─ ✧ ─

*** В полном одиночестве, раскрыв глаза, Сжигаю эту страницу, — Мой маленький темный век. ***       Очередной разговор в полицейском участке и неопытная репортерша, пытающаяся получить хоть каплю информации для формирования желтой сплетни в местной газете. Майк пытается восстановить дыхание. Глубокий вдох, задержка, медленный выдох. Закрывает глаза в этот момент, но понимает, что если не распахнет их — отключится прям на месте. Его мало привлекает перспектива быть обвиненным в наркомании, так что приходится держаться смирно — в принципе, он это умеет. Всегда умел. Но очень устал.       Такой же очередной, как приход сюда, полицейский задает следующий вопрос:       — Сколько Вы выпили в тот вечер?       Майк закатывает глаза:       — Нисколько.       — Не существует коллективных галлюцинаций, мистер Монро. Почему тогда как и мисс Гиддингс, Вы утверждаете, что видели зловещих тварей?       — Хотите сказать, это мы с Сэм устроили резню? Вы видели трупы? У них головы отрублены. Некоторые части тела съедены, когтями изуродованы оставшиеся!       Майк дерзил. Ему уже было все равно на то, что случится дальше.       — Что насчет Эмили Дейвис?       Дерзость испарилась. Усталость схватилась за руку с горечью. Юноша опустил голову.       На рассвете выбраться удалось лишь Майку и Сэм. Трупы всех остальных, за исключением Джоша, уже были найдены. Майк не переживал за Вашингтона — он видел его в агонии. Видел и молчал. «Зачем обоим-то умирать?»       Из Блэквуд Пайнс Монро и Гиддингс добирались молча. Уже два дня они друг друга не видели. За эти дни Майк успел увидеть только трех полицейских, одного медбрата и уборщицу, которая спросила, есть ли у него жена, заявив, что ее племянница точно вышла бы замуж за такого красавчика.       Интересно, что такое совесть? Что такое стыд? Что такое вина? Может, это попытки не издавать ни шороха, пока какое-то существо поедает твоего товарища? Может, это невозможность ровно добежать до места назначения, чтобы успеть спасти твою девушку? Может, это пуля в глазу, покрытом голубой косметикой и рот, открытый от шока?       Кто Майк такой, чтобы решать, заслуживала она этого или нет. Два дня он успокаивал себя тем, что был на взводе, был запутан. И постоянно кто-то сбоку поддакивал: «Но ведь можно было подождать еще немного». Ему все еще плевать, жива Эмили или нет. Но то, что убил ее он — раздирало. Такой он человек. Самодостаточный, абсолютно не склонный к эмпатии. Два дня он лежал в койке и думал, как было бы хорошо завести собаку.       Интересно, как было бы лучше — не выживи никто, кроме Майка, или выживи они все вместе после произошедшего. Два дня в изоляции до второго февраля показались бы ему ночным кошмаром, последние два дня он лежал и раздумывал, что, в принципе, он этого заслуживает. Еда, которую приносил медбрат, не лезла в желудок. Убийцы не заслуживают лакомств.       Он пока не может плакать. Испытывает два дня уже состояние такое, будто «вот-вот припрет», но не может. Нужно держаться. Не нужно опускать нос. Последние два дня он представлял, как будет ровно держать спину, стоя под прицелом. Здесь его стойкость и отвага будут нужнее всего.       Стрелять в девушку — не отважно.       — Мистер Монро?       Его слова как щелчок — нужно просыпаться. Майк поднял голову. Его снова одолел страх быть заподозренным в употреблении.       — Я не знаю, как так вышло.       — Экспертиза показала, что в нее выстрелили из того же ружья, которое было найдено у Вас при первом обыске.       — Да. Потому что в нее выстрелил я.       Майк не спал с той ночи. Это начинало сказываться на здоровье: мир плыл, находился в состоянии постоянной тряски, было слышно любой шорох, но при этом каждый раз, когда кто-то заговаривал с парнем, он сразу переспрашивал: «Что?». Казалось, что лучше умереть, чем чувствовать все это. Интересно, как живут люди, вернувшиеся с войны? Хотелось выпить чего-нибудь покрепче и откинуться в кресло, а лучше на диван — с большой мягкой подушкой вместо спинки, закинуть на нее голову и провалиться в небытие хотя бы на секунду. Но Майк наглый и жадный, секунды ему стало бы в итоге мало.       — Интересно… — полицейский саркастично усмехнулся и посмотрел на товарища по службе, стоящего у двери. Тот поддержал улыбку. — То есть ты хочешь сказать… — мужчина встал из-за стола, — что не знаешь, как так вышло, что ты ее убил?       «Убил». Смешок, с которым сотрудник органов произнес это, пронесся по всему сознанию Майка.       «Убил». Да, убил. Теперь с этим нужно как-то жить. Но Майкл предпочел бы смерть. Ночной кошмар — не пальцы в капкане, не жуткий тощий монстр, желающий тебя съесть. Ночной кошмар — не миг, когда пуля коснулась лица Эмили Дейвис. Ночной кошмар — жизнь после этого. *** Дыша в темноте, лежа на боку, Руины того самого дня нарисованы шрамом. И чем больше я выпрямляюсь, тем меньше хочу пытаться делать это дальше, Мои чувства начинают гнить с каждым морганием. ***       В первый раз после второго февраля они встречаются в коридоре. Майк выходит из комнаты допросов, Сэм — идет в эту самую комнату с амбалом под рукой.       Они оба понимают, насколько ошарашены. Это не ощущается неожиданно. Майк даже не думал о том, что им еще хоть раз выпадет шанс увидеться. Логичным исходом было бы просто разъехаться в разные стороны света — но это если Монро не посадят в тюрьму. Не хотелось напоминать себе о том, что было, продолжая держать связь с единственной, кто может тебя понять. «Лучше с собакой».       Они спасли друг другу жизнь. Теперь уже «взятки-гладки». Майку не было интересно, как ее дела. Ему вообще ничего не было интересно. Двухдневный треск в голове давал о себе знать — хотелось только, чтобы это поскорее закончилось, и Монро было все равно, каким образом это случится. Ему уже было неважно. Все, что ему когда-либо было дорого, утратило свою ценность: учеба — бессмысленна, друзья — мертвы, новые друзья — напомнят о старых мертвых, брат — переживет, мама — «спасибо, и прощай».       Было стыдно перед Сэм. Не за то, что у нее умерла подруга, а за то, что Гиддингс пришлось это видеть. Майк считал, что у нее высокие моральные ориентиры, было стыдно, что он не стал супер-героем в ее глазах. Ему было интересно, кто бы вообще смог посчитать его героем после такого?       — Привет. Ну ты как?       Брюнет опешил. Такой теплый тон — совсем как тот, когда он нашел ее в хижине связанной в одном полотенце. Ей ничего не страшно, она словно тысячу раз переживала подобное. Она — супер-герой. Майк считал, что это он всегда держит спину ровно. Недавние события ему ясно дали понять, что это не так. Сэм — не расслаблялась ни на секунду. И не смогла потерять горячий, словно какао в детстве, голос, проявляющий искреннюю заботу.       — Эм… — голос пропал. Он просто смотрел на нее огромными карими глазами.       — Понимаю… — она усмехнулась. — Как допросы?       Глаза Гиддингс выглядели уставшими, как будто вот-вот закроются, получая недостающую дозу крепкого и безмятежного сна. От такого подарка Морфея не отказался бы и сам Монро, несмотря на не сходящий шок его полностью распахнутых карих.       Интересно, почему она так спокойна? Что ей вообще позволяет не разрыдаться прям здесь, в этом коридоре? Что не позволило заплакать, когда в Эмили прилетел свинец, или в момент, когда оторванная голова Джесс выплыла из туннеля шахты вместе с отходами? Может, то же самое, что заставило ее не заплакать, когда узнала, что под жуткой маской скрывается влюбленный в нее Джош? Или это то же самое, что заставило Майка так ни разу и не заплакать за последние двое суток?              Может, это не о преодолении себя, не о стойкости, а о коме в горле — настолько огромном, о шоке — настолько сильном, что ни на какие эмоции сил просто нет? Майк две ночи не спал. Почти не ест. Думает только смерти — чужой и своей, и о дальнейшем существовании — что и есть смерть. «Жизнью уж точно не назовешь».       — Тяжело. — Майк присел на лавочку рядом с входом. — Удачи тебе. — одними губами он намекнул девушке: «Эти копы — мудаки».       Сэм лишь усмехнулась в ответ, пока амбал рядом приказал не болтать, провожая в открытую дверь.              Майк хотел дождаться ее, чтобы поболтать. Ему впервые за двое суток захотелось есть и разговаривать. О чем угодно — сериалы, колледж, настольные игры, прически. Он подумывал о совместной прогулке в местный буфет, прежде чем впервые за двое суток тихонько задремал. *** Перебирая фотокарточки, знаешь, что она рядом, Шрамы на лице говорят, что это знание обоим далось тяжело. И двигатель снова дал сбой, все маски сняты на пределе, Юмор уже не тот, он рожден из отрицания. ***       Они встречаются каждый день у входа на лестничный пролет — вместе спускаются в буфет, пьют теплый чай, шутят об исследовании ассортимента местной выпечки. Темную ночь перед рассветом второго февраля они не обсуждают. Так проходят последние три дня. Все вертится на языке этот вопрос — «Что же нам делать, Сэм?». Но так приятно хоть на что-то отвлекаться. Неловко молчать и не менее неловко болтать о чем попало, гуляя по корпусу каждый день по три часа — от обеда до часа покоя.       — Не хочу уходить в палату, если честно. — признается Майк, поднимаясь с Гиддингс по лестнице. — Хочется на воздух, летний и свежий…       — Да, и любоваться тем, какое все вокруг зеленое… — перебивает блондинка. — Я понимаю. — она дарит взгляд своих голубых глаз юноше справа. Раны на ее лице заживают.       — Здесь есть балкон для персонала. Мы можем пойти туда подышать, если хочешь. Вроде, снег успокоился.       — До заката где-то час. — Сэм глядит в окно. — Наверняка, вид уже неплохой.       Она улыбается. Это «да».       Балкон закрыт. Пока никого нет в коридорах, и все на часе покоя, Майк, скрипя дверью, открывает проход на свежий, пусть и морозный воздух. Девушка рядом встречает его тихим «Ух» и убирает руки в карманы больничного костюма. Монро думает о том, чтобы закурить бычок, лежащий в использованной банке из-под кофе, на верхушке горки таких же бычков.       Ветер спокоен. Вечером, наверное, снова будет буря. Снег теперь ассоциируется только с ночью на Блэквуд Пайнс. Майк делает глубокий вдох. Сэм смотрит на его руку, разглядывая свежую перевязку на его отрубленных пальцах.       — Планируешь сделать протезы? — она начинает разговор о будущем после произошедшего первая. Брюнет слишком осторожничал.       — Я не знаю. Сначала выбраться бы отсюда, а потом уже думать о будущем. — второй ладонью он слегка прикрыл бинт. — Хотя, может, тут неплохо.       — Шутишь? Я не сплю и ем с трудом. Здесь все такое белое… и так пахнет лекарствами, что кажется, будто с ума схожу. А копы мерзко хохочут между собой.       — Да… — Майк смеется. — Они не подарок. — Ветер свистит где-то неподалеку, пошатывая ели, за которыми наблюдает пара с третьего этажа полицейского госпиталя. — По крайней мере, я не один здесь.       Он смотрит на Сэм без улыбки. Становится холодно, Монро замечает, как знобит его тело, как дрожат алые губы блондинки напротив. Ему хочется обняться. Для себя, для нее, для тепла и поддержки. Просто чтобы узнать, что она пока еще тут — что жива, что здорова, что ей тоже станет тепло.       — Холодно, Майк. — она отворачивается, сжимая изнутри рукава кофты еще сильнее.       — Сэм?       — Да?       — Мы можем… — его голова опускается вниз, как у провинившегося школьника. — Мы можем обняться? — Майк считает, что не заслужил этого, поэтому прячет глаза. Стыдно за свою нужду в тепле — перед Сэм, которая стояла в метре от него, когда пуля заставила окаменеть Эмили навсегда. Перед Сэм, которая отговаривала его сделать это. — Я… Извини, я просто…       — Да, — она вздыхает. — Да, я понимаю. Конечно.       Гиддингс подходит ближе, обвивая руками торс юноши. Она не вкладывает в это никаких эмоций. Она не делает это нежно или чувственно, она не делает это для галочки, она просто делает это и все. Сэм такая всегда — «нужно просто сделать это и все».       — Стесняешься? — она шутит, хихикая куда-то ему в живот. Майку спокойно. Он позволяет протянуть руки в ответ, кладя подбородок на ее макушку.       Ветер свистит. Небо смеркается.       Один раз они засиживаются в коридоре до отбоя, и тогда Сэм остается в палате у Монро. Тот позволил себе лишь пошутить двусмысленно, но, благо, девушка понимает, что без подобного юмора даже на грани жизни и смерти Майк — не Майк. Она лишь закатила глаза, мысленно усмехаясь глупости им сказанного.       Им нравится вместе молчать. Теперь в трехчасовые встречи входят обязательные объятия. Они устраивают больничные ночевки в попытках справиться с галлюцинациями, слезами и бессонницей.       — Жить сейчас — очень страшно. — Сэм сидит на полу, положив голову на матрас больничной койки, где развалился Майк.       — Я даже не знаю, стоит ли. — он безэмоционален.       — Думаю, как выберемся, надо съездить куда-нибудь, где тепло и солнечно.       — Может, в Э-Лэй?       — Может…       И никого не смутила формулировка «мы». Конечно, «мы». По одиночке никак. Это нормально. Они и уснули так в ту ночь — один звездой на кровати, она клубком на полу. *** Голова кружится от восторга, зная, что грядет: Но образ мертвых отпечатывается в моей голове — тупик. ***       Майклу Монро назначили слушание по делу об убийстве Эмили Дейвис. В ту же ночь Майкла Монро в экстренном режиме усыпили, перенеся в изоляционную палату — он пытался покончить с собой. Он хотел бы снять с себя кожу, сломать себе все кости, отрубить оставшиеся пальцы — сделать все, чтобы превратить самого себя в пепел, буквально убить себя. «Убийство» — в голове лишь повторялись эти слова, — «Убийство Эмили Дейвис».       «Майкл Монро — убийца. Майкл Монро — убийца Эмили Дейвис».       Эхом отзывался в его голове крик собственной матери. Онемевшее лицо Эм с пулей в левом глазу виднелось каждый раз, когда он пытался уснуть. Родственники Эм, сидящие на скамье в зале суда, истерзанная голова Джессики. Жуткая тварь, пытающаяся оглушить Сэм.       «Тело Мэттью Тейлора было найдено насаженным на рог мертвого оленя, скинутого в овраг с большой высоты», — было слышно через слегка приоткрытую дверь полицейского кабинета.       «Три отрубленных и изуродованных головы», — перешептывались медсестры.       «Труп животного? Как оно там вообще выжило…», — голос секретарши.       Изогнутый торчащий прутик из каркаса больничной койки вошел в еще не заживший порез, оставленный чудовищем где-то в катакомбах. Хотелось превратить себя в кусок фарша: скомкать мясо, перемолоть кости, сжечь где-нибудь. Хотелось испариться, исчезнуть. Словно Майкл Монро и не существовал никогда. Кто-то другой спас бы Джессику, кто-то другой не убил бы Эмили, кто-то другой не заставил бы Джоша умирать. Кто-то другой не доставал бы Сэм сейчас своей невозможностью справиться с одиночеством.       Это он убил Ханну. Он же убил Бэт. Он же убил Джесс. И он же убивает сейчас Сэм. Если бы не его скотская натура, может, даже второго февраля 2015-го года не случилось бы: Джош не сошел бы с ума, может, они бы и встретились вновь, может, Джесс и Эмили так же поцапались за право обладать Майклом Монро, может, Сэм спокойно бы отдохнула в ванной, может, у нее что-то бы получилось с Джошем. Может, Ханна отпустила бы Майкла, выросла бы из этой школьной влюбленности и зажила бы спокойно как отличница университета, профессиональная теннисистка, чудесная сестра и подруга.       Майк был уверен точно лишь в двух вещах: все началось с него, на нем и должно закончиться. Необходимо закончить этот кошмар.             Больной крик. Кровь и тяжелый хлопок — тело упало на пол. Дальше — туман.       «Засранец».       «Сбегаешь от ответственности».       Глаза закрылись. *** Я скорблю в магнитофон, а стерео звучит странно, Ты знаешь, что если я спрячусь, я не исчезну. Если я встану с кровати, и ты увидишь, как я стою один Испуганный, на сцене, — Это мой маленький темный век. ***       Майк открывает глаза.       Все тот же больничный потолок. Пытается пошевелить головой — темнеет в глазах. Он замечает в стороне какие-то фигуры, слышит голоса.       «Сегодня на вечернем шоу…» — доносится неподалеку, — «поп-звезда, лауреат музыкальной премии Америки…»       — Джи… — голоса нет, — Неужели…       — Майк!       Это Сэм.       — Очнулся. Я же говорил… — мужской голос, — выносливый парень. Не умер же, ходя в одной майке в метель… И от этого не помрет…       Это главный следователь по делу «Блэквуд Пайнс». Этот уже приевшийся мерзкий тон, казалось, даже в ад пойдет за Монро.       — Я умер? — прохрипел тот, следуя своим мыслям.       — Ну, больница, конечно, не лучшая в Северной Америке, но здесь же довольно неплохо, а? Ну как ты, суицидник Сквидвард? — чуть приоткрытыми глазами брюнет заметил, как после этой шутки полицейский посмотрел на Гиддингс, стоявшую рядом, видимо, ожидая закадровый смех.       — Майк, как ты? — тень нависла над койкой Монро. Это Сэм.       — Сэм… Привет… — он слабо улыбнулся с закрытыми глазами. Считал, что бредит. — Обнимемся? Мы давно не виделись… — последняя фраза звучала эйфорически.       — Бредишь, да? — она лишь усмехнулась в ответ. — Все хорошо. Тебе нельзя вставать. Давай вместо объятий просто сделаем так, — и Майк почувствовал, как лишившуюся пальцев руку аккуратно обхватила сухая ладонь.       — Здорово… Сэм… Почему я не умер?       — Такой бред мне меньше нравится, — юноша чувствовал, как в комнате веет кофе — видимо, это она взяла с собой. — Просто выздоравливай.       Руку никто не отпускал. Зенитное солнце слегка залезало в комнату через тени огромных елей. Голоса непрерывно доносились из телевизора в коридоре, но уже тише — входная дверь в палату была прикрыта. Мерзкий творец правосудия вышел. Сэм поглаживала указательным пальчиком по ладони Майка. Через еле поднятые веки он видел ее профиль и уставшие глаза, направленные на пустую стену.       — Спасибо… — сказал он перед тем, как уснуть.       Теперь это его палата. Гиддингс вскоре рассказала, что она находится напротив кабинета врача-психиатра, и теперь Монро пребывает на одном этаже с полицейским офисом.       Теперь его каждый день посещает психиатр, а около входа сутки напролет дежурит охранник полиции. Сэм проверяют на вменяемость и причастность к убийству Эмили. Майку назначен государственный адвокат — наверняка, один из тех, кто работает с юными беспризорниками. Он что-то говорил про семью Дейвис и состояние аффекта. Майк не слушал. Лишь тяжело вздохнул, когда адвокат упомянул, что семья Монро была поставлена в известность, что мать хотела видеть сына, что плакала в трубку и говорила «О Боже». Ночью после этого Майк впервые со второго февраля смог проронить слезу. Он сидел на больничной койке глубокой ночью, глядя на то, как дрожат высокие ели от зимнего ветра, и закрывал лицо руками, будто кто-то смотрит, как он плачет. В глубине души он знал, кто смотрит.       Через два дня психиатр разрешил Майклу выходить из палаты, и медсестры перестали негодующе оценивать его взглядом, принося обед. Тогда он снова увидел Сэм. Она рассказала ему, что ей разрешают пить кофе и выходить на прогулку каждый день — по пятнадцать минут она медленно мотает круги на заднем дворе лечебницы по хрустящему снегу, который все не перестает идти.       Теперь они трапезничают вместе, хоть и приемы пищи положены им в разное время. Майк ждет, когда остынет его еда, и настанет час, когда в столовую войдет женская часть отделения. Среди старых, уставших и грозных женских лиц он находит ее: светлые волосы, небрежно убранные в хвост и пара янтарных глаз на спокойном лице. Хоть Майк и не просит, но Сэм всегда делится с ним своей порцией еды. В последнее время у нее все лучше и лучше работает аппетит. Он — все также скудно ковыряется в тарелке, пока не закончится время обеда, и они с Гиддингс не уйдут в зону рекреации, где, рассевшись на диване, смогут молча смотреть в окно, иногда о чем-то отшучиваясь.       Она не спросит у Майка, почему он пытался покончить с собой, и не станет подсказывать, что говорить на предстоящем заседании суда. Она просто есть, и это — уже лучше, чем все, что было за последнюю неделю. Сэм — не скудное напоминание о том, что случилось ночью второго февраля. Ее лицо не резонирует где-то в зоне груди едкой болью потери, ее голос не поедает тебя изнутри чувством вины. Она просто есть. ***       В столовой всегда пахнет капустой и чем-то металлическим. Майк сидит напротив Сэм и смотрит, как она разрезает котлету на маленькие кусочки. Аккуратно, почти хирургически. Ей идет эта педантичность. Ее мыслительный процесс не прекращается, пока Майку кажется, будто он сам превращается в пустоту, пока что-то темное и мрачное, будто черная дымка, не перестает сжирать его голову.       У него самого аппетит исчез окончательно. Он перестал чувствовать голод где-то на третий день после попытки заснуть без страха, что рано или поздно придется снова проснуться. Еда теперь — просто серая масса, которую хотя бы иногда нужно механически перемещать из тарелки в рот, чтобы медсестры не строчили в своих блокнотах очередные заметки о «прогрессе пациента Монро». Прогресс. Прогресс — это когда из точки А попадаешь в точку Б. Майк же — застрял где-то между вторым февраля и вечностью.              — Ты снова не ешь, — говорит Сэм. Не спрашивает. Констатирует.       — Ем, — он подцепляет вилкой кусок овощного пюре и отправляет в рот. Пюре холодное и безвкусное, как жидкий пенопласт. Майк проглатывает, чувствуя, как комок проходит по пищеводу, цепляясь за что-то внутри.       Сэм смотрит на него еще пару секунд, потом возвращается к своей тарелке. Она никогда не давит. Иногда Майку хочется, чтобы кто-нибудь просто схватил его за плечи, затряс до головокружения и закричал: «Приди в себя, твою мать!». Чтобы было больно. Чтобы чувствовать хоть что-то, кроме этой ватной пустоты, которая разрастается внутри с каждым днем. Сэм не кричит. Сэм просто есть.       Вечером того же дня охранник ведет его обратно в палату. Коридоры лечебницы кажутся клеткой. Майк думает, что, если мир после смерти и существует, то для Монро он будет выглядеть точно так же: бесконечный белый коридор, по которому идешь один, и никогда не доходишь до конца.       Он ложится на койку и смотрит в потолок. Где-то за стеной работает телевизор — диктор говорит о погоде, обещая новую волну холодов. Майк закрывает глаза и приказывает себе не спать. Это не работает уже который день, не сработает и сейчас.              Он стоит в шахте. Вокруг темнота, густая и липкая, как патока. Где-то капает вода. Майк знает, что нужно бежать, но ноги не слушаются, будто приросли к земле. Он слышит дыхание. Не свое. Чужое. Множество чужих дыханий.       Он поворачивает голову и видит Джессику. Она стоит в двух шагах от него, целая, невредимая, в куртке с мехом на капюшоне, в которой была в тот вечер. Она смотрит на него и улыбается — странно, натянуто, будто ненастоящая.              — Ты пришел, — говорит она, и голос звучит как сквозь воду. — Я так долго ждала.       Майк хочет ответить, но горло сдавливает спазм. Он делает шаг к ней, и вдруг Джесс начинает меняться. Ее лицо идет рябью, черты плывут, искажаются. Глаза становятся пустыми, кожа — серой. Голова дергается под неестественным углом, и Майк слышит хруст шейных позвонков.       — Ты не пришел, — говорит уже другой голос, где-то сбоку. Майк сразу узнает стервозную ноту Эмили, начиная оглядываться по сторонам. — Ты опоздал.       Он хочет закричать, но звук застревает где-то в груди. Смотрит на свои руки и видит кровь — липкую, горячую, настоящую. Пальцы — те, что остались, — сжимают ружье. Он пытается разжать ладонь, но рука не слушается, будто приросла к металлу.       — Выстрели, — шепчет еще кто-то за спиной. Майк оборачивается.              Это Сэм. Не та Сэм, что режет котлету на маленькие кусочки. Она иная, будто злой двойник из детских комиксов. — Ты уже все решил за нас, — говорит она. — Осталось только нажать на курок.       Майк пытается говорить, но его рот будто зашит. Он отпускает ружье. Оно падает, но не издает ни звука. Тишина становится абсолютной. А потом взрывается криком. Визг, будто сирена, через который слышно всех, кто погиб второго февраля. Он слышит Ханну сквозь вопль Джесс и Эмили, а затем падает на колени и закрывает уши руками.       Кровь на руках не смывается, она въелась в кожу, и пропитала каждую пору. Звуки становятся громче, заполняя все пространство. Они проникают прям в голову, разрывая черепную коробку изнутри.       — Проснись.       Чей-то голос.       — Проснись, Майк.       Он открывает глаза.       Потолок. Белый. Больничный. Сердце колотится где-то в горле, рубашка прилипла к спине. На затылке — ледяной пот, темные волосы слиплись друг к дружке. Вспомнив, как пользоваться собственным телом, Монро начинает оглядываться по сторонам, моргая.       — Ты кричал, — женский голос доносится откуда-то слева.       Майк поворачивает голову и видит ее. Сэм сидит на стуле, в полутора метрах от койки. Больничный свет из дверного окошка падает на ее волосы, делая их почти молочными. Она в той же больничной пижаме, в которой была днем. Поверх накинута тонкая кофта — красная, та, в которой Гиддингс приехала в больницу после второго февраля.       — Сэм… — голос хрипит, — Что ты здесь делаешь?       — Охранник пустил, — Сэм пожимает плечами. — Он хотел спать. Я сказала, что могу подменить. Он уже не возражал.       Майк сглатывает. Во рту привкус металла, как во сне. Он проводит языком по губам и чувствует соленость. Видимо, прикусил губу во сне.       — Сколько времени?       — Около трех. Ты спал часа два.       «Два часа. Всего два часа».       Сэм не двигается. Просто сидит на стуле, обхватив колени руками, и смотрит в стену. Ее лицо спокойно, но Майк замечает, как она мелко подрагивает — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Он легонько привстает на локте.       — Ты не спишь, — говорит он. Это не вопрос.       — Не очень хочется.       — Почему?       Сэм молчит несколько секунд. Потом поворачивает голову и смотрит на него. В полумраке ее глаза кажутся черными.              — Когда я закрываю глаза, я вижу, как Джош превращается в это. Как он кричит под своей тупой маской. Как Ханна… — она осекается и отводит взгляд.       Майк чувствует, как внутри него что-то разворачивается. Он привык думать, что он один, что только он несет этот груз. Что Сэм — каменная, несгибаемая, чистая.       — Извини, — говорит он. Глупо. Бессмысленно. Однако других слов нет.       — За что?       — Ты знаешь. — слегка нахмурив брови, отвечает он спустя небольшую паузу.              Сэм качает головой. Еле заметно, почти неуловимо.       — Не извиняйся. Мы оба выбрались. Теперь как-то надо с этим жить.       Жить. Слово звучит насмешкой для Майка. Можно ли назвать это жизнью? Существование между кошмарами, между приемами пищи, между вопросами следователей. Существование, в котором единственный проблеск — это совместный обед с остывшим овощным пюре и девушкой, хирургически разрезающей мясо.              — Иди сюда, — Майк похлопывает по краю койки. — Там дует.       Сэм колеблется мгновение. Потом встает со стула и направляется к Монро. Ее силуэт монохромно освещает луна через окно. Входит обратно в тень, садится рядом на кровать, и та жалобно скрипит под двойным весом.       — Расскажи что-нибудь, — продолжая глядеть в потолок, просит он. — Что угодно.       — Что рассказать?       — Не знаю. О чем ты думала, когда бежала через особняк. Когда взрывала его.       Сэм усмехается. Тихий, грустный звук.       — Я думала: «Только бы Майк успел выйти. Только бы он не остался там».       Майк замирает. Он не ожидал такого ответа. Он думал, что Гиддингс скажет про Джоша, про вендиго, про адреналин. А она говорит про него.       — Почему?       — Потому что ты был последним, кто еще оставался живым. Кого еще можно было спасти.       Они молчат. Где-то далеко в коридоре эхом шаркают шаги ночной медсестры. За окном ветер гоняет снег. Здесь, в этой палате, двое людей пытаются убедить себя, что они все еще существуют.       — Я не знаю, как жить дальше, — спустя паузу шепчет Майк. — Я правда не знаю.       — Я тоже, — ее голос глухой, приглушенный.       Они так и остаются на кровати: Сэм сидит, смотря куда-то перед собой, а Майк лежит рядом, скрестив руки на груди, бессмысленно втыкая в потолок. Время тянется резиной. Где-то за окном начинает светать, но они не замечают. Они просто есть. Этого достаточно. Хотя бы на сегодня. ***       Майкла Монро признали невменяемым. Сколько он еще пробудет в этой палате — не знает никто. Саманта Гиддингс проходит по тому же делу как соучастница. В конце концов, она была там — в подвале поместья Вашингтонов, видела испуганное лицо Эмили, пронизанное пулей, и лишь пару раз выкрикнула «Не надо, Майк», надеясь, что это образумит юношу. Сам Майк уже не знал, каким себя считать дальше, и все, что ему оставалось, — не думать. Совсем. Сегодня медсестре пришлось звать на помощь, чтобы поднять Монро с койки. Еще немного — и начнет ходить под себя. Унизительная беспомощность — лучшее наказание для него сейчас.       Сэм оставили в клинике, сказав, что еще немного разбирательств, и ей не придется больше возиться с «калекой», каковым назвал его один из амбалов полиции. Еще ей разрешается брать книги и кофе в палату, и каждый день посещать комнату отдыха, полную настольных игр и кроссвордов. «Знаю, что тебе, наверное, тоже хочется», — сказала она за завтраком Майку, с сочувствием выгнув брови. «Судоку? Нет, спасибо», — лишь тускло отшутился тогда брюнет. Ему совсем не завидно. Он решил не давать оценку своим эмоциям, даже не давать названия. Зависть или обида — незнакомые иностранные слова для Монро. Он сам так решил. Чтобы не было так паршиво.              Гиддингс все также остается у него в палате ночью. Спит по часу-два, что уже большой прогресс. За последние три дня Майк спал минут 40, постоянно просыпаясь от кошмаров и страха, что придется снова открыть глаза когда-нибудь и увидеть перед собой больничный потолок, вкушая носом пресный запах здешних стен и мебели, пропитавшихся — даже Монро не хотел знать, чем они тут пропитывались.       Она иногда приносит ему остывший кофе, с сахаром — как она говорит, чтобы стало чуть поживее существовать. Иногда она заходит к нему с коробкой каких-то настольных карт, один раз даже принесла женский журнал о моде. Он так и лежит на столе, как и парочка газет с сканвордами. Майк, конечно, общается с Сэм. Он здоровается с ней, спрашивает о ее делах. Он знает — это, скорее, формальность. Он знает, что блондинка толком не спит, что ест лишь то, что будет обсессивно разрезано на мельчайшие кусочки. Знает, что уже пьет антидепрессанты, что, наверное, плачет глубокой ночью, заперевшись в уборной, — так, чтобы никто точно не услышал. Знает, что хотя бы миллиметр своих ран зализывает, когда еле заметно, слабо улыбается — медсестрам, охранникам, даже полиции. Ну, и Майку. Он это видит. Сэм сейчас — наверное, единственная на свете, кто не вызывает у Монро желания сбежать, все забыть, ничего не знать. Он смотрит на эту слабую улыбку, обрамленную веснушками, и оставляет нужду снять с собственного тела скальп. Эта мрачная нужда не уходит — она где-то тут, неподалеку, скрывается в кустах. И Майк ее не видит. Он видит Сэм. И думать уже становится не так страшно. *** Полицейские божатся, пока любовь сочит из дул, А мы бы с друзьями просто бы устроили побег. Если сможешь встать с кровати, ищи нас около моста, Притащи снаряды, вложи в них всю эту ненависть, — Мой маленький темный век. ***       Майк заходит к ней палату ночью, после финального обхода. Аккуратно создав что-то похожее на стук в дверь, но в разы тише, он слышит тихие шаги: «Конечно, она не спит».       Окно в коридор на две третьих закрыто повисшем на нем пледом — Сэм попросила у медсестер прикрывать хотя бы на ночь. Психиатр, к которому она ходит, был не против, сказав, что ей можно доверять. Майку в такой же просьбе отказали, даже не дав договорить.       Дверь аккуратно открывается, стараясь не шуметь щеколдой. Сэм в большой больничной сорочке. На столе виднеется чашка кофе — видимо, Гиддингс оставила ее с утра как заначку. «Соображалка».       — Что такое? — она не обеспокоена. Майк надеется, что не нарушил ее покой.       — К тебе можно? Просто посидеть. — слова ребенка, который пришел к маме в спальню с плюшевым мишкой в руках, лишь бы не спать в одиночестве. Брюнету прекрасно знакомо это чувство. — Мне что-то постоянно мерещится, одному очень страшно.       — Заходи.       Майк сел на пол около стола. Мало волновало, насколько он чистый. Сэм села на кровать, и та издала легкий скрип под невесомым женским телом. Через уличное окно просачивались фонари, стоящие в отдалении, и звук дождя, неприятно бьющий раз в несколько секунд по карнизу громче обычного.       Он чувствует себя наглым. Она — сочувствует. Оба молчат.       Майк замечает ссадины на ее тонких ногах и ловит себя на желании немного провести по ним кончиками пальцев. Сэм смотрит в пол.       — У тебя красивые ноги.       Сэм слегка ошарашенным взглядом взглянула на Монро. Сам он выглядел как провинившийся ребенок. Сдвинул жалобно брови к верху, так и не подняв глаза с женских голеней. Не от стыда. Просто ноги красивые.       — Сэм? — Майк нарушил минутное молчание. Девушка оставила вид из окна и повернулась на юношу, ожидая реплики. — Может, мы переспим?       Такого она не ожидала. Но на эмоции не было сил. Еле усмешливый хмык на грани с задумчивостью — все, что она смогла бросить в ответ. Но взгляда не отвела, наоборот, будто начала смотреть куда-то в глубь.       — Ты хочешь? — он осторожничал. Если, конечно, настолько прямой и откровенный вопрос можно назвать осторожным. — Мне не нужно закрывать какие-то там потребности. Я даже не ем, какие потребности… — парень посмотрел блондинке в глаза, — Я просто… Может, почувствуется… Хоть что-то. Посмотрю на что-то красивое.       Сэм усмехнулась, закатив глаза. Майк сидел неподвижно. Редкие громкие капли дождя звучали в его голове, словно удар поварешкой по кастрюле.       — Я не знаю. Сними рубашку. — она продолжала вглядываться куда-то сзади карих уставших глаз.       Никто не был ошарашен. Монро медленно поднялся с пола, встав прямо перед Сэм. Луна отражала снег в горах, мягко освещая Майка с правой стороны. Он спокойно расстегнул единственные сцепленные пуговицы снизу своей больничной рубашки и аккуратно положил ее на стол, чтобы не допустить громкого звука от соприкосновения пуговиц со столешницей. Встал дальше прямо, но уже в одной белой майке. Смотрел на Сэм, почесывающую ноготками шею. «Красиво».       — Я не знаю. — она искренне растерянна. Ее глаза выглядят такими уставшими, что тяжело разглядеть в них хоть каплю интереса к происходящему. Они оба в таком состоянии. Занимаешься мелким рукоделием, например, мозаикой, и в один момент роняешь свою работу. Маленькие детали разлетаются вдребезги по всему полу. Какие-то из них навсегда остались под кухонной столешницей или за диваном. А ты судорожно пытаешься их собрать, склеить потом обратно. Уже не выйдет. Некоторых деталей больше нет. — Сними майку. — ей интересно проверить саму себя.       Белая майка тихо поселилась на столе рядом с рубашкой. Далекие фонари через окно подсвечивали выступы мышц и все еще красноватые раны. Никакого дискомфорта — голым быть легче, чем прийти в двадцать лет к девушке и сказать, что боишься спать один.       Сэм немного переместила корпус назад, облокотившись на руку. Она наклонила голову, продолжая проходиться глазами по обнаженному торсу. Как будто еще немного — и она будет уверенна. Это словно вызов для нее: проверить, что она сама почувствует, и сможет ли почувствовать вообще. До второго февраля Гиддингс, даже не дослушав, отказалась бы, послав «извращенца», а учитывая личность Майка, — назвала бы бабником.       — Поцелуй меня в шею.       Брюнет аккуратно, чтобы не скрипел пол, сокращает почти метровую дистанцию. Наклоняется к койке и дотрагивается губами до теплой кожи. Думает, что его раненные губы, наверное, ощущаются, как наждачная бумага. Слышит глубокий вдох. Боковым зрением видит, что ее глаза прикрылись. Целует еще — очень бережно, будто держит в руке хрусталь.       Никакого животного желания.       Нет пошлости, и даже сексуальности нет. Одна лишь хромая нежность.       После небольшого всасывания губами кожи, он слышит тихий женский полустон. Чувствует, как поднимается и опускается ее грудь. Целует еще раз.       — Можешь взять меня за ногу. — шепот не заканчивался, он только стал несколько рваным. Майк посмотрел ей в глаза. «Две больные сороки», — подумал он и прильнул к ее губам. Они пахнут шоколадом. «Интересно, где она его достала?»       Дотрагивается до бедра, проходит по нему полностью своей большой ладонью, слышит осторожный, но искренний тихий стон, когда касается внутренней части. Мало что чувствует в этот момент — приятное ощущение близости, тяжесть от попыток не думать ни о чем другом — но у него даже получается.       — Возьми меня за руку. — Сэм выдохнула ему это прямо в губы. — И не нужно останавливаться.              Майк снова припал к шее, кончиками пальцев касаясь ее тазовой косточки. Ему нравится это, потому что нравится слышать, как она удивлена собственному наслаждению. Он понимает, он чувствует то же самое. Юноша берет ее ручку, переплетая пальцы, и аккуратно перемещает ее тело чуть дальше в глубь кровати. Слышится скрип. Теперь девушка почти лежит. Он не останавливается в поцелуях.       — Не облажайся.       Он поднял голову. Сэм абсолютно невозмутима.       — Ты мне это будешь говорить? — выделив второе слово, слабо ухмыльнулся он и поднял левую бровь.       — Я про общий настрой. Никто не сомневается в том, что ты герой-любовник. — Подобные разговоры напоминали о Джесс и Эм. Нужно было отмотать кассету.       — Могу и я кое о чем попросить? — он все так же смотрел откуда-то из межгрудья. Красивый, помятый, в темноте, стоял на коленках между ее тонких раненых ног. Сэм лишь снова молча посмотрела в ответ, ожидая продолжения вопроса. — Можешь ли ты тоже снять рубашку, пожалуйста? — он переминал в пальцах эту пористую ткань с маленькой крапинкой.       — Сними сам. — Майк понимал, что это не техника соблазнения. Он понимал, что она готовит почву, что ей сейчас это может быть очень тяжело сделать. Он ни капли не возражал. Считал, что Гиддингс и так идет ему на уступку — сам не зная, что хотел, но точно не того, чтобы ей было плохо.       И он снял. Осторожно приподнял низ сорочки, оголив сначала таз, затем тонкую талию и в конце — грудь и ключицы. Ее тело выглядело мило. Но он не хотел даже дотрагиваться кончиками пальцев. Раньше бы — взял бы, как последнюю девицу, и не спросил бы, наверное, о том, что она хочет. Сейчас — просто смотрит, позволяя себе лишь положить ладонь на тонкую талию девушки. Тремя оставшимися пальцами на свободной руке проводит по ее плечу. Бродит глазами вслед своей руке, еле двигающейся на теле у блондинки. Рассматривает почти сошедшие следы от недавних ожогов.       Дрожит — от напряжения. Будто вот-вот лопнет.       — Майк… — осторожно нарушает тишину Сэм, — у меня… у меня не получается.       Монро поднимает глаза на нее. На лице у Гиддингс — искреннее сожаление, уставший прищур каштановых глаз, словно вот-вот наступит полное смирение.       — У меня тоже. — шепот предательски ломается, и брюнет поджимает губы, опуская голову. Хмурит брови, пытаясь спрятать лицо.              А затем — еле уловимый всхлип. Майк не видит этого, но глаза у Сэм сразу округляются. Она поднимается на локтях, осторожно наклоняя голову ближе к юноше.       — Майк… — все, что получается произнести. Тонкие пальцы боязливо тянутся к чужому плечу, словно домашний кот, желающий дотронуться до нового неизвестного комнатного растения. Поймав в воздухе движение рук Гиддингс, Майк поднимает собственные — чтобы прикрыть ладонями лицо, и всхлипы начинают усиливаться.       Майкл Монро плачет навзрыд, прикрывая лицо руками, — не от стыда. От страха. Замки лопнули. Все блоки разрушены. Вот она — реальность. Полное смирение, за ним — только смерть.       Пальцы Сэм невесомо обвивают запястья Майка — полные еще не до конца заживших порезов. В замешательстве, но также невесомо, пытается взять его ладонь в свою, — а все, что чувствует Майк — лишь въевшуюся в самый глубокий слой кожи кровь на собственных руках. Он сгибает спину, сильнее наклоняя голову вниз, будто сворачиваясь в клубок. Женские ручки все еще ощутимы на собственных — грубых, грязных, всех в ссадинах.       — Прости меня. — слышно задыхающийся трясущийся голос из-под ладоней. — Сэм, умоляю, прости.       — Все хорошо, Майк, все в порядке, — встревоженно шепчет блондинка в ответ, — Не надо извиняться, Майк. Ты ни в чем не виноват. — ее голос как чесноком по синяку: гладко усиливает боль.       — Виноват. Я… Если бы не я… Ханна, Джесс… Эмили… — Монро, задыхаясь, отводит ладони от лица, и отчаянно смотрит куда-то наверх, словно обращаясь к самим Небесам. Его темные глаза полны слез, лицо измученное, а тело скукоженное, будто старый перележавший фрукт. В волосах все еще чувствуется копоть, ссадина на скуле все еще сияет коралловым цветом.       — Судьба злодейка, Майк. Не мы. — голос Сэм серьезен, невозмутим, и с каждым слогом переходит из шепота в томный звон. — Не ты.       Темные глаза решаются посмотреть в два янтаря, расположенных прямо напротив. Майк — все также топлес, Сэм — в одном нижнем белье, сидит в пятнадцати сантиметрах, нижними частями плечей пытается прикрыть обнаженную грудь. Монро молчит. Лишь поджимает губы, смыкая мелкие ранки друг с другом. Его рука нащупывает где-то позади себя больничную сорочку Сэм:       — Держи.       Они сидели молча. Ветер сквозил где-то снаружи. Майкл Монро так и не размыкнул тонких губ, продолжая смотреть куда-то вниз, сквозь кровать, сквозь пол и четыре этажа снизу, — словно смотрел прямо в сам Ад. Руки Сэм так и не отпустили его собственные. Она не сжимала его ладонь, он — не впивался ногтями в ее нежную кожу. Пальцы лишь касались друг друга иногда, случайно имитируя поглаживания. Их глаза не встречались все это время.       — Майк. — спустя несколько минут абсолютно опустошенного молчания, Гиддингс нарушила тишину. Ее голос был все таким же мягким, и, хоть Майк и не видел, но клялся себе, что даже по звуку понял, что на ее веснушчатом лице сейчас та самая слабая улыбка. — Отстань от самого себя. Иначе не выживешь. А ты должен выжить.       Монро лишь опустил голову, зажмурив глаза.       — Ты слышал меня. — словно эхо, вторила сама себе девушка. — Ты понял меня?       — Да. Понял, Сэм. Понял. — хрипотца в голосе заставила прокашляться. А затем наконец-то снова встретиться глазами с теми, что все это время не сводили взгляда с лица Майка, изучая каждую напряженную мышцу, пытаясь не просто понять, а словно всем сердцем прочувствовать, что конкретно на душе у Монро. — Спасибо… Спасибо.       Юноша, оперев голову о стену палаты, так и уснул, сидя на койке Сэм. Она же — в ту ночь считала каждую секунду, которую хриплое мужское дыхание проведет ровно во сне, а не дергаясь и сбиваясь от кошмаров.       В эту ночь Майкл Монро смог поспать почти пять с половиной часов. *** Прости того, кто ты есть, за то, что хочешь получить, Просто помни, что если будешь прятаться, оно не пропадет. Когда ты сможешь встать с кровати, не окажись, в итоге, связанным, Боясь каждого снаряда, стоя на сцене, — Мой маленький темный век. ***       Майк смотрит в потолок. Белый, больничный — такой же, каким был все это время. Впервые за полторы недели он не кажется Монро серым, и будто нет резона бояться, что сейчас из него выпрыгнет вендиго, что тени опять заберут брюнета в сон, где Эмили Дейвис, с пулей в глазу, будет истошно вопить от боли, что в темноте комнаты именно от этого больничного потолка будет отбиваться эхом плач родной матери.       Впервые за всю эту неделю больничный потолок не вызывает у Майкла ничего. Абсолютная пустота. Чистый разум, зовущий к рассуждениям — осмысленным, без тревоги, без паники, без страха. Просто вопросы, которые рисует на потолке невидимым пальцем, как по песку, сам Майк, а не шок, преследующий его с самого Блэквуд Пайнс.       На потолке рисуются вопросы уже не о мертвых. Немного хмуря брови, Майк прищуривается, вглядываясь в узор крапинки на потолочной клетке. Вопросы рисуются о живых. О том, почему и зачем он рванулся за Сэм — там, в доме, когда все почти закончилось. Почему он рискнул подумать о ком-то, кроме самого себя, как только понял, что Гиддингс застыла от шока и не бежит за его спиной? Нет, конечно, он и за Джесс так бежал, и Эшли успокаивал, лишь бы та не упала в психоз, который принесла бы за собой отрубленная голова ее возлюбленного, так вовремя и удачно прикатившаяся прямо к стеклянной двери. Но ему не было тогда смысла спасать себя.       Майк знает: это обычное геройство. Просто 'дама в беде'. Порядочные лидеры спасают таких, это дает много баллов рейтинга. Но разве это в стиле Майкла Монро — жертвовать? Жертвовать собой? Ради кого-то другого?       Майк слегка поворачивает голову в сторону, дряхлая подушка под ней издает шорох. Он смотрит на полностью стеклянную дверь — покрывало, которое Гиддингс выпросила у офицеров полиции специально для палаты Монро, притупляет желтый свет коридора.              Майк резко отвечает на несуществующий вопрос, будто это он сидит под бутафорным лезвием, а на фоне злобный голос Джоша Вашингтона под маской вопрошает сделать выбор.       Если в тот миг перед взрывом, когда Сэм стояла гранитной статуей под воплями вендиго, усевшегося ей на плечо будто попугай у пирата, она бы дернулась, и монстр готов был бы уже прыгнуть на нее, разорвать на месте, оторвать как пластилиновую игрушку тело от блондинистой головы, — Майк бы побежал.       Он не геройствует. Уже не перед кем. Брюнет переводит взгляд с клетчатого покрывала обратно на потолок. Ветер за старым окном свистит в такт его собственному дыханию.       Он бы взял удар на себя. Не чтобы «выжил хоть кто-то». Майкл Монро — далеко не альтруист. Он избирательный, ищущий выгоды и внимания червь, любящий командовать другими личинками. Он жестокий и циничный, хладнокровный, отважный. Он знает цену себе и уверенно вешает ценник на каждого встречного, особенно на девушек.       Саманта Гиддингс — видимо, стоит его собственной жизни. *** Я один, и, раскрыв глаза, прошу, Сожги эту страницу — Мой маленький темный век. ***