Глава 3

Хаз с магистром не виделись больше троих суток, в которые Аня не находила себе места от внутреннего напряжения. Раньше она справлялась с ним просто: один вдох – и готово. Тогда она могла лечь в кресло, смотреть в потолок, и мир становился добрым и ласковым, работа спорилась. Желание закинуться куда-то испарилось, но на смену ему не пришло ничего. Ни малейшего просвета счастья более не предвиделось, потому что изнутри обволокла вязко-склизкая пустота. Назло, сопротивляясь самой себе и чужому вмешательству, Хаз выпотрошила стародавнюю нычку, которую держала на самый чёрный день. Сидела у себя в каюте на полу и разворачивала клочки ткани, среди которой прятался неуверенный целлофан, внутри которого скрывались беленькие крупицы безмятежности. Руки тряслись не по-детски, глотка пересохла. Аня настойчиво выпотрошила пакет себе на ладонь, но затянуться не смога. Больше выдыхала, потоками воздуха смахивая порошок с кожи. Не смогла. Потому что ничего не почувствовала: никакого предвкушения, знания, что сейчас последует эйфория. Вместо неё – теперь ожидалась одна пустота. Какая же дрянь этот форс-юзер. Ане не помогла тренировка, не спасли и макеты. Внутри кипело что-то тёмное, голодное, строптивое. Напряжение скапливалось. Хаз включила музыку, потряслась под неё – впустую. Лежала ровно, сосредоточившись на дыхании, – ничего. Олег нашёл генерала на мостике. Она лежала в распахнутом плаще поперёк кресла и смотрела на огромный экран, по которому плавали зелёные точки кораблей-союзников, что патрулировали периметр. Аню колотило, но она не подавала вида, будто тремор – её повседневность и лучший друг. Конечности бесконтрольно вздрагивали, но солдатики боялись и слова сказать, потому что любое их беспокойство встречал дикий ор с угрозами отправить под трибунал за некачественное исполнение обязанностей. «Ваша задача – следить за шаттлами, а не за мной». – Ань? – шёпотом позвал Олег, опустившись перед ней на корточки, поймал беспокойную руку. – Ты чего? – Майор, кажется, я дал вам поручение, не относящееся к генералу? Ступайте, пока не получили взыскание. – Генералу нездоровится, магистр, – процедил Волков, выпрямляясь перед форс-юзером. Вот уж кто подобных ему никогда не боялся. Олежа и перед Серёжей никогда не заискивал, не сюсюкал, не раболепствовал. Он не боялся боли в отличие от Ани – умел терпеть и наслаждаться малым. И снова в отличие от Ани. – Я разберусь. Опёршись о руку Волкова, Хаз медленно поднялась, чтобы соблюсти устав: изобразить поклонение перед старшим в иерархии, отдать ему дань уважения, которого не испытывала. Она испытывала кое-что другое. Что-то, что сводило её с ума. Что окончательно лишало сна. Точнее… Ей хотелось спать вечно и не просыпаться. Аня не сомневалась, что подверглась воздействию, иначе и быть не могло, ведь никогда прежде она не испытывала подобного. Все её романчики не оканчивались ничем. Она громко клялась в любви, совершала широкие жесты, заглядывала мужикам в рот, в который всегда мечтала плюнуть, а потом разбить чужие самодовольные губы. Игра. Притворство. Сладкий обман, чтобы вскружить чужую голову. Каждую ночь Хаз снились сны, которые сводили её с ума. Незнакомое лицо, ни разу не виденное вживую, казалось самым родным на свете. Аня валилась на подушку, чтобы поскорее его увидеть. Тысячи раз за ночь она просыпалась и засыпала, но неизменно ныряла в одну и ту же пучину. Он. В окружении зелени, запаянный в чёрное. Окутанный лёгкой прохладой весеннего ветра. И она перед Ним – не на коленях, но на земле, смотрела снизу вверх, царапала колючую траву непослушными пальцами. Сопротивлялась. А Он гладил её – своими незримыми щупальцами, забирался под платье, щекотал под коленями и оплетал бёдра, чтобы подняться по ним выше и недозволительно проникнуть в тело. И Аня припадала к жаркой влажной земле, роняла лицо в душистые цветы, подобно дикому животному перед броском. Она изгибалась, все мышцы в ней натягивались тугими струнами. Она хрипела и кусала губы, чтобы не умолять Его. Он не смеялся, и лишь это делало ему честь, но его пытки… Гром не приходил к ней: издевался или ждал, пока приползёт сама. Но и Ане было гордости за глаза. Насколько сильно она ненавидела Серёжу с его правопорядком, его требованиями к ней, настолько же жаждала отдать под суд Верховного Лидера зарвавшегося форс-юзера. О, нет! Он был неправильным. Всё в нём говорило Хаз об этом. Своей паршивой шкурой она чувствовала родственную душу: магистр был верен до последней косточки в его поджаром теле, и подобная верность – она раз и навсегда. Насколько Аня была верна своему инженерному призванию, настолько Игорь чтил Сопротивление, своего павшего отца-героя. Надо было только вывести гада на чистую воду. Аня представляла, как швыряет закованного в кандалы форс-юзера к Серёжиным ногам и зачитывает приговор. Как Грому отрезают его непутёвую наглую башку. Вот только следом появлялись совсем другие картинки: как сама Хаз запускает пальцы в ещё тёплую кровь, как пытается собрать ошмётки плоти в единое – то, родное, что так сладко сводило её с ума день за днём, что дарило ей ощущение жизни и счастья. Дьявол – он пробрался в её голову, она знала. Но не могла перебороть себя. Игнорируя Волкова, Игорь подхватил Аню на руки, и она бессильно уронила голову на его плечо, закрыла глаза. – Что ты сделал со мной? – Приручил. Он принёс её в свою каюту. Огромную и пустую, где стояла одна широкая койка, а на стене висело оружие: мечи, ножи, бластеры, как на целую армию, – всё такое жалкое и ненужное для человека, которому подвластна Сила. Который способен на большее, нежели Верховный Лидер. Кто из них до кого доберётся первым? Возможно, прямо сейчас это зависело лишь от Хаз. От Хаз, которая, дрожа, избавлялась от ткани, скрывавшей её естество. Как бы ей уничтожить их обоих? Особенно – этого – которому ей хотелось отдаться немедленно. Лишь оставшись полностью обнажённой, она удовлетворилась, повалилась на спину и широко развела ноги. – Будешь в маске меня трахать? Всё равно что в носах. Знаешь, девочки становятся сухими от подобного обращения. Вокодер исказил смешок и тихонько зашипел, щёлкнули крепления. Гром откинул шлем и опёрся коленом о койку. У Ани глупо заслезились глаза. Как от встречи после долгой разлуки. Или он не обманул её, или продолжал сводить с ума: потому что он действительно был тем, кто виделся ей, кого она бесспорно желала, потому что не была такой уж дурой. Ведь не захотеть его могла лишь идиотка. Он вставил ей без расшаркиваний, лишь расстегнув ширинку и приспустив бельё. И тогда засмеялся – его повеселило, как покорно Аня его приняла, как намокла от одного вида его длинных тёмных ресниц, жёсткой линии губ, как схватилась за плечи и выгнулась к нему. Засмеялся от того, как гнев в ней сплетался с вожделением – Гром был не только в её теле, но и в её голове. Он видел жалкую Анину душонку насквозь, каждую её крохотную мыслишку, каждое её огромное желание – свободы и его, форс-юзера, предателя и манипулятора. Хаз плакала, чувствуя, как пустота растворяется, как внутри становится тихо, тепло и спокойно, как исчезнувшая эйфория возвращается, усиливаясь во сто крат. – Я убью тебя, – пообещала Аня, стискивая спину Игоря, прижимая его к себе, соприкасаясь с ним губами. – Посмотрим, генерал.