Глава 12. Исповедь в зимнем саду

Парк был уединённым, тщательно спроектированным оазисом позади особняка Малфоев, который теперь принадлежал юной Ариане. Гермиона выбрала это место для встречи не случайно — здесь, среди шёпота фонтанов и до блеска отполированной листвы редких растений, их никто не мог подслушать. Здесь, в этом холодном великолепии, её дочь, носящая имя призрака, была в безопасности. Ариана сидела на каменной скамье, её светлые, почти белые волосы были заплетены в строгую косу, а в глазах, унаследованных от Драко, читалась тревога, несвойственная её шестнадцати годам. — Мама, что-то произошло, — заявила она сразу, без предисловий, как только Гермиона приблизилась. Её взгляд, острый и проницательный, скользнул по лицу матери, выискивая малейшие признаки лжи. — Ты выглядишь… иначе. Гермиона села рядом, пальцы бессознательно сжали складки платья. Как же она похожа на него. Не только внешне, но и этой прямой, бескомпромиссной манерой вести разговор. — Я беременна, — выдохнула Гермиона, не в силах и не желая скрывать это. Для мира Ариана была дочерью Драко и Астории, двух мучеников, павших в последние часы войны. Но между ними, в этом тихом саду, висела горькая правда — правда о ночи отчаяния, измены и единственного акта неповиновения, который подарил ей дочь. Ариана замерла. Её лицо, обычно такое замкнутое и контролируемое, на мгновение исказилось от шока. Она быстро огляделась, убедившись, что они одни, и затем прошептала, её голос дрогнул: — От… него? — Да, — односложно ответила Гермиона, опустив взгляд на свои руки. Этого одного слова было достаточно. «Он» в их с Арианой личном словаре всегда означал одного человека. Тома Реддла. Ариана резко встала, её стройная фигура напряглась, как тетива. — Мама, — её шёпот стал резким, полным ужаса и неверия. — Он же тиран. Монстр. Он сломал тебя. Он сломал всех! Он… он убил моего отца! Это прозвучало как удар. Драко Малфой был казнён по личному приказу Реддла за «некомпетентность и слабость». Астория, не вынеся горя и страха, угасла через несколько месяцев. Для Арианы Том был не отчимом, а убийцей её родителей. И теперь её мать вынашивала его ребёнка. — Я знаю, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. — Ариана, я всё знаю. — Как? Как ты могла позволить? После всего, что он сделал с тобой? После всего, что он сделал с нашей семьёй? — в голосе девушки звучала не только боль, но и горькое разочарование. Она смотрела на мать как на предательницу, перешедшую на сторону врага. — Это не было… моим решением, — с трудом выдавила Гермиона. — И всё не так просто сейчас. Он… изменился. Или делает вид. — Изменился? — Ариана фыркнула с горьким презрением. — Змея не меняет свою кожу, мама. Она лишь сбрасывает её, чтобы вырастить новую, такую же ядовитую. Ты же учила меня этому. Гермиона смотрела на дочь, на её юный, пылающий гневом лик, и видела в ней саму себя — ту самую, пятнадцатилетнюю девочку, полную ненависти и решимости. И теперь она, мать, не могла дать ей никакого утешения, никакого внятного объяснения. Лишь горькую, неудобную правду о том, что в жизни иногда не бывает чётких границ между добром и злом, ненавистью и тем сложным, невыносимым чувством, что теперь жило в ней. — Я не прошу тебя понять, — наконец сказала Гермиона, поднимаясь. — Я прошу… будь осторожна. Для меня ты всё равно моя дочь. И этот ребёнок… — она нерешительно коснулась живота, — он твой брат или сестра. Ариана отвернулась, скрестив руки на груди. Её плечи были напряжены. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь принять это, — прозвучал её сдавленный голос. Гермиона кивнула, сжимая в комок всю свою боль. Она повернулась и пошла прочь по гравийной дорожке, оставляя дочь одну в идеальном, бездушном саду, раздираемую тем же конфликтом, что разрывал теперь и её саму. Война, казалось, закончилась, но её битвы продолжались — тихие, личные, и оттого не менее жестокие.