Глава26.Первая оттепель

      Винчесто смыл с лица и тела накопившуюся усталость, переоделся в домашнее и направился в спальню. Ребекка уже была там. Она не лежала в постели, как демон ожидал, а стояла у туалетного столика, спиной к нему. На ней был надет тонкий шёлковый халат, распахнутый ровно настолько, чтобы дразнить мужское воображение.       Она не обернулась. Ровный голос небожительницы прозвучал как приказ:       — Подойди. И встань за моей спиной.       Винчесто подчинился мгновенно. Сердце забилось чаще, когда он приблизился, оказавшись в нескольких дюймах от жены. В зеркале адмирон видел её лицо — спокойное, властное, с лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках губ.       — Положи руки на мои плечи. — Приказала блондинка, не сводя с него взгляда в отражении.       Ладони мужчины легли на её плечи, ощущая тепло кожи сквозь тонкий шёлк.       — Хорошо. — Произнесла она, чуть склонив голову к его руке, словно пробуя прикосновение. — А теперь замри. И не двигайся, пока я не разрешу.       Он замер. Воздух в комнате сгустился, наполнился тишиной, в которой слышно было только дыхание бессмертных. Взгляд Ребекки скользил по лицу мужа, по напряжённым плечам, по рукам, которые сжимались от желания прижать её к себе, но не смели нарушить приказ.       — Ты думал, я просто прощу тебя, да? — Спросила она, и в голосе прозвенела опасная, дразнящая нота. — Думал, придёшь, я упаду в твои объятия, и всё будет как раньше?       — Я… — Начал Винчесто.       — Я не разрешала говорить. — Оборвала серафим, и он послушно замолчал, чувствуя, как внутри разгорается странный, пьянящий жар. Она была великолепна в этой роли. Властная, дерзкая, но от кончиков волос до кончиков пальцев — его. И от этого осознания всё внутри переворачивалось.       Ребекка развернулась к супругу лицом, оказавшись в кольце его рук, но сохранила дистанцию.       — Ты будешь отрабатывать своё прощение. — Сказала златокрылая, проводя пальцем по его груди, едва касаясь. — Всю ночь. И не смей думать, что тебе что-то позволено без моего слова. Понял?       Адмирон смотрел в глаза возлюбленной — приглушённо-голубые, сейчас они горели огнём.       — Понял. — Выдохнул он, без тени обиды или унижения. Только с предвкушением.       — Умница. — Серафим чуть улыбнулась. — А теперь поцелуй меня.       Винчесто наклонился, бережно, почти благоговейно касаясь её губ. Поцелуй был долгим, глубоким, но небожительница держала его лицо в своих ладонях, контролируя каждое движение. Когда она отстранилась, он был готов молиться на неё.       — Раздевай меня. — Приказала блондинка. — Медленно. И не смей касаться губами, пока я не позволю.       Демон повиновался. Пальцы слегка дрожали, когда он распутывал пояс халата, и каждый дюйм открывающейся кожи был для него почти завоеванием неприступной крепости.       — Хорошо. — Выдохнула златокрылая, когда халат упал к её ногам. — А теперь разденься и ложись на кровать. На спину.       Винчесто сбросил одежду, лёг, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она подошла к кровати неспешной, кошачьей походкой, и остановилась рядом, глядя на него сверху вниз.       — Ты мой. — Произнесла тихо, но так, что её слова отозвались в каждой клетке его тела. — Сегодня. Завтра. Всегда. И если ты ещё раз посмеешь…       — Не посмею. — Перебил он хрипло, забыв о запрете.       — Я не разрешала говорить. — Напомнила серафим, но в её глазах мелькнула искра одобрения. — Но за рвение прощаю.       Она опустилась на него сверху и наклонилась к его уху.       — Сегодня ты делаешь только то, что я говорю. Исполняешь все мои прихоти. И если я скажу «стоп» — ты остановишься. Даже если это будет последнее, что ты хочешь сделать. Уяснил?       — Да.       — Тогда начнём.       То, что было дальше, длилось часы. Ребекка вела. Она то приближала его к грани, то отталкивала, то разрешала, то запрещала. Винчесто никогда не думал, что подчинение может быть таким освобождающим, таким пьянящим. Она была его богиней. Гордой и своенравной, и демон поклонялся ей самозабвенно, с фанатичной преданностью жреца.       Когда всё закончилось, бессмертные лежали в обнимку. Она — на нём. Адмирон гладил её разгорячённое тело, не дожидаясь позволения, просто потому что не мог иначе.       — Я люблю тебя. — Прошептал Винчесто в золотистую макушку любимой женщины.       Блондинка приподнялась на локте и посмотрела на него. В её глазах не осталось и следа той власти над ним, что была недавно. Только усталая, беззащитная нежность.       — Знаю, родной. А я тебя. — Ответила серафим, омываемая волнами блаженной слабости.       Винчесто накрыл их обоих одеялом, притянул жену ближе в объятия.       — Я прощён, любимая? — Спросил он, целуя её в висок.       — Условно. — Пробормотала златокрылая сонно. — Понаблюдаю за твоим поведением.

***

      Прошло несколько дней. Кроули поймал себя на том, что уже в третий раз за утро смотрит на часы, мысленно прикидывая, когда закончатся его дела в Академии. Это было глупо. По-юношески, по-смешному глупо. Серафим, директор престижнейшего учебного заведения, вёл себя как влюблённый мальчишка. Но отрицать очевидное было бессмысленно: он соскучился.       Дом Донны встретил его тишиной респектабельного района. Дверь открыла горничная — демоница средних лет с аккуратным пучком русых волос.       — Господин директор, — Она слегка склонила голову, признавая статус посетителя. — Госпожа Донна на террасе, в саду. Прошу за мной.       Она провела его через уютную гостиную, где уже чувствовалась рука хозяйки — свежие цветы в античной вазе, тонкий аромат духов. Стеклянная дверь на террасу была приоткрыта, и Кроули, ступив на каменные плиты, замер.       Донна сидела в плетёном кресле за небольшим столиком. Белое сухое вино в высоком бокале поблёскивало на свету, играя бликами на её жемчужном ожерелье. Напротив неё, в такой же расслабленной позе, развалился Азазель. В его руках веером лежали карты, а на губах играла самоуверенная, галантная улыбка.       Они смеялись. Легко, свободно, как старые друзья. Донна бросила на стол карту и, кажется, что-то торжествующе произнесла. Азазель в ответ театрально воздел руки к небу, признавая поражение.       Картина дышала идиллией. В груди серафима шевельнулось что-то острое, непривычное. Он не сразу опознал это чувство — за вечность, проведённую в беспристрастном наблюдении за чужими страстями, он успел забыть, как оно ощущается изнутри. Ревность. Самая обыкновенная, некрасивая. Она кольнула под рёбрами, заставила пальцы непроизвольно сжаться в кулак.       — Ах, господин директор! — Донна первой заметила его. В её голосе не было и тени смущения или вины. Только искреннее, тёплое удивление. — Какой приятный сюрприз. Проходите, не стойте на пороге. Мы как раз коротаем время за партией в покер.       Азазель обернулся. Увидев Кроули, его лицо на долю секунды исказилось недовольством, которое он, впрочем, мгновенно спрятал за доброжелательной улыбкой.       — А, старый знакомый… — Протянул он, откидываясь на спинку кресла. — Какими судьбами? Неужели инспекция по благоустройству новоиспечённых демонов теперь входит в обязанности директора Академии?       Кроули сделал шаг вперёд, заставляя себя держать лицо. Его голос прозвучал ровно, но сталь в нём проступила явственно:       — Азазель. Не ожидал тебя здесь встретить.       Воздух между мужчинами ощутимо сгустился, хотя внешне оба сохраняли спокойствие. Донна переводила взгляд с одного на другого, и на её лице расцветало странное выражение — смесь удивления, любопытства и, кажется, удовольствия.       — Господа, — Мягко произнесла она, пригубив вина. — Не могли бы вы просветить неосведомлённую даму? Вы знакомы?       — Можно и так сказать. — Усмехнулся Азазель, не сводя глаз с Кроули. — Мы знакомы примерно с тех пор, как этот… достопочтенный серафим ещё не был серафимом. Мы были юнцами. И невзлюбили друг друга с первого взгляда. Это чувство, знаешь ли, только крепло с годами.       — Взаимно. — процедил Кроули. — У нас всегда были разные взгляды на допустимые методы достижения целей.       — У тебя были взгляды, а у меня — результаты. — Парировал Азазель, но в его голосе не было злобы, скорее старая, привычная ирония.       Кроули шагнул ближе к столику, Азазель неспешно поднялся с насиженного места, и они замерли друг напротив друга, как два хищника перед схваткой. Напряжение стало почти осязаемым.       — Так! — Голос Донны прозвучал негромко, но с такой отчётливой властностью, что оба замерли. — Достаточно.       Она поставила бокал на стол и грациозно поднялась.       — Господа, я не намерена терпеть подобное. Мой дом — не арена для выяснения ваших вековых счётов. И я не вещь, за которую можно сражаться, пока она сидит и хлопает глазами.       Она сделала шаг в сторону двери и указала на неё рукой.       — Прошу вас обоих покинуть мою террасу. Немедленно. Когда научитесь вести себя цивилизованно — милости прошу. А пока — до свидания.       На мгновение воцарилась тишина. Азазель открыл рот, чтобы что-то сказать, но, встретив её взгляд, осёкся. Кроули тоже замер, поражённый не столько приказом, сколько тем, как Донна его отдала. Без истерики, с абсолютной уверенностью в своём праве устанавливать правила в собственном доме.       Первым опомнился Азазель. Он изящно поклонился, коснувшись губами её руки.       — Прошу прощения, Донна. Я был не прав. Позвольте надеяться, что вы позволите мне искупить эту грубость в будущем.       Донна кивнула, не улыбнувшись.       — В будущем — возможно. А сейчас — идите, любезный друг.       Кроули, стиснув зубы, ограничился коротким поклоном. Они вышли практически одновременно и оказались на улице, перед калиткой. Некоторое время мужчины просто стояли, глядя друг на друга с плохо скрываемой неприязнью. Первым заговорил Азазель. В его голосе не было прежней игривости, только холодная, твёрдая решимость.       — Слушай меня внимательно, Кроули. Я не знаю, что у тебя с ней было, и меня это волнует в меньшей степени. Донна — не та женщина, которую можно взять скукой и благопристойностью. Ей нужен огонь.       — А ты, значит, пылаешь, старый чёрт? Взгляни правде в лицо, ты давно уже тлеешь, а не горишь.       — Чушь. Рождённые демоны так утроены: их жизненный огонь затухает лишь с их смертью. Я намерен завоёвывать эту женщину.       Кроули усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой, без тени веселья.       — Завоёвывать? Ты? — Серафим покачал головой. — Ты ничего о ней не знаешь, Азазель. Сколько вы знакомы? Пару дней? А я… — Он осёкся, не желая выдавать своих чувств, но было поздно. — Учти, я первый установил с ней контакт. У меня есть преимущество.       — Преимущество? — Азазель надменно фыркнул. — Знаешь, я тоже когда-то думал, что быть первым — это преимущество. Была одна женщина. Сонора. Мы были молоды, я влюбился до безумия. Думал, что у нас целая вечность впереди. А она выбрала моего лучшего друга. Я тогда ушёл в работу. Построил карьеру, достиг вершин, о которых другие могут только мечтать. А потом понял, что просыпаться одному в роскошном особняке — мало чем отличается от того, чтобы гнить в сырой одиночной камере. Я отошёл от дел. Думал, что моя история закончена. А потом встретил её. Донну. И понял, что у меня есть второй шанс. Молодость обратно не вернёшь, конечно. Но разве старики не заслуживают счастья? Поэтому я не отступлю, Кроули. Даже если ты будешь стоять у меня на пути.       Серафим молчал, обдумывая услышанное. Признание демона лишало его привычного образа врага — легкомысленного интригана, охотника за удачей. Перед ним стоял мужчина, который знал вкус потери и одиночества. Который, как и он сам, надеялся обрести покой и счастье с приглянувшейся женщиной.       — Я не отдам её тебе. — Наконец произнёс Кроули. — Не потому, что хочу мелочно насолить. А потому что… — Он запнулся, подбирая слова. — Потому что Донна нужна мне.       Азазель долго смотрел на него, потом медленно кивнул.       — Тогда пусть всё решит время и она сама. — Сказал демон и, развернувшись, зашагал прочь.       Кроули поднял взгляд на окна особняка. Где-то там, за шторами, стояла она — женщина, которая одним своим существованием перевернула его размеренный мир. И серафим был готов перевернуть мироздание, чтобы остаться в её жизни.

***

      Прошло три недели. Виктория сидела в уютной гостиной дома Донны, попивая чай — пить много кофе ей сейчас не следовало, и этот факт демонесса всё ещё воспринимала с трудом. Кристэль уже успела облазить весь сад и теперь носилась где-то на заднем дворе.       Донна наблюдала за правнучкой через стеклянную дверь, и на её лице играла мягкая, умиротворённая улыбка. Отношения у них складывались на удивление легко — может, потому что Кристэль не знала всей тяжести прошлого, а может, потому что Донна не стремилась активно влезать в воспитание наследницы или натянуть поводья контроля, а просто радовалась возможности видеть, как подрастает представительница нового поколения её семьи.       — Она чудная малышка. — Тихо сказала Донна, не оборачиваясь. — Вы с Люцифером отлично поработали.       — Мы старались. — Усмехнулась Виктория.       Донна обернулась и пересела в кресло напротив внучки, взяла свою чашку с чаем и задумчиво повертела её в руках.       — Вики, мне нужно с тобой поговорить. — Начала она после паузы. — О личном.       Королева демонов приподняла бровь, но промолчала, ожидая продолжения.       — У меня сложилась… затруднительная ситуация. С мужчинами.       Виктория фыркнула, и в её глазах заплясали чёртики.       — Беда кроется в их количестве или отсутствии? Чем именно ты неудовлетворена?       Донна позволила себе лёгкую улыбку, но тут же снова стала серьёзной.       — Я знаю, что у Кроули серьёзные намерения. Он не играет. С ним надёжно, спокойно. Но Азазель… он другой. С ним легко, весело, он заставляет меня смеяться. И мне приятно его общество. — Она поставила чашку на стол и посмотрела внучке прямо в глаза. — Я не хочу дурить ни одного из них. Они оба заслуживают честности. Но я не знаю, как выбрать. И не знаю, готова ли выбирать.       Виктория слушала внимательно, в её взгляде читалось что-то новое — не прежняя импульсивность, а та спокойная мудрость, которая приходит с опытом и, возможно, с материнством.       — У тебя с Азазелем было что-то серьёзное? — Спросила она прямо.       Донна возмущённо вскинула брови, на лице появилось то самое выражение, которое Виктория помнила с детства — смесь аристократической обиды и театрального негодования.       — Ты меня обижаешь, дорогая. Ну разумеется, было!       Виктория подалась вперёд, едва не пролив чай.       — Серьёзно?!       Донна выдержала паузу ровно настолько, чтобы внучка успела поверить, а потом усмехнулась — озорно, почти по-девчоночьи.       — Нет, детка, расслабься. Я шучу.       — Бабушка! — Виктория рассмеялась и закатила глаза. — Ты невыносима.       — Я знаю. У женщин в нашем роду — это семейная черта. — Донна довольно откинулась на спинку кресла.       Но смех быстро утих. Виктория посмотрела на бабушку уже серьёзно, и в её взгляде читалась прямолинейность, которая досталась ей от Ребекки.       — Слушай, я понимаю, тебе льстит внимание. Ты красивая, умная, харизматичная — конечно, они оба тебя хотят. Но ты опять охмурила одновременно двух мужчин, и теперь тебе придётся сделать выбор. Если не хочешь в конечном итоге потерять обоих. — Она подалась вперёд, чтобы слова звучали весомее. — Ни один из них не станет вечность ждать, пока ты наиграешься с обоими и определишься. Это унизительно, разве ты не понимаешь?       Донна слушала молча. В её глазах не было обиды — только благодарность и, кажется, лёгкое удивление. Её внучка, которую она помнила ещё девчонкой, говорила с ней сейчас как равная — жёстко, честно, по-взрослому.       — Что ж, крошка, — Донна вздохнула и покачала головой, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — Ты права. Во всём права. Я разрулю это как-нибудь… Наверное, просто надеялась, что всё решится само. Но чудес не бывает, да?       — В Аду — особенно. — Усмехнулась демонесса.       Донна поднялась и подошла к стеклянной двери, за которой резвилась Кристэль, оглашая сад звонким смехом.       — Знаешь, я прожила долгую жизнь. Думала, что уже ничего не чувствую по-настоящему. А тут… — Она обернулась к внучке. — Тут я будто только начинаю жить. Чувствую, будто только недавно открыла глаза и учусь постигать многие привычные, казалось бы, вещи. Это пугает сильнее, чем вся уготованная впереди вечность.       Виктория поднялась и подошла к ней, обняв за плечи.       — Боишься ошибиться?       — Боюсь сделать больно. — Поправила Донна. — Всем, кто мне дорог.       — Тогда просто будь честна. — Виктория чуть сжала её плечо. — С ними. С собой. Это единственное, что работает. Поверь моему опыту.       — Повезло твоему мужу. Такая жена — клад.       — Он знает. — Улыбнулась Виктория. — Я ему каждый день напоминаю. На всякий случай.       Разговор был прерван самым внезапным и пугающим образом. Королева демонов вдруг побледнела так резко, будто из неё выкачали всю кровь. Она схватилась за живот, и её глаза, секунду назад смеющиеся, расширились от испуга.       — Вики? Вики, что с тобой?       — Больно… — Выдохнула Виктория, в голосе звучала такая слабость, что у Донны сердце ушло в пятки. — Бабушка, что-то не так… Я чувствую.       Демонесса не договорила. Лицо исказила новая судорога боли, и она схватила Донну за руку с такой силой, что жемчужный браслет впился в кожу.       Донна не позволила себе запаниковать, напротив стала очень собранной.       — Йоланда! — Крикнула она горничной, которая тут же появилась в дверях. — Немедленно лети в Цитадель. Найди Ребекку. Скажи, что Виктории плохо. Пусть возьмёт лекаря и мчится сюда. Живо!       Йоланда исчезла быстрее, чем смертный успевает моргнуть.       — Тише, родная. — Донна прижала ладонь к щеке внучки, заставляя ту смотреть себе в глаза. — Дыши. Всё будет хорошо. Ты меня слышишь?       Виктория кивнула, судорожно хватая ртом воздух, но её пальцы так и впивались в руку бабушки, будто та была единственным якорем в штормящем море.       — Я не могу потерять его. — Прошептала демонесса. — Бабушка, я не могу…       — Ты не потеряешь! — Твёрдо сказала Донна, хотя внутри у неё всё холодело от страха. — Просто дыши. Главное сейчас дождаться лекаря.       Она перевела взгляд на стеклянную дверь, Кристэль всё ещё играла в саду, не подозревая о драме, разворачивающейся в доме. Слава богам, девочка ничего не видела.

***

      Ребекка ворвалась в дом через двадцать минут. За ней следовал пожилой ангел в мантии с нашивками целительской гильдии — главный лекарь Цитадели, судя по внушительному виду и трём золотым полосам на рукаве.       — Где она? — Ребекка даже не взглянула на мать, но Донна и не ждала.       — В гостиной, на диване.       Ребекка скользнула мимо неё, и через секунду уже была рядом с дочерью. Лекарь расторопно, отточенным движением раскрыл свой саквояж с мерцающими склянками и амулетами.       — Тише, тише, котёнок. — Голос Ребекки дрогнул, когда она взяла лицо дочери в ладони. — Я здесь. Всё будет хорошо, я обещаю.       — Мама… — Виктория сжала её руку. — Там внутри… он шевелился, а потом перестал. Я так испугалась.       — Знаю, моя девочка. Доктор Марцелл — лучший в своём деле. Он поможет.       Лекарь уже взял в руки кристалл и стал водить им над животом Виктории. Свечение кристалла менялось — от тревожно-алого до глубокого синего. Ребекка замерла, не дыша, впившись взглядом в лицо Марцелла.       Донна стояла в стороне, не решаясь подойти. Она видела, как напряжена спина дочери. И впервые за долгое время — может, впервые за всю жизнь — она не думала о себе. Донна думала о том, как поддержать ту, которая, возможно, никогда не примет её поддержки.       Но Ребекка вдруг, будто почувствовав что-то, обернулась. Взгляд златокрылой — затравленный, полный такого же животного страха, какой бился в груди Виктории — встретился со взглядом матери. И Донна, не спрашивая разрешения, шагнула вперёд. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю.       — Ребекка, — Тихо обратилась она. — Вики сильная. В ней течёт наша кровь. Она справится.       Ребекка смотрела на мать секунду, две. В глазах метались тени — годы обиды, годы боли и молчания. А потом серафим чуть заметно кивнула. И, когда Донна оказалась рядом, не отодвинулась. Позволила матери встать по другую сторону дивана, напротив неё, и вместе смотреть, как лекарь колдует над животом Виктории.       Кризисная ситуация ломает барьеры между людьми быстрее, чем любые разговоры по душам. Конечно, это не было прощение. Лишь перемирие. Хрупкое, временное, вынужденное. Но Донна приняла его с благодарностью.       — Состояние удалось стабилизировать. — Наконец произнёс Марцелл, вытирая пот со лба. — Угроза была серьёзная, но молитесь Шепфа, всё позади. Королеве нужен полный покой, никаких волнений. Я оставлю укрепляющие эликсиры и распишу режим.       — Она восстановится? — Ребекка спросила это так, будто от ответа зависела её собственная жизнь.       — Да, госпожа. Но ближайшие недели — строжайший постельный режим.       Виктория, услышав это, выдохнула так, будто из лёгких выпустили весь воздух разом. Слёзы покатились по щекам.       — Слышишь, мамочка? — Прошептала она. — Я не потеряла его.       Ребекка наклонилась и поцеловала её в лоб. Долгий, бережный поцелуй.       — Ты у меня сильная. — Сказала серафим хрипло. — И малыш — молодчина, не сдался. Крепко держится за жизнь.       — Я присмотрю за Кристэль. — Тихо сказала Донна, отступая. — Чтобы не напугать её лишним.       Ребекка снова кивнула — коротко, но без прежней враждебности. Впервые за долгие годы Донне показалось, что стена между ней и дочерью дала трещину. Маленькую, едва заметную. Но пройдут недели, месяцы, годы, может даже, века, и именно эта трещинка станет причиной падения непреодолимой стены.       — Спасибо. — Ответила небожительница. Одно слово. Но Донна услышала в нём больше, чем в тысяче пустых и формальных фраз.       Демоница вышла в сад, Кристэль теперь сидела на скамейке, задумчиво ковыряя носком туфельки землю.       — Прабабушка! — Крикнула она, завидев Донну. — А где мама?       — Маме сейчас нужно немного отдохнуть. — Донна присела рядом и осторожно обняла правнучку. — Она устала. Но с ней всё будет в порядке.       — Точно? — Кристэль посмотрела на родственницу с той серьёзностью, на которую способны только дети, чувствующие, что взрослые что-то недоговаривают.       — Обещаю. — Твёрдо сказала Донна. — Хочешь, пока мы ждём, я расскажу тебе что-нибудь?       Кристэль оживилась, её глаза блеснули:       — А расскажи про свои гастроли! Какие места на земле тебе запомнились больше всего?       Донна улыбнулась, благодарная за удачную смену темы.       — О, это сложный выбор. — Она откинулась на спинку скамьи, позволяя воспоминаниям унести себя. — Знаешь, больше всего я, пожалуй, любила Вену. Это город музыки, там воздух пропитан нотами. После концертов мы с коллегами ходили в маленькие кафе, заказывали яблочный штрудель и кофе. Однажды я поспорила с одним артистом, что справлюсь с партией, которую он считал слишком сложной для моего голоса. Я репетировала две недели без продыха, а на премьере… он сидел в первом ряду. Когда я закончила петь, он поднялся и долго аплодировал стоя.       — Ты победила! — Захлопала в ладоши Кристэль.       — Победила. — Кивнула Донна. — Но знаешь, что самое смешное? Потом мы подружились и ещё много лет выступали вместе. Он стал моим лучшим другом на сцене и вне её.       — А ещё где ты была?       — В Париже… — Мечтательно протянула Донна. — Ах, этот город… Публика там самая требовательная, но и самая благодарная. Если ты им понравилась, они готовы носить тебя на руках. Буквально. Однажды после концерта меня вынесли из театра на руках и чуть не уронили в фонтан, когда решили качать.       Кристэль ахнула:       — В фонтан?!       — К счастью, обошлось. — Подмигнула Донна. — Но платье всё равно пришлось отдавать в химчистку — кто-то пролил на меня шампанское в суматохе.       — Ты, наверное, была очень знаменита. — Сказала Кристэль.       — Была. — Донна вздохнула, но в её вздохе не было горечи. — Но знаешь, что я поняла за всю свою карьеру? Главное — не аплодисменты и не цветы. Даже самые громкие овации однажды утихают, а цветы неизбежно вянут. Самое главное — это к кому ты возвращаешься домой после концерта. Кто ждёт тебя за кулисами. Ради кого ты вообще выходишь на сцену. — Она посмотрела на свой новый дом. — Сейчас я это понимаю особенно остро.