***

***Я снова был на чердаке. Сквозь щели всюду проникали косые лучи солнца. Я вдохнул уже привычный запах пыли и сена, вытянулся во весь рост на шуршащем матрасике — я всегда на нём просыпался, наверное, потому, что в моей детской кроватке на даче у бабушки с дедушкой был такой же, — и сказал: — Интересно, когда идёт дождь, крыша течёт? — Здесь никогда не идёт дождь. От неожиданности я сел и завертел головой. Я привык считать чердак своим. На нём же даже мой матрас в пёстром чёрно-белом чехле! Из раза в раз я просыпался тут. Солнечный свет сквозь прорехи в крыше, бесконечные танцы пылинок в воздухе, уютная возня мышей по углам — всё это было постоянным и неизменным. Но чьё-то присутствие в моём убежище — это что-то новенькое! — Ты где? Кто? — немного невпопад спросил я. Голос у меня звучал враждебно, потому что я испугался — не пришельца, который, кажется, был мальчишкой вроде меня, а того, что моё место у меня отнимут. Он помахал рукой. Я увидел силуэт на фоне беспорядочных солнечных полосок. — Я тут. — На моём чердаке! — Он общий. — Я тебя раньше не видел, — буркнул я. Мне стало обидно, что он, наверное, прав, а я себя выставляю дураком. Он примирительно сказал: — Я теперь бываю тут чаще. — Почему? — спросил я. — Здесь хорошо. Не больно. Я кивнул. На чердаке я всякий раз просыпался на спине, хотя в своей кровати засыпал на животе, терзаясь от малейшего движения. — Здесь всегда хорошая погода, — мечтательно сказал мой собеседник. Я так и не знал его имени и даже толком его не видел. Солнечные лучи больше прятали его, чем показывали. — Тебя тоже бьют, да? — спросил я. Раньше я никогда не говорил этого вслух, что-то мешало. Некоторые вещи слишком большие, застревают в горле, если пытаешься их произнести. Он не ответил. — А может, тебя и нет вовсе, — сказал я. — Может, ты как весь этот чердак. — Может, — согласился он. — Только чердак ведь есть… Я погладил матрас, пробежался пальцами по грубым доскам пола. — Есть. — Я тут, наверное, останусь насовсем, — сказал он. — А так можно? — У меня уже почти получилось. *** Он не соврал, он действительно был на чердаке почти каждый раз, когда я там оказывался. Иногда мы говорили обо всём на свете, иногда молчали. У меня стал ломаться голос. У него — нет. Однажды он сказал: — Я буду по тебе скучать. — Почему? — растерялся я. — Ты перестанешь приходить. — Не перестану! — Тебе чердак уже почти не нужен. — Неправда! Я разозлился на него, очень разозлился. Хотел даже вскочить и хорошенько тряхнуть его за плечи — но остался сидеть на своём крохотном матрасике. На следующий день, когда отец снова замахнулся на меня ремнём, я дал сдачи. Он расквасил мне нос и подбил глаз, но пороть себя я не дал. Я уснул с трудом, потому что лицо саднило. Когда я проснулся, боль никуда не подевалась, даже наоборот: стала сильнее, будто дозрела за ночь. Не было ни косых лучей солнца, ни пыли, ни матрасика. И горькой обиды тоже не было. Я осторожно тронул набрякший глаз. Впервые в жизни мне не хотелось, чтобы боль уходила. В ней не было унижения или поражения. Я боролся, я выстоял. Я подошёл к окну. На улице было пасмурно и серо, нетерпеливо бибикали машины в пробке, ползли куда-то хмурые прохожие в чёрных куртках. Первые капли дождя забарабанили по оконному козырьку. — Здесь иногда идёт дождь, но это ничего, — сказал я и добавил, почему-то зная, что он слышит меня: — Я тоже буду скучать.