Вступление

Ветки качнулись под стылым ноябрьским ветром, заскреблись в окно кабинета. Его хозяин – грузный, с преждевременными залысинами, с двумя крупными звездами на погонах – дернулся, покосился на окно. За оконной решеткой не было никого и ничего, кроме безлюдного внутреннего дворика. Зазвонил телефон. Медленно, словно ядовитую змею, грузный поднес трубку к уху. Помолчал, прислушиваясь к доносящемуся из нее негромкому уверенному голосу. Его лицо медленно наливалось красным. Несколько раз он что-то пробормотал в ответ. Так же осторожно положил трубку, помолчал минуты две. Со злостью ударил по клавише селектора. - Волкова ко мне! Срочно! Скрипнула дверь - Здравия желаю, Николай Иванович, - вошедший говорил сухо, дежурно, без следа любых эмоций. – Вызывали? - Вызывал, - подполковник рванул на себя ящик тумбочки. Выхватил картонную папку, и с размаху швырнул ее на стол. - ЭТО – ЧТО?!! На лице его собеседника не дрогнул ни один мускул. - Уголовное дело, товарищ подполковник. - Да ты что, …! Я и без тебя … вижу, что это уголовное дело! Я спрашиваю – какого хрена оно вообще заведено! – он прервался, втягивая воздух. - Какого черта вы у этой дуры вообще заяву принимали? – кулак грохнул по столу. – Я ведь знаю – это ты Шпитанову велел ее зарегистрировать! Какого, …, …?! - Товарищ подполковник. А что – имели право не регистрировать? – таким же тихим и ровным голосом. Брови хозяина кабинета взлетели вверх. Какое-то время он смотрел на второго мужчину в немом изумлении, словно на инопланетянина. - Игорь, - почти прошептал он. – Ты совсем дурной? Ты знаешь, где у Магомедова дядя работает и в каком звании? Рассказать тебе про такую организацию на три веселых буквы – и совсем не те, куда мне тебя послать хочется? Теперь в ровном голосе прорезался какой-то след эмоций. - Не надо мне ничего рассказывать, товарищ подполковник, - проговорил тот. – Сам все знаю. Вы мне лучше расскажите, где в Уголовном кодексе написано, что он не применяется, если у тебя родственнички в органах. Толстяк, собиравшийся что-то сказать, замер на полувдохе. Откинулся на спинку стула. - Ах, вот как, - на удивление спокойно произнес он. – Понятно. Значит, правильный? - Значит, правильный, - вошедший безразлично пожал плечами. Хозяин кабинета покачал головой. - Ах, правильный. Ну да. Тебе-то легко. Ни бабы, ни детей, даже аквариумных рыбок и тех нет. Вон, слухи ходят, ты даже себя какому-то институту на органы завещал. А скажи мне, правильный ты наш – а нам что делать? Когда из-за таких правильных, как ты, начнут головы резать и нам, и семьям? Вот теперь в серых глазах напротив вспыхнула ярость. - Товарищ подполковник, - процедил второй, опершись на край стола. Их взгляды скрестились. – А … мы здесь тогда? Если любая мразь с дядей где надо может убивать, насиловать, а мы – сидеть с защелкнутым хлебальничком и дрожать, как бы нам головы не поотрезали? … мы тогда вообще? Алкашей с закладчиками винтить? А? - А что? Вот ты, правильный, что предлагаешь? Вот если вас, правильных, передушат, и нас с вами за компанию – кто останется? Думаешь, лучше станет? Да … ты вообще к нам пошел, если такой… правильный? – последнее слово прозвучало, будто плевок. - Надо было – пошел, - холодно отрезал вошедший. Минуты две оба молчали, меряя друг друга злыми взглядами. Подполковник подтянул папку к себе. - Значит, так. С утра отправишь дело по подследственности. - Оно наше по подследственности, - уголок губ дернулся. - Заткнись, - пухлая ладонь перебирала распечатки. – Что там заметила потерпевшая? Номер машины? А машина это, между прочим, поставлена на учет аж в Краснодаре. Вот туда и направим. Пусть разбираются. Белый шрам на щеке вошедшего зазмеился от очень недоброй улыбки. - Ага. Понятно. Недельки три оно будет идти до Краснодара, там краснодарские повертят пальцем у виска и отправят его нам обратно. Еще три недельки. И так туда-сюда обратно, тебе и мне приятно… без суеты и спешки… Это если оно по дороге не потеряется – ведомственная почта ведь у нас так хреново работает. Так, товарищ подполковник? - Слышь, ты, - подполковник навалился животом на стол. – Ты меня учить вздумал? А заявление по собственному на стол положить не хочешь? Я ведь не посмотрю на раскрываемость. Ты, Игорек, у меня уже вот где сидишь, со своими … - А может, и положу, - тихо произнес вошедший. - Да как скажешь. Ручку дать? - Вот уйдет дело в прокуратуру – и положу. От удара папка на столе подпрыгнула, а с потолка, кружась, полетела штукатурка. Толстяк вскочил со стула, словно собирался схватить подчиненного за грудки… Напоролся на что-то в зрачках серых ледяных глаз – и осел на стул. - Пошел. Вон. – хрипло процедил он, разрывая пуговицы мундира. От троллейбусной остановки до подъезда – десять минут пешком. Игорь нервно нашарил сигарету, попытался раскурить на ходу – та сломалась в ладони. Игорь ругнулся, посмотрел на последнюю оставшуюся сигарету и решил потерпеть до дома. Мда, болезненно резануло по сердцу. Хорошо, что отец не дотянул. Не увидел, как все… прогнило. Нет, он не был наивным пацаном. Знал, куда идет работать. Но почему-то казалось, что именно он сможет что-то сделать. Он просто не представлял, насколько мерзкой сделалась вся система. Насколько пропиталась той грязью, с которой должна была бороться. Когда это началось? Когда жизнь повернула на грязную и противную дорожку? Как будто вчера было… Песочница, обоюдно разбитые носы, пожатые руки. «Мир? – Мир». Зеленые корешки Майн Рида и Жюль Верна, бегство из дома за приключениями. Ночная рыбалка, суровый взгляд лесника («Браконьерствуем, молодые люди?») и отцовский ремень. Дни и недели напролет в заказнике, костер в заснеженном лесу, задумчивость на лице биолога-полевика. «А подумайте, ребята. На курсе у нас недобор, хотя вы бы и по конкурсу прошли – уж я-то знаю». Восторженная улыбка Костяна, и собственное «С отцом надо… поговорить». И внезапная боль в глазах отца, на праздники до сих пор надевающего форму – боль, как от пропущенного удара в спарринге. И к горлу подступают объяснения, и извинения, и… и вскинутая отцовская ладонь обрывает их в зародыше. «Раз решил – иди. Не я должен за тебя решать. Ты – мужик. Ты – сам». Первая практика. Болят от предметных стекол глаза, ноют от рюкзака плечи. И фиолетовый пожар кипрея на горных склонах, и сбивает прыжком тушку улара серебристая тень, и с мяуканьем тянут друг у друга куропатку два смешных, пузатых комочка. И черные глаза Таньки через пламя костра на привале… Снова учеба. Вечер и бензиновая гарь. Глоток пива, рядом травит свежий анекдот Костя. Помертвевшее от страха лицо девчонки с параллельного потока. Снулые от водки, наглые от пятерых на двух глаза впереди. Но за спиной – Костян с быстрыми, резкими кулаками, и пять на два становится четыре на два, и три на два, и топотом ног по брусчатке. Темным пятном вокруг бритой башки, уткнувшейся в бордюрчик. Сочувственный взгляд следователя. «Плохо дело, ребята. Инвалидность, есть заява, есть свидетели. Призыв – через неделю. Все, что могу. Лучше армия, чем зона». Заплаканная Танька и ерническая ухмылка Костика. «Ну что, Игорян? В одну часть?» Снова горы – серые, мрачные. Странные, скособоченные вдоль склонов дома. Чернеет БТР, плюется огнем зеленка, синеет от приклада плечо. Звон в ушах, теплое по щеке. Плечо Костяна рядом пополам с матом в три этажа. Под конец ползут оба, в грязь, в канаву, за спасительную насыпь, под свист и уханье рвущих зеленку мин. Ползут – а под самый конец рука Костика цепляет за шкирку. Переваливает через край – в стылую лужу и безопасность. Госпиталь. Письмо. «Ради какой-то шлюхи… обо мне не подумал… прости… он хороший… свадьба в июле… не пиши». Снова мат Костяна, злые глаза, пощечина. «Собрался, …! Знаешь, сколько таких баб в твоей жизни еще будет? Ты, …, боец или дерьмо собачье? А ну дал мне в рожу в обратку и подобрал сопли!» Город. Зимняя грязь. Красные от слез глаза матери Костика. «На дороге… подрезали… пятеро. Пьяные. Драка…». Ощущение пропущенного удара. Не был рядом. Не прикрыл. И новенький мобильник в руке… и номер из записной книжки. Старый номер одного из отцовских сослуживцев. Игорь зло мотнул головой. Впереди был подъезд съемной квартиры, давно облюбованные бомжами и нариками скамейки, неуклюже воткнувшаяся в клумбу незнакомая «Ауди». Хватит. Хватит себя жалеть. Уходить, наверно, и правда надо. Кажется, у него получалось нормально. Просто надо было работать. Не сидеть в затхлом кабинете, гордо выдавливая из себя извещения и протоколы. А работать. Всегда оставались люди, люди что-то помнили, у людей были паспорта, телефоны, записи, общие знакомые. Надо было смотреть людям в глаза и вытаскивать информацию ниточку за ниточкой. Ниточка разматывалась – если ты хотел ее размотать. А когда встречались те, кто не хотел помогать ее разматывать… надо было смотреть людям в глаза. Все просто. Сложнее заставить работать неповоротливую машину. Сделать так, чтобы она наказывала виновных и защищала потерпевших. Не выдавала тонны бумажек в надежде, что любой вопрос рассосется, если придавить его этими тоннами понадежнее. Не ломала жизни даже не от злости – по инерции и лени. Нет, надо уходить. Еще год-два – и он либо сопьется, либо сломается. Под девизом «чем больше суетишься, тем больнее трахают» превратится в придаток к столу и стулу. Начнет измерять работу в просиженных часах и полученных взятках, а не в том, что сделал и кому помог. Еще не поздно. Позвонить в институт, попробовать восстановиться. Не возьмут – тогда домой, на крайняк, пойти вместо Михал Егорыча, светлая ему память, уж в лесничестве избытка желающих никогда не было. Рано в двадцать восемь лет списывать себя в тираж, Игорек. Рано. Хлопнула дверь подъезда. Отлепилась от стены сутулая фигура. Зашуршала ткань сзади, скрипнули подошвы, метнулись в свете лампочки две тени сразу. Жалеть себя вдруг стало некогда. «Нет, Игорек, хреновый ты мент! И ведь тачку, блин, срисовал, кусок придурка! И все равно разнюнился так, что забыл об осторожности, даже после разговора с подполом… гнидой!» События понеслись вскачь. Уход. Залом. Вскрик. Звенит о кафель монтировка. Лицом – об стену. Коленом – в нос. Ребром – по шее. Обмякшее тело – второму навстречу. Нож. Блок. Контрудар. Закрылся, сволочь? Сзади повисают, цепляют за шею, грамотно тянут вниз. Острая боль. Поддаться, завалиться, откинуться – и стена гулко встречается с чьим-то затылком. Снова боль, уже в груди. Рывок, захват – и второй летит через плечо на третьего, добавить по ребрам… Слабость. Теплое под курткой. Красным стучит по плитке. Пол прыгает навстречу. Выбросить руки, вскочить… чужой ботинок бьет под солнышко, вышибает воздух. Боль. Чужие, лютые голоса над головой. - А, шайтан! Эта падла убила Амира! Пусти! Я ему сердце вырежу! - А-а-а, хяйвал… Ильяс сказал – чисто работать, под нариков… Это чисто, да? Это такое чисто? Валим! - Иншалла! Пусти! - Хватит! Он уже дохлый! Стук двери. Тускло светит лампочка сквозь паутину. Хрен вам, ублюдки. Я не дохлый, подумал Игорь. Я дойду. Там дополз, и тут доползу. Он пополз. Четыре метра. Четыре долгих, все удлиняющихся метра по залитому собственной кровью полу. Четыре метра через боль. Через клекот в легких. Через далекий вой сирен и призрачные голоса в ушах. Четыре метра к меркнущему, удаляющемуся, мерцающему свету лампочки. Сквозь грязь. Сквозь паутину. Сквозь прозрачную, жесткую, неподатливую стенку. Стенка подалась. Скользнула в сторону. Он упал. Захрипел. Пополз вперед, срывая ногти, через лужу собственной рвоты, к все мигающей, краснеющей, спасительной лампочке. Рванулся. Еще раз. Еще. Ощутил, как чьи-то крохотные, но сильные пальцы вцепились в плечи, потащили вверх… Голоса. На чужом, и все же смутно знакомом языке. - Ник! Что… кто это? - Понятия не имею, Морковка! Я случайно задел панель, должно быть, где-то в этой штуке замкнули контакты! По крайней мере, выбросило его именно из нее! - Кто он? Я никогда не видела таких зверей? - Я тоже, но ему явно чертовски нездоровится! - Я и сама вижу! Ник, я попробую ему помочь, а ты свяжись с Бого и доложи, что случилось! И срочно вызови сюда медбригаду! Бедолаге явно нужна помощь!