Адепт

Покидая Ли Юэ с другими адептами, Сяо не оглядывается назад. Он вообще (почти) никогда назад не оглядывается, потому что там сплошная темнота, хоть глаза выколи – ни единого лучика света не увидишь. Он не медлил, не оставлял бесполезное мгновение на подумать, растворился обгоревшими листьями: распался на осколки, словно обнародовав свою разбитую на мелкие кусочки истерзанную душу, и, гонимый ветром, отправился прочь – прочь от города, который ему положено было защищать; для того, чтобы защищать, находится непосредственно рядом было не обязательно. Там, в Ли Юэ, ему было не место: не место среди разодетых людей с (натянутыми) улыбками на лицах; не место среди лавочников, продающих фрукты-наряды-украшения-сувениры-напитки-животных-ткани-цветы-книги и еще черт знает что; не место среди тех, кто живет надеждой на светлое будущее, потому что ни надежда, ни будущее в привычном всем понимании, ему, падшему божеству, не были знакомы. Его роль быть тенью в ночи, которая за столько лет ничем от этой самой ночи уже неотличима, и незачем было такому грязному пятну марать своей нечестивостью светлый Ли Юэ (впрочем, еще не то, чтобы совсем светлый, но постепенно очищающийся). Единственное, что продолжает удерживать Сяо в мире живых - это долг. Покидая Ли Юэ, Сяо не оглядывается, потому что, если он обернется, то, наверное, не выживет. Сяо с ветром спешит прочь, легким, незримым и до тошнотворного (до кровавой блевотины) колючим: в сильном порыве застряли острые ошметки стекла. Он возвращается на «родной» балкон постоялого двора и падает, не способный больше стоять. Его не вымотала битва, не вымотали разговоры, да и боль тоже не мучила до тех пор, пока он находился рядом с – проклятая, кто она такая и зачем вообще существует – путешественницей (не станет называть ее по имени чисто из принципа). Сяо падает на колени и вдалбливается в деревянные панели кулаками-пальцами-костяшками, потому что он совсем не знает, что теперь делать. Его долг-контракт-смысл жизни – защищать Ли Юэ, но, кажется, от него защиты этой больше никто не требует. Цисин точно освобождают его от оков, только кроме этих оков у Адепта больше нет ничего. У Сяо внутри не осталось органов. И крови (своей) тоже совсем не осталось. У Сяо внутри – зияющая дыра, портал в бездну, откуда лезут демоны, которых он поклялся когда-то до самой своей кончины искоренять. И пускай никто уже не просит – он продолжает, а ценой становятся почерневший эпидермис и тьма, заполонившая пустое, покладистое нутро: куда ей еще деваться. У Сяо внутри рвутся вены, ломаются кости, лопаются капилляры, натягиваются кровяные сосуды и трещат-трещат по швам, желая, наверное, перекрыть приток к сердцу. И все же ничего не происходит, он все еще живой, а боль – просто боль; «просто» она стала уже вот как века три-четыре назад, да, наверное, даже больше, и пускай от этой приставки «просто» легче переносить агонию ни чуть не становится, он стал способен дольше ее выдерживать без таблеток. Сяо с трудом поднимается, и ноги его дрожат, словно листья на ветру. Могущественный, непоколебимый, бессмертный – сейчас, в одиночестве, он почти жалок, и от осознания этого становится гадко на душе, благо, от души этой мало осталось. Он скалится, будто зверь, рычит внутриутробно и мотает головой – выкидывает из нее все лишнее. Сяо – инструмент, оружие в чужих руках, а, значит – предмет, почти не живой, и думать ему, просто способному двигаться копью (пусть и погибшего) Властелина Камня, не пристало. Не пристало, но один раз, наверное, можно сделать исключение, потому что мысли непривычно и особенно настойчиво терзают голову, и сколько ей не тряси – все равно уходить никуда не собираются. Сяо вглядывается золотыми глазами в горы вдалеке, смотрит на них исступленно, будто те могут забрать все то, что его гложет, но вместо этого они, незыблемые свидетели многовековой истории, лишь пробуждают воспоминания о прошлом. Сяо больше не мечется, не борется с самим собой, просто приподнимает подбородок, позволяя ветру ласкать его непроницаемое лицо, прикрывает глаза и отдается потоку сознания. Сразу же в черноте возникает образ Властелина Камня. Адепту не верится, что он мог их оставить, что он мог умереть – это все, должно быть, ложь. Нет, неправильно, он должен быть честен хотя бы с собой: Сяо не верится, что Моракс мог оставить его. Он и без того был один, а теперь одиночество это ощущалось куда острее и отчего-то болезненнее. Сяо - несчастный ребенок, а Гео Архонт ему почти отец; почти, потому что долг превыше чувств, и впервую очередь он тот, с кем Охотник на демонов заключил контракт. Как только Сяо, молодого, наивного до безобразия, до отвращения к самому себе, раба обстоятельств и собственной глупости, вырывают из лап обезумевшего Архонта, он плачет. Он не хочет это вспоминать, но проклятые осколки памяти сами выползают, прорезая себе путь через мертвенно бледную кожу наружу. Он был подростком, попав на службу (вернее сказать: в рабство). Тогда, в те неспокойные времена, когда всюду пылали огни войны, и небо ежесекундно разрезали вспышки – отблески оружия богов, – ему, осиротевшему еще ребенком, казалось, что услужить сильнейшему – это единственный способ выжить. Иногда умереть лучше. Архонт – он не хочет называть её имя даже спустя столько лет в своих мыслях, потому что она не заслужила, и ему противно от того, что он вообще его помнит – была крайне деспотичной, жестокой, ей нравилось наблюдать за чужими страданиями и играться с людскими, такими хрупкими, жизнями, и Сяо – вот глупец – по собственной воле сделался одной из игрушек. К счастью или сожалению, безумная Богиня увидела в нем, мальчишке, потенциал, и, пускай отношение от того не изменилось, а от голода порою все равно приходилось есть снег, раскиданный вокруг резиденции-дворца, «хозяйка» заставляла делать его ужасные вещи, делясь своей силой: за те десятилетия, что он был ее безвольным псом, чужая кровь покрыла Сяо с ног до головы, но гораздо страшнее, чем лишать других физической жизни, было отбирать у них разум, сводить с ума, пожирая чужие сны, а от того, что вкус этот ему еще и нравился, легче не становилось – напротив. Совершая злодеяния, будущий Адепт становился сильнее, и если бы не это, он, верно, уже давно был бы мертв. Сяо никогда не сможет откупиться от всего того, что сделал, и кровь на его теле отпечаталась татуировкой. Также, как никогда он не сможет отплатить Мораксу за то, что тот вытащил его из этого Ада, из водоворота бесконечных убийств невинных и дал шанс на искупление – пускай ему опять пришлось лишать жизни, но то была война, и лучше было проливать черную кровь бессердечных Архонтов, чем окроплять землю малиной, вырезая деревни и не щадя даже младенцев, плачущих в люльках. Он надеялся, что война станет его спасением, но вместо этого та лишь оставила неизгладимый отпечаток, след, который никакой святой водой уже не смоешь. Война плескалась кровавыми берегами в его взгляде, и на тонких пальцах рук остались вечные мозоли от древка копья. Когда-то Адепт был уверен, что через сражения за Властелина Камня он освободится от своих грехов, но чувство вины никуда не делось, ибо преступление его оказался так глубоко - и в плане количества, и по своей тяжести, – что тысячелетий не хватит, дабы от этой ноши избавиться. Сяо невольно горбится от боли, которая тычет иглами нейроны, резко распахивая глаза и наваливаясь на перила, но, пожалуй, он это заслужил. И пускай пусто будет чертовой Люмин, что одним своим существованием посмела подарить ему надежду на обратное. Пускай исчезнет-пропадет-умрет, он не должен больше никогда с ней пересекаться. Хочет, конечно, но как он сможет искупить свои грехи, если отказывается нести наказание? Солнце опускается за горизонт, сжигая небо своими кроваво-красными лучами, и то, обгорелое, тлеющей черной пеленой покрывает мир, а звезды на мрачном полотне из сажи – пепел. Сяо не смотрит на отчего-то особенно красивое сегодня небо, потому что в саже и пепле нет ничего красивого. Он опускает голову, судорожно, с присущей ему резкостью надевает маску и прыгает в темноту – погружается в свою стихию, тонет в грязи, отправляется исполнять долг – и черт с ними, с теми, кто считает, что служба его уже закончена, потому что контракт был заключен бессрочно. Сяо прочесывает окрестности Ли Юэ, ориентируясь в этой непробудной темноте лучше, чем при свете дня, ищет злую ауру; «его» демоны тянутся к своим собратьям, и, натыкаясь на очередную группу монстров, он бросается на них с остервенением, выпускает кипящую в себе ненависть – не свою, но ту, что досталась ему по наследству от поверженных архонтов – и в то же время рубит совершенно бесчувственно, бессердечно, а битва не доставляет ни удовольствия, ни неудобств: он – лишь инструмент, копье в руках Властелина Камня, и им и останется. Движения его безупречны, а каждый шаг – смертоносный удар. Сяо танцует с копьем в ночи, разрезая темноту вспышками лазурного мерцания, и маска на мужском лице делает его самого похожим на какого-нибудь демона, потому что нельзя бороться со злом, если ты сам им не являешься. Сяо танцует до рассвета, без остановок и без усталости, режет-рубит-кромсает, чтобы по утру ввалится в свою комнату на последнем этаже и согнутся, пока его тоже режет-рубит-кромсает изнутри. Сяо не издает ни звука, просто закусывает губы, тихо-тихо шипит, будто злой кот, тянется за лекарством и одергивает руку. Не имеет права: его наказание – вечные страдания. Гнется еще, выламывает себе запястья и царапает пальцами собственную шею, пока наконец не сдается, не хватает судорожно стеклянный сосуд с препаратами, сделанными для него Властелином Камня, почти разбивает, неспособный, дрожащий, открыть крышку, но в конце концов выдирает пробку и проглатывает последнии пилюли. Он слишком слабый, до сих пор, если не может стойко выдерживать эти мучения, и чувство вины захлестывает с новой силой. Лекарства для Сяо – фактически наркотик, а наркотики неизменно что-то плохое. Каждый раз он убеждает себя, что он, грешник, не заслужил божьей милости, и все равно спустя сутки-двое-трое хватает чертов бутылек, проглатывая пять-восемь-десять таблеток за раз, чтобы хоть немного приглушить ставшую уже нестерпимой боль, а потом сдерживается от того, чтобы не проблеваться: слишком тошно от самого себя. Когда ближе к вечеру приходит весточка от, как оказалось, живого Архонта, Сяо выдыхает с облегчением и в то же время недовольно хмурит брови. Несомненно, он рад тому, что Моракс жив, но, значит, ему скоро следует ждать новой порции лекарств – он снова будет избегать ответственности за свои деяния. Сяо бросает записку в огонь машинально, падает на пол, уперевшись головой о спинку кровати и смотрит за тем, как горит бумага. Ему бы тоже давно пора сгореть в адском пламени, но служба адепта – длинною в вечность, а освобождения от нее он не заслужит никогда. Сяо устал. Сам не замечает, как засыпает, и во сне его лицо, первое время умиротворенное, словно у невинного ребенка, спустя жалких несколько минут преображается-кривится-портится. Сяо опять мучают кошмары. Когда-то он ел чужие сны, как жаль, что свои сожрать не способен.