Часть 4. Ночной диалог

Глава 4. Братья. Ночь. Чувства. Ночь опустилась на лагерь Учиха тяжелым, бархатным покрывалом. Костры догорали, воины спали в своих палатках, и только часовые бесшумно скользили между деревьями, вглядываясь в темноту. Война не терпела беспечности. Дом Таджимы стоял в центре лагеря — добротное строение из толстых бревен, с черепичной крышей и резными ставнями. Несколько комнат, общий зал с очагом, отдельные покои для главы и его сыновей. Здесь пахло деревом, дымом и старой кровью — кровью, которая въелась в щели пола после стольких лет войны. Внутри было тихо — лишь потрескивали дрова в очаге. Мадара сидел у очага, глядя на угасающие угли. Его длинные черные волосы были распущены, спадали на плечи тяжелыми прядями. Он сжимал в руке небольшую чашу с подогретым саке, но почти не пил. Мысли его были далеко. Дождь начался ещё в сумерках и теперь барабанил по деревянным стенам, создавая уютный, почти умиротворяющий фон для разговора, который должен был состояться между двумя братьями. — Нии-сан, ты еще не спишь? В дверях стоял Изуна. Пятнадцать лет, худой, с вечно растрепанными волосами и живыми, блестящими глазами. На нем была простая серая юката, на ногах — деревянные гэта. Он зевнул, прикрывая рот ладонью, но в глазах его не было сна. — Не могу, — ответил Мадара, не оборачиваясь. — Завтра битва. Изуна прошел в комнату, сел напротив брата, скрестив ноги. Огонь в очаге почти погас, остались только красные угли, бросающие тусклый свет на их лица. — Я знаю. Отец сказал, что мы атакуем с фланга. Тобирама Сенджу будет там, — Изуна помрачнел. — Тот, кто ранил меня в прошлый раз. — Ты не пойдешь в первую линию, — твердо сказал Мадара. — Я уже говорил с отцом. Ты будешь во втором эшелоне. — Нии-сан! — Изуна возмущенно выпрямился. — Я не ребенок! Мой шаринган активирован, я умею сражаться… — Я знаю, — голос Мадара стал тише, почти ласковым. — Но ты — единственный брат, который у меня остался. Если с тобой что-то случится… — он не договорил. Сжал чашу так, что пальцы побелели. Изуна хотел возразить, но осекся. Он понимал. После смерти Изаму и Кайя Мадара стал чрезмерно опекать его. Иногда это раздражало, иногда трогало до слез. — Хорошо, — тихо сказал Изуна. — Я буду во втором эшелоне. Но если увижу, что ты в опасности… — Тогда беги и зови подмогу, — усмехнулся Мадара. — Я не настолько безумен, чтобы отказываться от помощи. — Ни-сан, — осторожно вновь начал Изуна. — Ты думаешь, мы победим завтра? — Мы всегда побеждаем, — ответил Мадара, не поворачивая головы. — Или умираем. Третьего не дано. — Ты слишком мрачен, — вздохнул Изуна. — Иногда мне кажется, что ты забыл, как улыбаться. Они помолчали. Угли потрескивали, издалека доносился крик ночной птицы. — Нии-сан, — Изуна вдруг оживился, глаза его загорелись. — Ты видел сегодня, как она лечила Хаято? Это было невероятно! Зеленый свет, и раны затягивались сами собой! Я никогда не видел ничего подобного. Мадара нахмурился. — Ты о розоволосой пленнице? — Ее зовут Харуно Сакура, — с укоризной поправил Изуна. — Не называй ее «розоволосой». У нее есть имя. — Имя, которое она сама себе придумала, — отрезал Мадара. — Она чужая. Возможно, шпионка. Не доверяй ей, Изуна. Изуна наклонил голову, и в его глазах появилось мечтательное выражение, которое Мадара никогда раньше не видел. — А она красивая, правда? — сказал Изуна, словно не слыша предостережений брата. — Волосы как цветы сакуры весной. Глаза зеленые, как молодая листва. И когда она улыбается… я видел сегодня, как она улыбнулась одному из раненых детей. Знаешь, у нее такая улыбка… теплая. Как будто все страдания мира исчезают. Мадара отставил чашу. Внутри него поднималось раздражение — глухое, необъяснимое. — Ты говоришь как влюбленный дурак, — бросил он резко. — Она пленница. Враг. А ты — сын главы клана Учиха. Твое сердце не должно принадлежать никому, кроме клана. — А если я действительно влюбился? — Изуна произнес это тихо, почти шепотом, но в его голосе звучала такая искренность, что Мадара на мгновение потерял дар речи. — Нии-сан, я никогда не чувствовал ничего подобного. Когда я смотрю на нее, у меня внутри все переворачивается. Сердце бьется быстрее, ладони потеют, слова застревают в горле. Это… это любовь, да? Мадара молчал. Его лицо окаменело, но внутри бушевала буря. «Любовь? — думал он. — Что за глупости? Любовь — это слабость. Любовь — это то, из-за чего гибнут воины. Наш отец любил мать, и что? Она умерла, оставив его с четырьмя сыновьями на руках. Любовь не спасла Изаму и Кайя. Любовь не остановит Сенджу». — Изуна, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но в голосе прорезались стальные нотки. — Ты еще ребенок, тебе лишь пятнадцать лет. Ты не знаешь, что такое любовь. Тебе просто кажется, потому что она не похожа на других. Не позволь ей обмануть себя. — Не похожа, — согласился Изуна. — Она добрая. Она спасла Хаято, хотя могла отказаться. Она не боится нашего отца. Она не боится тебя. Я видел, как она смотрела на тебя сегодня, когда ты пришел в лазарет. В ее глазах не было страха. Только… жалость? Или понимание. — Жалость? — Мадара усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Мне не нужна чья-то жалость. Я — Учиха Мадара! Это я проявляю жалость! — А может, нужна? — тихо спросил Изуна. — Нии-сан, ты всегда такой сильный. Всегда все контролируешь. Но иногда… иногда хочется, чтобы кто-то просто обнял и сказал, что все будет хорошо. Правда? Мадара резко встал. Его тень метнулась по стене, огромная, угрожающая. — Хватит, — сказал он ледяным тоном. — Я не буду слушать эти сопли. Ты — Учиха. Наш клан не знает слабости. Если ты позволишь этому… этому чувству завладеть тобой, ты станешь уязвимым. А уязвимых убивают. Мадара был резок, но где-то глубоко внутри себя он чувствовал, брат прав. Жить, будучи для всех вечно сильным, то ещё испытание. Изуна опустил голову. Его плечи поникли. — Ты прав, — прошептал он. — Наверное. Но… я не могу ничего с собой поделать. Когда я думаю о ней, мне хочется, чтобы война закончилась. Чтобы мы могли жить в мире. Представь, нии-сан: деревня, где нет битв, где дети играют на улицах, где не нужно каждую секунду ждать удара в спину. — Мечты, — отрезал Мадара, но сел обратно. — Такие мечты убивают. Выкинь эти глупости из головы, Изуна. — А что, если нет? — Изуна поднял голову, и в его глазах горел странный огонь. — Что, если однажды мы действительно построим такую деревню? Ты и Хаширама Сенджу… я знаю, вы встречаетесь. Я видел, как ты уходил ночью к реке. Мадара напрягся. Его шаринган активировался сам собой — два красных диска, сверкнувших в полумраке. — Ты следил за мной? — Нет, — покачал головой Изуна. — Я просто… беспокоюсь о тебе. И я не скажу отцу. Но если ты встречаешься с Хаширамой, значит, ты тоже веришь, что мир возможен. Почему же тогда ты смеешься надо мной? Мадара снова замолчал. Он не знал, что ответить. Потому что Изуна был прав. В глубине души, там, куда Мадара не пускал никого, он тоже мечтал о мире. О дне, когда ему не придется хоронить братьев. Когда он сможет смотреть на небо и не бояться, что завтра его убьют. Но эти мечты были опасны. Они делали его слабым. А слабость в мире, где правят Сенджу, означала смерть. — Изуна, — сказал он устало, — ты слишком юн, чтобы понимать. Любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Наш долг — защищать клан. Мстить за павших. А не строить воздушные замки с розоволосыми шпионками. — Она не шпионка! — горячо возразил Изуна. — Я чувствую. Мое сердце говорит мне, что она хорошая. — Твое сердце — слепо, — отрезал Мадара, но в его голосе уже не было прежней жесткости. — Слушай разум, Изуна. Разум никогда не подводит. — А сердце? — тихо спросил младший брат. — Сердце подводит? Ты когда-нибудь любил, нии-сан? По-настоящему? Мадара отвернулся к окну. За стеклом мерцали звезды — холодные, равнодушные. Он думал о том, что никогда не испытывал того, о чем говорил Изуна. Женщины для него были либо союзницами, либо врагами, либо инструментами. Он никогда не смотрел на них иначе, не видел их в другой ипостаси. Его сердце было заковано в броню долга и ненависти. — Нет, — признался он тихо. — И не хочу. Любовь — это помеха. От нее одни проблемы. — А мне кажется, — Изуна вдруг улыбнулся, и в его улыбке появилась та детская непосредственность, которую Мадара так любил и так боялся потерять, — что ты просто боишься. Боишься, что если полюбишь, то станешь уязвимым. Но, может быть, именно в этом и есть сила? В умении любить, несмотря ни на что? — Философствуешь, как старик, — буркнул Мадара, но уголки его губ чуть дрогнули. — Спать иди. Завтра рано вставать. — Нии-сан, — Изуна не двигался с места. Его глаза снова загорелись мечтательным светом. — А давай представим? Что будет, когда война закончится? — Она не закончится, — устало сказал Мадара. Этот диалог уже начинал донимать его. — А если все-таки? — не унимался Изуна. — Представь: мы строим деревню. Большую, красивую. С высокими стенами, чтобы защитить всех. У нас есть свой Хокаге — может, ты, или Хаширама. А я… я женюсь на Сакуре. — ЧТО?! — Мадара резко повернулся к брату. Его глаза расширились. — ТЫ СДЕЛАЕШЬ ЧТО? — Ну, в шутку, — Изуна покраснел, но улыбка не сходила с его лица. — Или не совсем в шутку. Представь: мы живем в одном доме. Ты, я, она. У нас будут дети. Ты будешь их учить сражаться. А она — лечить. Мы будем есть вместе, смеяться… Ты когда-нибудь слышал, как она смеется, ни-сан? Я слышал сегодня. Когда разговаривала с детьми в лазарете. Ее смех… он как колокольчик. Чистый, светлый. Мадара почувствовал, как внутри закипает злость. Непонятная, иррациональная. Он схватил Изуну за плечо, сжал так, что тот поморщился. — Прекрати, — прошипел Мадара. — Ты говоришь о невозможном. О глупых, детских фантазиях. Она — чужая. Даже если она не шпионка, она никогда не станет частью нашего клана. А если ты продолжишь в том же духе, я попрошу отца отправить ее в другое место. Подальше от тебя. — Нии-сан! — Изуна вырвался из его хватки, в глазах вспыхнула обида. — Почему ты такой жестокий? Я просто мечтаю! Разве мечтать — это преступление? — В нашем мире — да, — жестко ответил Мадара. — Мечты убивают. Ты хочешь, чтобы она умерла? Потому что если ты будешь слишком к ней привязан, враги это заметят. И используют против тебя. А значит, и против нее. Ты готов рискнуть ее жизнью ради своих фантазий? Изуна замер. Его лицо побледнело. — Я… я не подумал… — Вот именно, — Мадара отпустил брата и отвернулся. — Ты не подумал. Ты ведешь себя как мальчишка, у которого впервые вспыхнули чувства. Но ты — Учиха. Ты должен быть выше этого. Мы не можем позволить себе роскошь любить. У нас война. В комнате повисла тишина. Изуна сидел, опустив голову, и его плечи дрожали. Он не плакал — он давно разучился плакать. Но внутри у него все сжималось от боли. — Прости, нии-сан, — наконец прошептал он. — Ты прав. Я… я постараюсь не думать о ней. Мадара вздохнул. Он подошел к брату и положил руку на его макушку, как делал в детстве, когда Изуна падал и разбивал коленки. — Не извиняйся, — сказал он тише. — Я понимаю. Но пойми и ты: я не хочу, чтобы ты страдал. Любовь приносит только боль. Я видел это на примере отца. На примере многих воинов, которые теряли своих любимых. Лучше не знать этого чувства. Оно ослабляет. — А ты? — Изуна поднял глаза. — Ты никогда не хотел полюбить? Мадара задумался. Перед его внутренним взором промелькнуло лицо — розовые волосы, зеленые глаза, упрямо сжатые губы. Он тут же отогнал это видение. — Нет, — сказал он твердо. — Мой долг — защищать клан и тебя. В моем сердце нет места для любви. Только для долга и мести. Изуна хотел что-то сказать, но промолчал. Он знал, что спорить с братом бесполезно. Мадара был упрям, как скала. Но в глубине души Изуна надеялся, что однажды лед в сердце старшего брата растает. — Ложись спать, — сказал Мадара, возвращаясь к очагу. — Завтра тяжелый день. Изуна поднялся, поклонился и направился к выходу. У порога он остановился и обернулся. — Нии-сан, — сказал он. — А что, если завтра на поле боя… с ней что-то случится? Она же пойдет с нами, отец приказал. Мадара не обернулся. — Не случится, — ответил он глухо. — Я прослежу. Изуна улыбнулся — грустно, но с надеждой — и вышел. Мадара остался один. Он смотрел на угли, но видел перед собой не огонь, а зеленые глаза. Упрямые, смелые, не знающие страха. Потому что где-то глубоко, в самом тёмном уголке его души, Мадара завидовал брату. Завидовал его способности верить. Его способности чувствовать. Его способности мечтать о мире, где есть место для цветов, а не только для мечей. Мадара никогда не знал любви. Не той, что между мужчиной и женщиной. Он знал любовь к братьям — и потерял их. Он знал любовь к клану — и эта любовь требовала от него только одного: убивать. Он никогда не смотрел на девушку с нежностью. Никогда не представлял, как они сидят вместе у очага, а за окном идёт дождь, и нет никакой войны. «Что со мной? — подумал он. — Почему я не могу выбросить ее из головы? Она всего лишь пленница. Враг. Чужак. Я должен ненавидеть ее. Или, по крайней мере, быть равнодушным. Так почему же мое сердце бьется быстрее, когда я думаю о завтрашней битве?» Он не знал ответа. И это злило его больше всего. Он — Учиха Мадара, будущий глава клана, воин, не знающий поражений. Он не должен испытывать сомнений. Не должен чувствовать то, что не может контролировать. Но он чувствовал. И это пугало его сильнее, чем любой враг. Мадара встал, подошел к окну и распахнул ставни. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, обжигая лицо. Звезды смотрели на него с высоты, равнодушные и вечные. — Завтра, — прошептал он в темноту. — Завтра она не умрет. Я не позволю. Он сам не понял, почему дал себе это обещание. Но оно было твердым, как клятва, данная на крови.

***

О чем молчат звёзды? В хижине Сакуры тоже не спали. Она лежала на жесткой лежанке, укрывшись тонким одеялом, и смотрела в потолок. За тонкими стенами слышались шаги охранников — двое, сменяются каждые два часа. Где-то в лагере заржала лошадь, где-то залаяла собака. Мысли не давали покоя. «Сегодня я видела Мадару, — думала она. — Он приходил в лазарет, но даже не взглянул на меня. Стоял в дверях, смотрел на раненых, потом ушел. А Изуна… Изуна смотрел на меня так, будто я была единственным светом в темноте. Бедный мальчик. Он слишком юн, чтобы понимать, что такое война на самом деле». Она вспомнила, как сегодня днем Изуна подошел к ней, когда она перевязывала раненого ребенка. — Ты очень добрая, — сказал он, и его щеки покраснели. — Не такая, как другие. — Доброта — это не слабость, Изуна, — ответила она тогда, улыбнувшись. — Это сила. Самая большая сила. Он улыбнулся в ответ, и в его глазах загорелось что-то, что Сакура видела раньше только в глазах Наруто. Надежда. Чистая, искренняя, детская надежда на лучшее. «Он влюбляется в меня, — поняла Сакура. — Это плохо. Я не могу ответить ему взаимностью. Мое сердце… оно не свободно. Оно занято другим. Тем, кто даже не смотрит в мою сторону. Тем, кто считает меня врагом». Она думала о Саске. О его черных волосах, о его остром взгляде, о его сильных руках. Он мог убить ее. Почему? Внезапно она вспомнила его лицо, когда он говорил о своих погибших братьях. В его глазах была такая боль, такая глубокая, вековая боль, что у Сакуры сжалось сердце. «Он не чудовище, — поняла она. — Он просто человек, который потерял слишком много. Который боится потерять еще больше. И эта боязнь превратила его в лед. Но под льдом… под льдом есть живое сердце. Я видела его сегодня. Всего на секунду. Но видела». Она закрыла глаза и попыталась представить, что будет завтра. Битва. Кровь. Смерть. Она будет там, среди воинов, исцелять раненых. Возможно, она увидит Мадару в бою. Увидит, как он сражается, как убивает. «Смогу ли я смотреть на это спокойно? — спросила она себя. — Смогу ли я не возненавидеть его за то, что он убивает? Или, наоборот, смогу ли я обрести интерес к нему?» Ответа не было. Она повернулась на бок, подтянула колени к груди и прошептала в темноту: — Наруто… что бы ты сделал на моем месте? Но Наруто молчал. Он был мертв. Мертв и далеко — в будущем, которое она, возможно, уже изменила. «Я должна верить, — сказала она себе. — Я должна верить, что смогу изменить его. Мадару. Смогу показать ему, что есть другой путь. Смогу… смогу полюбить его?» Эта мысль испугала ее. Не потому, что любовь к Мадаре была невозможна. А потому, что она была возможна. Слишком возможна. Предрассветные мысли были тяжёлыми. Мадара не спал до самого утра. Он сидел у окна, глядя, как звезды медленно гаснут, уступая место серому предрассветному свету. В его голове крутились мысли — тяжелые, липкие, как смола. «Изуна влюблен. В пленницу. В чужую женщину, которую мы знаем всего один день. Это глупо. Это опасно. Это может погубить его». Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Но почему меня это так злит? Не только потому, что я беспокоюсь за брата. Есть что-то еще. Что-то, чего я не понимаю». Он вспомнил, как Изуна говорил о ее улыбке. О ее смехе. О том, как она добра к детям. «Она добра, — подумал Мадара. — Слишком добра для этого мира. В нашем мире добрых убивают первыми. Она умрет, если я не…» Он не закончил мысль. «Если я не что? Если я не защищу ее? С каких это пор я забочусь о чужаках? О врагах?» Он встал, прошелся по комнате. Ноги сами принесли его к двери. Он вышел в коридор, прошел мимо комнаты Изуны — оттуда доносилось ровное дыхание спящего брата — и направился к выходу. Холодный воздух ударил в лицо, разгоняя сонливость. Лагерь еще спал, только часовые стояли на постах, черные силуэты на фоне светлеющего неба. Мадара пошел к хижине, где держали пленницу. Не потому, что хотел ее видеть. Просто… ноги принесли. Он остановился в нескольких метрах, глядя на закрытую дверь. Охранники вытянулись, узнав его. — Она спит? — спросил он тихо. — Да, Мадара-сама. Не шумела всю ночь. Он кивнул и развернулся, чтобы уйти. Но в этот момент дверь скрипнула, и на пороге появилась Сакура. Она была в той одежде, которую он принес ей вечером — темно-синее кимоно, серые штаны. Волосы растрепаны, глаза заспанные, но в них уже горел тот самый огонь, который Мадара видел днем. — Ты не спишь, — сказала она. Не спросила, утвердила. — Я не сплю перед битвой, — ответил он сухо. — А ты почему встала? — Чувствую, что скоро начнется, — она вышла на крыльцо, поежилась от холода. — Ветер переменился. Сенджу наступают. Мадара удивленно поднял бровь. Она права. Ветер действительно переменился — теперь он дул с востока, оттуда, где располагался лагерь врага. — Ты хорошо чувствуешь природу, — сказал он. — Это полезно для шиноби. — Я не шиноби, — ответила Сакура, но в ее голосе прозвучала фальшь, которую Мадара уловил мгновенно. — Ты лжешь, — сказал он, делая шаг к ней. — Ты носишь оружие. Ты умеешь исцелять так, как не умеет никто из известных мне целителей. Твое тело помнит бой. Я видел, как ты двигаешься. Ты шиноби. И очень сильная. Сакура посмотрела ему в глаза. Ее зеленые зрачки не отводили взгляда. — Хорошо, — сказала она. — Я шиноби. Но не из вашего времени. Не из вашей страны. И я пришла не воевать. Я пришла остановить войну. — Как? — Мадара усмехнулся. — Словами? Лепестками? — Может быть, — она не обиделась. — А может, тем, что покажу тебе, что есть другой путь. Путь, который выбрал твой друг. — Мой друг? — Мадара напрягся. — Хаширама Сенджу, — спокойно сказала Сакура. — Я знаю, что вы встречаетесь. Я знаю, что вы мечтаете о деревне. Я знаю о вас больше, чем ты думаешь. Мадара схватил ее за плечо, притянул к себе. Их лица разделяли сантиметры. Он чувствовал ее дыхание — теплое, чуть солоноватое. — Если ты хоть что-то сделаешь с Хаширамой, — прошипел он, — я убью тебя. Медленно. Болезненно. — Я не причиню ему вреда, — ответила Сакура, не отводя глаз. — Я хочу помочь вам обоим. Поверь мне, Мадара. Когда-нибудь ты поймешь, что я не враг. Он смотрел на нее. На ее упрямые губы. На ее спокойные глаза. На родинку под левым глазом, которую он раньше не замечал. Он разжал пальцы и отступил на шаг. — Готовься, — сказал он холодно. — Через час выступаем. Ты будешь в моем отряде. И запомни: если ты предашь, я лично прослежу, чтобы твоя смерть была долгой. Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Сакура стояла на крыльце, глядя ему вслед. Ее сердце колотилось где-то в горле. «Он боится, — поняла она. — Не за себя. За меня. Почему?» Ответа не было. Но она чувствовала, что лед в сердце Мадары начинает таять. Очень медленно. Очень осторожно. Но начинает. Рассвет над лагерем уже освещал верхушки деревьев. Первый луч солнца окрасил небо в розовый цвет, когда лагерь Учиха ожил. Воины строились в ряды, проверяли оружие, надевали доспехи. Команды раздавались резко, четко — без крика, но с такой интонацией, что ослушаться было невозможно. Таджима стоял на возвышении в центре лагеря, наблюдая за приготовлениями. Его лицо было непроницаемо, как маска. — Мадара, — окликнул он сына, когда тот проходил мимо. — Пленница готова? — Да, отец. Она пойдет с моим отрядом. Таджима кивнул. — Смотри за ней. Если она попытается сбежать или поможет врагу — убей. Не важно, насколько она хороший целитель. Мертвая целительница бесполезна. — Я понимаю, — ответил Мадара и пошел дальше. Он нашел Сакуру у лазаретной палатки. Она уже была одета в дорожную одежду — поверх кимоно накинула легкий доспех, который ей дали. В ее глазах не было страха. Только сосредоточенность. — Ты готова? — спросил Мадара. — Да, — ответила она. — Я буду лечить. Но если понадобится, я могу и сражаться. — Надеюсь, не понадобится, — буркнул Мадара. — Держись позади меня. И не высовывайся. Он ушел, а Сакура посмотрела ему вслед. В ее сердце зарождалось странное чувство — теплое, тревожное. «Он беспокоится обо мне, — подумала она. — Не хочет показывать, но беспокоится. Это уже что-то». Рядом появился Изуна. Он был в полном боевом облачении, но на его лице сияла улыбка. — Доброе утро, Сакура-сан! — сказал он весело. — Ты готова к битве? — Доброе утро, Изуна-кун, — ответила она, улыбнувшись в ответ. — Надеюсь, нам не придется сегодня много работать. — А я надеюсь, что ты будешь рядом, — сказал он и тут же покраснел, поняв, как это прозвучало. — То есть… ну, ты понимаешь. Ты же целительница. Если кто-то ранен… — Понимаю, — мягко сказала Сакура. — Будь осторожен, Изуна-кун. Не лезь в самое пекло. — Обещаю, — он просиял. — Ни-сан тоже сказал, чтобы я держался позади. Но если увижу, что ему нужна помощь… — Тогда зови подмогу, — закончила за него Сакура. — Твой брат сильный, но он не бессмертный. Изуна кивнул и убежал к своему отряду. Сакура осталась одна, глядя на поднимающееся солнце. Розовый рассвет напоминал ей о доме. О Наруто. О том, что она потеряла. «Я не вернусь назад, пока не выполню свою миссию, — сказала она себе. — Я изменю прошлое. Я спасу Мадару от него самого. Я спасу Изуну. Я спасу всех». Вдалеке зазвучал рог — сигнал к выступлению. Сакура глубоко вздохнула и шагнула в сторону строя, где уже ждали воины Учиха. Впереди был бой. Впереди была война. Но впереди была и надежда.

***

То, о чем не сказано, будет мучить сердце вечно. Отряд Мадары выступил на рассвете. Они шли лесом — бесшумно, как тени. Мадара впереди, за ним десять лучших воинов, затем Сакура, а замыкали отряд еще пятеро. Изуна был во втором эшелоне — в километре позади, с основными силами. Сакура старалась не отставать. Ее тело помнило боевые навыки, но оно было чужим — не натренированным годами войны, как у остальных. Она быстро уставала, но не показывала вида. Мадара, не оборачиваясь, чувствовал ее дыхание. Тяжелое, сбивчивое. Он замедлил шаг, сам того не осознавая. — Ты можешь идти быстрее? — спросил один из воинов, обернувшись к Сакуре. — Мы отстаем от графика. — Она идет как может, — резко ответил Мадара. — Не отвлекайся. Воины переглянулись, но промолчали. Никто не хотел спорить с Мадарой. Через час они вышли к реке — той самой, где Мадара встречался с Хаширамой. Вода была мутной, взбаламученной недавними дождями. — Здесь мы разделимся, — сказал Мадара, поворачиваясь к отряду. — Я с тремя пойду на разведку. Остальные ждут здесь. Девушка остается с вами. — Я пойду с тобой, — сказала Сакура. Мадара посмотрел на нее. В ее глазах была сталь. — Нет, — отрезал он. — Ты не обучена скрытности. Ты будешь обузой. — Я не буду обузой, — возразила она. — Я целительница. Если тебя ранят, я смогу помочь. — Если меня ранят, я умру, — холодно ответил Мадара. — Таков удел воина. А ты останешься здесь. Это приказ. Он развернулся и ушел в лес, уводя с собой троих бойцов. Сакура осталась на берегу, сжимая кулаки от бессилия. «Он не доверяет мне, — подумала она. — И правильно делает. Но как я смогу изменить его, если он не подпускает меня близко?» Она села на камень и стала ждать. Прошло полчаса. Час. Два. Вдруг лес взорвался криками и звоном стали. — Сенджу! — закричал один из воинов. — Засада! Из-за деревьев вылетели шиноби в зеленых доспехах. Их было около двадцати — в два раза больше, чем отряда Мадары. Сакура вскочила. Ее тело действовало быстрее, чем разум. Она активировала бьякуго — зеленый свет озарил поляну — и бросилась к ближайшему раненому. — Держите оборону! — крикнула она воинам. — Я прикрою! Она работала, как машина. Руки двигались сами, затягивая раны, останавливая кровь. Она не думала о страхе. Она думала только о том, чтобы спасти как можно больше. Воины Учиха, видя ее самоотверженность, сражались с удвоенной силой. Они прикрывали ее, отбивая атаки Сенджу. — Она не шпионка! — крикнул кто-то. — Она с нами! И в этот момент из леса вылетел Мадара. Он был в ярости. Его шаринган вращался, волосы развевались, на лице застыла маска убийцы. — Вы окружили мой отряд? — прорычал он. — Вы заплатите! Он бросился в гущу врагов, и его клинок засвистел, разнося смерть. Сакура смотрела на него, и в ее сердце что-то перевернулось. «Он прекрасен, — подумала она. — В своей ярости. В своей силе. Он как ураган. Как бог войны». Она отогнала эту мысль и вернулась к раненым. Битва длилась недолго. Сенджу отступили, оставив на поле пятерых убитых. У Учиха было трое раненых — тяжелых, но не смертельных. Благодаря Сакуре. Мадара подошел к ней, когда она заканчивала перевязывать последнего воина. Он был весь в крови — чужой крови. — Ты хорошо справилась, — сказал он тихо. — Спасибо. Сакура подняла на него глаза. В ее взгляде не было упрека. — Я делаю то, что должна, — ответила она. — Ты тоже. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого он протянул руку и помог ей встать. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не больше. Но этой секунды хватило, чтобы оба почувствовали: что-то изменилось. Что-то, чему нет названия. — Пора возвращаться в лагерь, — сказал Мадара, убирая руку. — Основные силы уже на подходе. Завтра решающая битва. — Я буду готова, — ответила Сакура. Они пошли назад — не вместе, но рядом. И молчание между ними было красноречивее любых слов.