Движения были плавными, полными новой, звериной грации, обретенной в склепе и боли. Она обошла массивный дубовый стол, остановившись напротив него. Ждала. Не просила. Просто стояла, как солдат перед командиром, ожидая формальности расставания. Говард Джеймс поднялся. Высокий, прямой, как клинок в ножнах. Но в его глазах, когда они встретились с ее взглядом, не было директорской строгости. — Помни, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в каменную тишину кабинета, — ты — не Алек. Ты способна на большее. На… иное. — Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. — Монтифер — твой дом. Каменный, мрачный, проклятый… но дом. И эти двери, — он кивнул на тяжелую дубовую дверь, — этот кабинет… всегда открыты. Всегда готовы помочь. Когда бы ты ни вернулась. Если вернешься. Не сдержав порыва, который вырвался из какого-то глубочайшего, запрятанного источника, Катерина шагнула вперед и прижалась к нему. Лбом к плечу. Неловко. Отчаянно. Как ребенок, потерявшийся в темноте. Она почувствовала неожиданную теплоту его тела сквозь тонкую ткань рубашки, услышала быстрое, живое биение его сердца — ритм человеческой жизни, который она утратила. Его руки — сильные обняли ее, прижали ближе к себе. Одна легла на ее спину, другая — по-отечески погладила по голове, запутавшись в темных волосах. В этом жесте была неловкость, непривычность, но и глубокая, молчаливая нежность. — Удачи, мисс Грейс, — прошептал он ей в волосы, и голос его слегка дрогнул. Она оторвалась, отступила на шаг. Глаза блестели, но слезы не пролились. В них горел огонь предстоящей дороги, тяжелой и одинокой. — И вам, сэр, — ответила она. Голос был чистым. Твердым. — До встречи. В Монтифере. Или на поле боя. Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Дубовая дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Слова повисли легким эхом в прохладном воздухе кабинета, смешавшись с запахом старого дерева и воска. Катерина вышла в коридор, а затем — наружу, под ослепительное солнце, залившее кампус Монтифера золотом позднего утра. Контраст был жестоким, почти издевательским. После склепа, после тьмы кабинета Джеймса, после тяжести выбора — эта картина казалась слишком яркой, слишком живой, слишком… нормальной. Вся территория колледжа расцветала под лучами. Изумрудные газоны, вековые дубы с густыми кронами, готические шпили, сверкающие как лезвия. И повсюду — жизнь, такая хрупкая и не ведающая о тени, нависшей над ней: На футбольном поле звенели молодые голоса, смех, свисток, глухой удар мяча о землю. Юноши в спортивной форме носились за мячом, их лица румяны от усилий и солнца. За столиками под тенью большого вяза кучка студентов-людей оживленно спорила о чем-то, размахивая конспектами. Обрывки фраз долетали до нее: «профессор Карвер будет зверствовать», «ставлю десять баксов, что спросят про Кровавый Договор 1672 года…» Откуда-то сверху, из открытого окна общежития Медведей, донесся громкий, беззаботный храп — кто-то отсыпался после ночной зубрежки или вечеринки. Катерина замерла на мгновение. Грустная, едва уловимая улыбка тронула ее губы. Полюбилось ли ей это место? Да. Безумно. Оно стало убежищем, первым домом после потери человечности. Здесь были Карлос, Джереми, строгий, но справедливый Джеймс… даже призрачная надежда на спасение Алека когда-то теплилась в этих стенах. Теперь она покидала его. Добровольно. Шла навстречу тьме, которую сама же помогла выпустить на волю. Некоторые студенты, проходившие мимо — вампиры с испуганными лицами и слишком острыми взглядами — останавливались, провожая ее глазами. Никто не подошел. Никто не заговорил. Но в их молчаливом внимании читалось знание. Они знали о склепе. О предательстве Алека. Их взгляды были тяжелыми: смесь уважения, жалости и немого вопроса: «Ты уверена?» Комната в общежитии. Ее последнее пристанище здесь. Солнечные лучи, проникая сквозь высокое окно, рисовали на полу длинные золотые прямоугольники, в которых танцевали пылинки. Все было знакомо до боли: узкая кровать с темным покрывалом, массивный письменный стол, заваленный книгами по истории и тактике боя, книжная полка, где «Кодекс Монтифера» соседствовал с потрепанным томиком Диккенса. Воздух пах старым деревом, пылью и легким ароматом лаванды — ее попытка создать уют. Катерина опустилась на колени. Скользнула рукой под кровать, в знакомую темноту. Пальцы наткнулись на холодную, пыльную поверхность. Она вытащила старый, родной чемодан — не артефакт, не дорогую кожу, а простой, человеческий саквояж, с которым приехала сюда, кажется, в другой жизни. Она открыла его. Пустота внутри зияла, как незажившая рана. Медленно, почти механически, она начала складывать вещи. И на самое дно — старая, потрепанная фотография. Семья. Она, Алек — еще дети, лет двенадцати и десяти — смеются на пляже, родители сзади, обнявшись, солнце в волосах. Каждая вещь, опускаемая в чемодан, отзывалась глухим стуком в ее груди. Это был не просто сбор в дорогу. Это было собирание осколков себя — той, что была, и той, что должна была стать. Катерина стояла на коленях перед открытым чемоданом, ее руки механически складывали темные, прочные вещи — не нарядные платья студентки Монтифера, а доспехи охотницы. Шерстяной свитер, еще пахнущий лесом прошлой вылазки. Каждый предмет падал на дно с глухим стуком, отмеряя шаги в неизвестность. Тень перекрыла свет от окна. — Кидаешь меня? — голос Поппи прозвучал с привычной усмешкой, но где-то в глубине — дрожал. Катерина подняла взгляд. Подруга стояла в дверях, лицо — бледное полненькое сердечко в обрамлении черных волос. В руке она сжимала дорожную сумку, набитую под завязку. Не учебники. Вещи. — Так просто не отделаешься, знаешь ли. Катерина вздохнула, опуская в чемодан очередную пару потертых джинсов. — Это необходимо, Попс. — Это было таким с самого начала, как ты вляпалась в историю с проклятым братцем, — раздался новый голос из коридора. Чэд шагнул в комнату, его длинная тень легла на нее. На плече — рюкзак, битком набитый, в руке — еще одна сумка. Его глаза, обычно ироничные, сейчас были серьезны, как скала. — Хочешь ты этого или нет — мы с тобой. Оба. — Он кивнул на Поппи. — Ребя-я-ят, — протянула Катерина, и голос ее сорвался. Не от досады. От внезапного, горячего прилива тепла в груди. Она не была одна. Чэд бросил сумку на пол с глухим стуком. — Продолжай собирать вещи и выезжаем. Через пятнадцать минут. — Он достал телефон, ткнул в экран. — Я уже собрал нам плей-лист в дорогу. Epic Battle Anthems. Никаких оправданий, не смей отказывать в этом! — Эй! — вскипела Поппи, подскочив. — Музыка будет МОЯ! Только проверенные хиты, а не твои вопли с гитарой! Я уже видела твой «эпичный» список! Там сплошной металл! — Скажи еще, что поедешь на переднем сиденье, — хмыкнул Чэд, закидывая руки за голову. — Пассажирское место рядом с водителем — святое. И оно мое. По праву ди-джея и навигатора. — По праву? По какому такому праву? Ты даже карту города не прочтешь! А я… — …будешь всю дорогу жевать свои чипсы и ронять крошки на сиденье! — Лучше крошки, чем твой вечный запах дезинфекции! Типичная перепалка закружила их, как вихрь, посреди комнаты. Поппи жестикулировала, Чэд парировал с невозмутимым видом, доводя ее до кипения. Спор о музыке и пассажирском месте разгорался с абсурдным, знакомым до боли жаром. Катерина смотрела на них. И улыбка — настоящая, теплая, несмотря на всю тяжесть предстоящего — тронула ее губы. Вот оно. Ее щит. Ее семья, выбранная в огне. Пока они бубнят и спорят о ерунде, мир не рухнет окончательно. Пока они были заняты, она тихо поднялась. Оставаясь незамеченной в эпицентре бури дружеской перепалки, она скользнула в дверь и спустилась вниз. В прохладную, слабо освещенную кладовку на первом этаже Пума, где хранились неприкосновенные запасы для студентов ее вида. Полки ломились от аккуратных пакетов с кровью — донорской, этичной, но все же напоминанием о ее природе. Она взяла несколько, холодные пластиковые квадраты приятно жались к ладони. Топливо для дороги. Для охоты. Для силы, чтобы защитить этих двух идиотов, которые ради нее готовы были отправиться в ад. Наверху, спор все еще гремел. — …и точка! — Ни за что! — Попробуй только переключить! Холодные пластиковые квадраты пакетов с кровью тяжело легли в ее ладони. Рубиновые тени будущих сил, будущих битв. Наверху, сквозь толщу каменных перекрытий, все еще доносился приглушенный гул перепалки — голос Поппи, взвинченный до писка, и спокойный, подкалывающий баритон Чэда. «Мое пассажирское место!» «Только через мой труп!» «Не искушай судьбу, Рыжик!» Катерина покачала головой, едва сдерживая улыбку. Она развернулась, чтобы выйти из прохладной полутьмы кладовки. И в этот момент голос раздался прямо за спиной. Низкий, спокойный, с едва уловимой усмешкой, перекрывающей шум сверху: — Может, уже успокоишь своих личных Мстителей, Кэт? — Голос был таким близким, что Катерина вздрогнула, выронив один пакет. Он шлепнулся на каменный пол, но не лопнул. — И так ясно, что впереди буду сидеть я. У меня стаж вождения… ну, скажем, впечатляющий. Катерина резко обернулась. В проеме двери кладовки, небрежно облокотившись на косяк, стоял Карлос. Его темные джинсы и черная водолазка сливались с тенями, но лицо, освещенное тусклым светом из коридора, было отчетливым. На губах играла та самая знакомая, чуть дерзкая ухмылка, но в карих глазах не было и тени веселья. Только глубокая усталость, решимость и… что-то еще. Забота? Ответственность? — Карлос! — вырвалось у нее, сердце екнуло от неожиданности. Она быстро подняла упавший пакет, отряхивая несуществующую пыль. — Неужели и ты хочешь пополнить наши ряды… этих клоунов? — Она махнула рукой вверх, откуда все еще доносились споры. Смешок сорвался с ее губ, но в нем слышалась дрожь. Надежды? Тревоги? Он оттолкнулся от косяка, шагнул внутрь. Кладовка сразу показалась тесной. Его присутствие всегда было ощутимым — как давление перед грозой. — Привык приглядывать за новичками из колледжа, — пожал он плечами, его взгляд скользнул по пакетам в ее руках, но ничего не сказал. — Кто-то же должен спасать ваши любопытные задницы от неприятностей, в которые вы так мастерски умудряетесь вляпываться. Особенно одна особа. — Он пристально посмотрел на нее. Тишина повисла между ними, густая, наполненная невысказанным. Шум сверху казался теперь далеким, нереальным. Катерина опустила глаза. — Ты не обязан, Карлос, — прошептала она, зная, что его вампирский слух уловит каждый звук. Слова были тяжелыми. — Ты уже столько сделал. — Знаю, — перебил он резко, но без злобы. Шагнул еще ближе, сократив дистанцию до минимума. Его запах — кожи, металла, древесной смолы и чего-то неуловимого, его — заполнил пространство. — Знаю, что не обязан. Но я хочу. — Он сделал паузу, его взгляд впился в нее, заставляя поднять глаза. В его карих глубинах горел странный огонь — не гнев, не долг, а что-то более личное, более опасное. — Хочу знать, Кэт. Знать, что с тобой будет всё в порядке. Или… что смог сделать всё, чтобы так было. Пока не стало слишком поздно. Катерина замерла. Ком в горле мешал дышать, даже если дыхание было не нужно. Его решение было не менее безумным, чем решение Поппи и Чэда. И гораздо более значимым. Карлос — уже не студент. И он бросал всё, чтобы идти с ней. Он, не дожидаясь ответа, легко выхватил из ее рук несколько пакетов с кровью. — Держать будешь хуже, чем драться, — бросил он с привычной колкостью, но в голосе не было насмешки. — А теперь веди своих шумных утят к машине. Я позабочусь о транспорте. И о… тишине на переднем сиденье. — Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Он легко толкнул ее в сторону выхода, дружески-грубовато, рука на мгновение легла на ее плечо — тепло, твердо, ободряюще. — Не заставляй меня ждать, Грейс. У охотников график плотный.

***

Черный внедорожник Карлоса, больше похожий на бронированную крепость, чем на студенческий транспорт, глухо урчал на стоянке. Внутри бушевала миниатюрная буря недовольства. Поппи и Чэд сидели на заднем сиденье, с злостью наблюдая, как Карлос развалился на переднем пассажирском кресле рядом с Катериной. Он отрегулировал спинку с преувеличенным комфортом, его длинные ноги удобно уперлись в бардачок. Его вид кричал: «Место занято. Навсегда.» — Это не честно! — фыркнула Поппи, складывая пухлые руки на груди. Ее волосы взъерошились от возмущения. — Мы первые пришли! Мы ее друзья! Карлос медленно обернулся. Солнечный луч, пробившийся через лобовое стекло, осветил его клыки — острые, безупречные, смертоносные. Ухмылка стала шире, почти хищной. — Милая Поппи, — его голос был медом, налитым на лезвие, — мы вампиры. В принципе, честность — не наш конек. — Он щелкнул языком. — Привыкайте к виду моей спины. Чэд, сидевший за водительским сиденьем Катерины, испуганно уставился на эти клыки. Он протянул: — Ну-у-у… — проглотил комок страха, — …меня все устраивает. Очень. Удобно тут сзади. Просторно. — Он вжался в сиденье, стараясь казаться меньше. Поппи бросила на него взгляд предателя, но, встретившись с насмешливым взглядом Карлоса, быстро закивала: — Да! Да, меня тоже! Полностью устраивает! — Ее голос звучал неестественно высоко. Она нервно поправила солнечные очки. Катерина, наблюдая эту картину в зеркало заднего вида, не сдержала улыбки. Напряжение последних дней, горечь ухода, страх перед дорогой — все это на миг отступило перед абсурдностью зрелища: неустрашимый Чэд, дрожащий перед Карлосом, и Поппи, пытающаяся выглядеть смиренной. Это была ее семья. Ее безумный, преданный отряд. Рука ее легла на ключ зажигания. Движение было уверенным. — Ну что, команда спасителей, — обратилась она, голос звучал громче, чем она ожидала, с ноткой вызова, который они все так ждали, — готовы надрать задницы плохим вампирам? Мотор рыкнул в ответ. Автомобиль плавно тронулся с места, вырулил с университетской стоянки. Шины мягко шуршали по асфальту. Он набрал скорость, быстро отдаляясь от готических шпилей, зеленых газонов, знакомых окон Дома Пума. Монтифер уменьшался в заднем стекле, превращаясь в игрушечный замок на холме. На крыльце главного здания, в тени массивных колонн, стояли двое. Руби в своем темном платье, руки скрещены на груди, лицо — каменная маска, но в глазах читалась глубокая, ледяная тревога. Рядом — Джереми, его острый взгляд провожал машину, пока та не скрылась за поворотом. Его поза была прямой, солдатской. — Вот и остались, — прошипела Руби, ее голос был сухим, как осенний лист. — Детский сад укатил на войну. А нам… — Она бросила взгляд на молчаливого Джереми, — нам придется возложить заботу об этом сумасшедшем доме на свои плечи. И дождаться. Джереми лишь кивнул, коротко и резко. Слова были излишни. Бремя лидерства, охраны, подготовки к буре, которую неминуемо навлекут те, кто только что уехал, уже легло на них. Тяжело. Неотвратимо. Машина скрылась из виду. Рев мотора растворился в тишине. И Монтифер вдруг стал непривычно тихим. Без голосов Поппи, без сарказма Чэда, без скрипа двери кабинета Джеймса, без шагов Катерины по коридорам. Даже ветер в старых дубах затих. Солнце продолжало светить, студенты все так же играли в футбол, но в самом сердце древних камней поселилась звенящая пустота. Ожидание. Предчувствие. И тишина перед грозой, которую везла с собой черная машина, уносящая охотников в сердце тьмы.