Глава 121: Тонкая грань

Потерянная между ним и собой.

Эй, расскажи мне правду.

Почему легче улыбнуться, когда говорят, что я сильная? Почему проще принять чужую версию меня?

«Сильна, стройна, прекрасна, но так опасна.»

«Взглядом заткнёт, словом отрежет.»

Да? А на деле?

Разбита. И не собрана.

Снова беру старый клей, надеясь, что он поможет. Что залатает трещины, скроет пустоту. Но он не помогает.

Он только пачкает. Липнет к пальцам, оставляет грязные разводы. Но не склеивает ничего.

Я разная для многих. Для одних — уверенная, дерзкая. Для других — хрупкая, уставшая.

Кто-то видит во мне огонь, а кто-то — только пепел.

Но если я всё это сразу, тогда какая я на самом деле?

Я — та, кто между. Между силой и слабостью. Между смехом и болью. Между огнём и пеплом.

Я — та, кто может заткнуть взглядом. И та, кто молча уткнётся в колени, чтобы никто не видел, как дрожат плечи.

Я — та, кто держит других, но едва ли может удержать саму себя.

Я — та, кто снова и снова пытается склеить себя, хотя знает: этот клей уже не работает.

Я разная.

Для одних — несокрушимая стена.

Для других — книга с вырванными страницами.

Кто-то видит во мне свет, а кто-то — только тень.

А он?

Он видел и то, и другое.

Он знал, как я ломаюсь.

Видел, как трещины пробегают по мне, видел, как мне страшно, как дрожат мои пальцы, как срывается дыхание. Он видел, но всё равно сломал сильнее.

А теперь делает вид, что ничего не произошло.

Что я — всего лишь часть прошлого, которое можно стереть.

Я чувствую его взгляд, но он не смотрит.

Чувствую его злость, но он не говорит.

Чувствую его рядом, но он избегает.

Он играет.

Будто может просто забыть.

Будто может спрятаться за маской холодности.

Будто может оттолкнуть меня так же, как я пытаюсь оттолкнуть его.

Но он ошибается.

Потому что я — не та, кто просто уходит.

И если он думает, что я позволю ему сделать вид, что нас не было…

Он слишком плохо меня знает.

***

Дверь хлопнула, оставив Северуса одного в гнетущей тишине. Тишина давила, раздражала, словно вгрызалась под кожу. Он не стал смотреть на дверь — взгляд его устремился на стол, на чернильницу, на размытые пятна чернил, оставшиеся на его пальцах. Пальцы сжались так крепко, что ногти впились в кожу. — Ты ублюдок, Северус, — эхом звучал её голос в его ушах. Он слышал эти слова раньше — не от неё, а от других. Но теперь они зацепили что-то другое. Он медленно поднялся и, сделав несколько шагов, подошёл к камину. Лёгкий холодок от огня не мог разогнать ледяное напряжение, которое сжимало его сердце. Он понял, что сжал кулаки так сильно, что больно — как будто хотел зафиксировать каждую частичку своей вины. Почему? Почему она не оставила это в прошлом? Почему вернулась? Почему он опять вспомнил — лето, крик, страх? Внезапно он вырвался из этих мучительных мыслей. Но слишком поздно. Он уже был весь в этой боли. Северус резко вдохнул и, с тихим презрением, пробормотал: — Глупая девчонка… Слова прозвучали тихо, почти неуловимо, но внутри его разносилась пустота. Он знал — она не пришла в последний раз. Она не собиралась сдаваться. И это бесило его сильнее всего.

***

Северус заметил это почти сразу. Сначала — мельчайшие детали, почти незаметные. Как её голос стал мягче в разговоре с другими. Как в коридорах она слишком близко склонялась к собеседникам, её пальцы задерживались на чужих запястьях — на долю секунды дольше, чем следовало, но достаточно, чтобы почувствовать тепло кожи. Он пытался не обращать внимания. Но магия связи не оставляла ему выбора. Он чувствовал. Её изменение. Сначала это казалось защитной реакцией. После их последнего разговора Християна исчезла из его жизни так быстро, словно её и не было. Она не пыталась заговорить с ним, не задерживала взгляд, не искала встреч. Исчезла — полностью, словно стерла себя из его реальности. Но оставила в нём пустоту. И чем больше он наблюдал за ней, тем яснее понимал: она делает это намеренно. Словно проверяет его. Словно ждёт. Однажды он увидел её в библиотеке с Крисом Хуком. Они были слишком близко. Слишком чёртовски близко. Северус замер в тени стеллажей, пальцы сжали переплёт книги так сильно, что костяшки побелели. Он не хотел смотреть. Но не мог не смотреть. Хук что-то говорил ей, склонившись ближе, чем следовало. Християна смеялась — легко, непринуждённо, будто ничего не произошло. Будто всё, что было между ними, — бред, пустая выдумка. Её рука случайно коснулась плеча Хука. И задержалась. Секунда. Другая. Слишком долго. Северус видел, как её пальцы сжали ткань мантии. Как Хук усмехнулся и накрыл её ладонь своей. Глухая, давящая ярость сдавила грудь. Он должен был уйти. Но остался. Как проклятый, смотрел, как этот мальчишка наклоняется к её уху и что-то шепчет. Как её губы дрогнули в улыбке. Как её глаза потемнели. Почти так же, как тогда, когда она смотрела на него. Чёрт. Сердце заколотилось в бешеном ритме. Мысли спутались, превратившись в хаотичный поток. Он не понимал, что злило его больше: то, что она действительно флиртовала с Хуком? Или то, что ему не дала даже шанса в ту ночь? Теперь, когда она убрала его из своей жизни, она вдруг решила, что может забыть всё, что было? Да, он сам её оттолкнул. Но из них двоих, похоже, только он страдал. Он не понимал, что именно его раздражало. Её поведение? Или её схожесть с той, что жила в его голове столько лет? Мираж… Она ведь была плодом его разума. Проекцией его магии, его одиночества, его силы — и этой девчонки. Но он воспринимал её как живую. Как нечто дорогое. Как глоток воздуха в том аду, где жил всю свою жизнь. И теперь она, та, что была воплощением его желания, его обожания, его грёбаного проклятья, трогала какого-то молокососа. Да, он её оттолкнул. Да, он сам причинил ей боль. Но это не меняло одного. Когда он к ней прикасался, она боялась. А теперь — сама искала чужие прикосновения. Он закрыл свои чувства. Закрыл желания. Потому что они были неправильными. Запретными. Темными. Чтобы не сломать её. Чтобы не сломать себя. Чтобы не видеть её глаза, полные страха, вновь. Чтобы не провоцировать болезненные воспоминания. Но тогда… Почему внутри всё горело так, будто он сам наложил на себя Круциатус? Следующая неделя была пыткой. Каждый раз, когда он пересекался с ней в коридоре, она выглядела слишком спокойной. Как будто он был ей безразличен. Как будто она действительно смогла избавиться от всего, что связывало их. Но он знал, что это ложь. Он чувствовал. Каждый раз, когда он проходил мимо, её дыхание сбивалось. Каждый раз, когда он заходил в класс, её плечи напрягались, пусть и едва заметно. Она не смотрела на него. Но знала, что он смотрит. И будто наслаждалась этим. А затем был Большой зал. Северус вошёл, даже не глядя в её сторону, пытаясь не обращать на неё внимания. И почти поверил, что может не думать о ней. Пока не увидел. Она обнимала Хука. Не просто касалась его руки. Не просто наклонялась ближе в разговоре. Нет. Она обнимала его. Долго. Её руки обвились вокруг его шеи, а Хук легко и уверенно притянул её ближе, позволяя ей слиться с ним в этом проклятом жесте. Северус ощутил, как кровь закипела в жилах. Она знала, что он видит. Знала, что он чувствует. И знала, что этим убивает его. Позже той же ночью Северус сидел в своих покоях, устремив взгляд в огонь камина. В руках — бокал с огневиски, но он даже не пил. Его пальцы дрожали. Не от алкоголя. От злости. От бессилия. От осознания, что она разрывает его на части. И он больше не мог делать вид, что ему плевать.

***

Северус знал, что злиться — глупо. Он знал, что всё это — её игра. Что каждое движение, каждая улыбка, каждый наклон головы, каждый едва уловимый жест — напоказ. Для него. Чтобы он видел. Чтобы знал. Но от этого не становилось легче. Она была притворной сукой. Он не мог назвать это иначе. После всего, что случилось. После той ночи, после её сбитого дыхания, после того, как её тело дрожало в его руках. После того, как он чувствовал её губы — горячие, дрожащие, неуверенные. Теперь она зажимается по углам с этим щенком? Она делает вид, что ничего не было? Что их связь — просто нелепый сон, который можно развеять смехом в чужих руках? Она… шлюха? Нет. Он не хотел так думать. Но как иначе объяснить это? Как объяснить, что в один вечер она стояла перед ним, дрожащая, сломленная, с глазами, полными чего-то, что он не мог назвать… а теперь кидается в чужие объятия, как будто ничего не значило? Какого чёрта? Он сидел в своём кресле, смотря в пустоту, бокал с огневиски в руке. Тишина. Только треск огня и его собственное дыхание, слишком резкое, слишком тяжёлое. Пальцы сжимали хрусталь так сильно, что, казалось, ещё немного — и стекло разлетится на осколки. Словно его чертово самообладание. Проклятая девчонка. Он понимал, что всё это — показуха. Она пытается его разозлить. Пытается выжечь его из себя этим дешевым фарсом. Но от этого только хуже. Потому что он не мог забыть её. Её губы. Её дыхание. Как она дрожала. Когда он поцеловал её, когда сжимал её лицо в ладонях — она не оттолкнула его сразу. Она застыла. Словно не могла дышать. Её пальцы сжались на его запястье. Она не хотела этого? Или просто боялась признаться, что хотела? Теперь она будет прыгать в чужие объятия? Делать вид, что ничего не было? Делать вид, что он для неё — пустое место? Чёрт бы её побрал. Если она хочет играть — хорошо. Он тоже умеет. Следующее утро встретило его тяжестью в голове и привкусом огневиски на губах. Он вышел в коридор — с холодной, отстранённой маской, под которой скрежетали стиснутые зубы. И увидел её. Она стояла в нескольких шагах, опираясь о стену. Говорила с Хуком. Опять этот мальчишка. Опять этот смех. Она что-то сказала, склонив голову, её пальцы скользнули по его запястью — лёгким, почти небрежным движением. Но он видел, как она украдкой взглянула в его сторону. Она знала, что он здесь. Она чувствовала его присутствие. И хотела, чтобы он это видел. Хорошо. Северус медленно выдохнул. Протянул руку, ловя за локоть проходящую студентку — Селестину Муррей. Слизеринку. Красивая, дерзкая. Всегда заглядывалась на него дольше, чем было прилично. Она остановилась, широко распахнув глаза. — Профессор? — Вы опоздали на прошлое занятие, — тихо, ровно, но достаточно близко, чтобы её дыхание сбилось. Она кивнула, затаив дыхание. Северус склонился ближе, позволив своему голосу скользнуть по её коже. — Думаю, стоит обсудить это. Сегодня после занятий. Она покраснела. — Конечно, профессор. Он чувствовал её волнение, чувствовал, как она старается сохранять самообладание. Но он смотрел не на неё. Он смотрел на Християну. И она смотрела на него. Момент. Секунда. Её пальцы дрогнули. Челюсть сжалась. Он видел это. Он видел, что она заметила. Что она почувствовала. Но не отвела взгляд. Не позволила себе дрогнуть. Проклятая девчонка. Она хотела игры? Он сыграет.

***

Он не должен был так реагировать. Северус знал это. Он не должен был позволять себе выходить из себя из-за неё. Не должен был злиться. Не должен был обращать внимания. Но, чёрт возьми… Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, нахмуренная, упрямая, не собирающаяся уходить. — Я не согласна с оценкой, — резко бросила она, не моргая, встречаясь с его взглядом. Северус поднял бровь. — Тема закрыта. Оценки выставлены, мисс Брейдс. — Но… — Вас что-то не устраивает? — Северус сложил руки на груди, глядя на неё сверху вниз. В голосе звучала холодная насмешка. — Вам поставили «удовлетворительно». Вполне достойный результат, учитывая ваши… эксперименты. Её губы сжались. — Эксперименты? — Или вы предпочитаете слово «самодеятельность»? — Он усмехнулся, почти лениво. Она смотрела на него прямо, в глазах вспыхнул вызов. — Я всего лишь доработала рецепт. — Доработали? — Северус медленно поднял бровь, изучая её с подчеркнутым скептицизмом. — Вы называете этим доработкой? — Это улучшение. — Это провал, — спокойно перебил он. — Вам показать, насколько? Она не отвела взгляда. — Да. Этот ответ прозвучал слишком резко, слишком твёрдо, и на секунду он замер. Затем, не говоря больше ни слова, развернулся, поднял её экзаменационный лист и жестом велел подойти. — Вот, — он ткнул пальцем в первую строку. — Ваше зелье. Пропорции изменены, баланс компонентов нарушен. Она сжала кулаки, но промолчала. — Дальше, — он перевернул лист, его голос был резким, отрывистым. — Приготовление. Вы решили, что вода должна нагреваться не до сорока, а до пятидесяти градусов. Почему? — Так оно должно было лучше раскрыть… — Ошибка. — Он резко поставил лист обратно на стол. — Вам не приходило в голову, что в зельях есть причина, по которой рецепты не меняют? Она уже готова была возразить, но он не дал ей шанса. — И последнее… — Он наклонился ближе, ледяной взгляд скользнул вниз по её записям. Она задержала дыхание. — Вы даже не заметили, как пропустили ключевой компонент. — Я не… — Вы были слишком увлечены своими гениальными догадками, чтобы видеть очевидное, мисс Брейдс, — он бросил лист на стол. — Если вам так хочется изобретать новое, то сначала научитесь разбираться в старом. Она молчала. Губы дрогнули, но больше никаких эмоций. А он смотрел на неё с тем самым выражением, которое бесило её сильнее всего. Будто уже всё решил за неё. Християна же изучала свою работу, напряжённая, сжимающая пальцы в кулаки. — Профессор Снейп, — её голос прозвучал ровно, но он уловил в нём что-то ещё. Раздражение? Боль? Разочарование? — Да? Она подняла взгляд. — Обычно вы исправляете мои ошибки, но тут почему-то просто поставили оценку. Его губы дрогнули в усмешке. — Вы ожидали чего-то другого? Она стиснула зубы. — Я ожидала, что если вы считаете мои ошибки настолько серьёзными, то хотя бы объясните мне их вовремя, а не после того, как всё уже решено. Он откинулся назад, сложив руки на груди. — Вам не нравится ваша оценка, мисс Брейдс? — Я просто… — Тогда вам стоит тщательнее готовиться, — его голос стал жёстче, холоднее. — Возможно, вам стоит меньше отвлекаться на… посторонние вещи. Она резко подняла на него глаза. — Что вы имеете в виду? Он не ответил сразу. Вместо этого его тёмные глаза лениво скользнули по ней, задержавшись всего на долю секунды дольше, чем следовало. — Разумеется, вам виднее, — ровный, почти ленивый голос, но в глубине — острый металл. — Возможно, ваш молодой человек вас этому научил? Она замерла. — Что? Он прищурился. — Мне даже показалось, что в проёме полуоткрытой двери мелькнула рыжая голова. Християна нахмурилась, но промолчала. Северус чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное, неумолимое. Злость? Нет. Зависть? Глупо. Он не позволял себе ревновать. Но он ненавидел это. Эти взгляды. Эти прикосновения. Эти проклятые объятия. Ненавидел их, потому что видел. Видел, как легко её пальцы скользили по чужой коже. Видел, как она смеялась с ним, так, будто всё, что было между ними, — лишь призрачная нелепая ошибка. Он чувствовал, как внутри скручивает что-то острое, жгучее. Она молчала. Просто стояла перед ним, не отвечая. И это выбесило его. Резко, почти неосознанно, Северус смахнул её экзаменационный лист со стола, шагнул вперёд и взмахом руки захлопнул дверь с помощью магии. Християна вздрогнула. Резкий звук разорвал воздух. Он видел её реакцию. Видел, как её глаза расширились, словно она не осознала, что только что произошло, когда повернулась проверить дверь. Он сделал ещё один шаг. — Куда вы спешите, мисс Брейдс? Она медленно повернулась к нему, встретившись взглядом. — Что? — Неужели ваш молодой человек вас ждёт? Она не отвела глаз. Но он видел, как её пальцы чуть дрогнули. Как её губы едва заметно приоткрылись, но тут же сжались в тонкую линию. — Не знала, что теперь вы следите за моими передвижениями, профессор, — её голос был ровным, но в нём слышался вызов. Ему следовало отступить. Но он не отступил. — Я не слежу. Я наблюдаю. — Есть разница? — Огромная. — Он сделал ещё шаг, закрывая расстояние между ними. — Вас это беспокоит? — А вас? — Она приподняла подбородок, не желая отступать первой. Он прищурился, оценивающе оглядев её, прежде чем холодно, с подчеркнутой небрежностью произнести: — Как ваш декан, я обязан следить за своими студентами. Особенно если меня об этом попросили в начале года. Она не моргнула. Но он видел, как напряглась её шея, как её плечи приподнялись на долю сантиметра выше, чем нужно. — Это не ваше дело, профессор. — Неужели? — Он говорил это нарочно, медленно, с лёгким сарказмом в голосе, с ледяной насмешкой в глазах. Её губы дрогнули, но она не ответила. Он шагнул ближе. И ещё ближе. Ещё пара шагов — и она оказалась вжата в дверь. Она нервно сглотнула, неотрывно глядя на него, не понимая, что происходит. — Профессор… — Вам нравится, когда вас трогают? Она замерла. Северус видел, как напряглись её плечи, как её дыхание сбилось. Он навис над ней. Слишком близко. Слишком опасно. — Ваш молодой человек… — его голос стал низким, холодным, — знает, какая вы невнимательная? Он не должен был так говорить. Не должен был этого делать. Но он хотел видеть её реакцию. Хотел понять. Это правда? Она действительно та, кем пытается себя показать? Или это всё — очередная игра? Её губы сжались. Она отвела взгляд. Но не ответила. Северус смотрел на неё, не отводя взгляда. Она не дрогнула. Не отвела глаз. В них что-то было. Странное. Ощущение, будто… она видит его насквозь. Будто знает. Будто слышит. Он нахмурился. Но не отступил. — Значит, всё-таки нравится играть, — его голос был низким, глухим, пробирающимся под кожу. Он медленно наклонился ближе, его дыхание коснулось её кожи. Она вздрогнула. Он заметил. Но она всё ещё молчала. Почему? Она зажмурилась, резко выдохнув. А потом… — Правда хотите знать, Северус? Его имя. Из её уст. Он замер. Что-то внутри сжалось. Она сделала это нарочно. Он видел её взгляд — открытый, пронзительный, слишком уверенный. Слишком. Его пальцы дёрнулись. Её дыхание прерывисто коснулось его кожи. Он не двигался. Не ответил. Потому что не знал, что сказать. Он слышал своё имя в её голосе раньше. Когда она уговаривала его не отворачиваться. Когда пыталась докричаться сквозь ледяную броню. Но сейчас… Сейчас это было другим. Она бросила его имя, как вызов. Как оголённый провод, по которому прошёл разряд. И это его добило. Северус не отступит. Но и она тоже. Она не двинулась с места. Не отпрянула. Не опустила глаза. Напротив. Подняла их. Открыто, прямо, с какой-то странной настойчивостью, будто проверяя, как далеко он готов зайти. Он почувствовал, как напряглись мышцы. Она ждала ответа. — Я задал вопрос, — его голос прозвучал низко, глухо, почти с хрипотцой. Она выдохнула. Тихо. Медленно. А затем… — Ты думаешь, я играю? Он не ответил. Она склонила голову набок, её взгляд оставался цепким, непроницаемым. — Думаешь, я… дешевка? Он не вздрогнул, но её слова прозвучали, как пощёчина. Это не вопрос. Это ответ. На его мысли. Сердце пропустило удар. Что-то кольнуло в висках, в затылке — будто кто-то заглянул в его голову и достал оттуда самое грязное, самое запретное. Невозможно. Но… Её глаза. Она не должна была знать. Но знала. — Думаешь, мне всё равно, кто касается меня? Его пальцы сжались. Злость, глухая и жгучая, взорвалась внутри. Откуда она знает? Он не говорил. Он даже не смотрел так, чтобы она поняла. Он думал. Просто думал. И теперь… Чёрт. Он должен был остановиться. Но уже не мог. — Разве нет? — холодно, с нажимом. — Нет, — голос твёрдый, без намёка на сомнение. Она всё ещё смотрела на него. Словно знала. Словно читала. Он ощутил, как внутри всё скручивается в болезненный узел. Какого чёрта здесь происходит? Она говорила спокойно. Слишком спокойно. А значит, она тоже играла. С ним. С этим напряжением. С его нервами, которые и так были на пределе. — Правда? — Он сделал ещё один шаг. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Она не пошевелилась. — Ты правда хочешь это услышать? Северус не знал, чего он хотел. Честности? Или подтверждения своим худшим догадкам? Но он не успел ответить. Потому что она заговорила первой. — Ты думаешь, я шлюха, потому что я оттолкнула тебя в тот вечер испугавшись твоих прикосновений? — тихо, но отчётливо. Его дыхание сбилось. — Или потому что теперь я не сижу и не жду, пока ты решишь, что делать со мной? Он почувствовал, как внутри что-то напряглось до боли. — Разве ты не этого хотел узнать, Северус? Он молчал. — Ты же сам хотел, чтобы я ушла? Чтобы я перестала смотреть на тебя? Чтобы я перестала чувствовать? Слова звучали ровно, но в них сквозила боль. Та, которую он сам ей причинил. Он резко выдохнул, пытаясь вернуть самообладание. — Вам следует проявлять больше уважения, мисс Брейдс. — А вам следует перестать быть таким трусом, профессор Снейп. Её голос был почти шёпотом, но каждое слово вонзалось под кожу. Северус стиснул зубы. В глазах потемнело. Она опять называла его трусом. Опять ставила его на эту чертову грань. Опять заставляла чувствовать. Рука дёрнулась — он сам не заметил, как его пальцы сомкнулись на её запястье. — Осторожнее с выражениями, мисс Брейдс. Она не вздрогнула. — А если нет? — Тогда я вам напомню, кто здесь ставит границы. Она чуть приподняла бровь, а затем медленно, подчеркнуто медленно склонилась ближе. — Правда? Северус почувствовал её дыхание. Слишком близко. Слишком. Близко. Он не мог это позволить. Но и не мог отстраниться. Грудь поднималась быстро, прерывисто. Её взгляд тянул его в глубину. — Что теперь, Северус? Тишина. Он видел, как она изучает его. Как ловит каждую микрореакцию. Как играет с ним так же, как он играл с ней. Как делает то, чего он не мог предсказать. Он знал, что это был её ответ. Не словами. А действиями. Он сам научил её этому. — Не испытывайте судьбу, мисс Брейдс, — голос прозвучал хрипло, опасно. Она не пошевелилась. И не улыбнулась. — Поздно, — тихо. Почти с сожалением. Секунда. Две. Пять. Её взгляд опустился на его губы. И тогда он понял. Она не собиралась останавливаться. Вдруг он вспомнил. Фразу. Голос. Мираж. «Ты принадлежишь ей.» «Она привязала тебя к себе.» «Ты никогда от неё не сбежишь.» Эти слова прошли сквозь его разум, как яд. Связь. Чёртова, проклятая связь. Она опять тянула его. Опять толкала к тому, чего он избегал. Опять стирала границы. Северус замер, чувствуя, как в нём поднимается что-то чужое. Чёрное, липкое, голодное. Что-то, от чего он бежал все эти годы. Глаза её были полны вызова. Она не боялась. Она даже не понимала. Она действительно не знала, с кем связалась. С ней играл не мужчина. С ней играл тот, кто знал, как ломаются души. Тот, кто видел, как срывается голос в крике. Тот, кто вдыхал запах ужаса так же легко, как сейчас вдыхал её присутствие. Что-то хрустнуло в нём. Он схватил её за горло. Резко, грубо. Она не успела даже вдохнуть. Глаза её расширились от шока. А он лишь склонился ниже, ближе, холодные пальцы сомкнулись вокруг её шеи, едва касаясь, но этого хватило. Она замерла. — Девчонка, — он прошипел, почти беззвучно, губы рядом с её ухом. Християна судорожно вздохнула, но не отстранилась. Он не ослабил хватку. — Ты играешь не в ту игру. Она не дрогнула. — Ты не знаешь, с кем связалась. Её дыхание стало рваным. Но она не отвернулась. — Я уничтожу тебя, — голос стал ниже, глуше, опаснее. Пальцы сильнее сжались на её коже. Она ахнула. Но не отпрянула. Он ждал. Ждал ужаса в её глазах. Ждал страха. Ждал, что она сорвётся, закричит, оттолкнёт его. Но она смотрела прямо в него. Она изучала его. Как будто пыталась понять, как далеко он зайдёт. Как будто проверяла, был ли он способен на это на самом деле. Тело горело от злости. От чего-то первобытного. Его дыхание сбилось, а в глазах потемнело. — Что, — он чуть сильнее надавил на её кожу, чувствуя, как бешено колотится её пульс под его пальцами, — теперь не такая смелая? Она дышала прерывисто, но голос её был ровным. — Сделай это. Мир резко пошатнулся. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Что? Она смотрела на него. В её глазах не было страха. Не было вызова. Только тихая, болезненная усталость. — Сделай это. Если ты правда этого хочешь. Северус не дышал. Всё внутри застыло. В голове вспыхнуло что-то мерзкое. Моменты. Крики. Голоса из прошлого. Чужие руки, молящие о пощаде. Те, кто не мог дать отпор. Те, кто был слабее. Те, кого он ломал. Его дыхание стало тяжёлым. Он внезапно осознал, что его пальцы до сих пор сомкнуты на её шее. Что он всё ещё стоит так близко, что чувствует её тепло. Что он потерял контроль. Тишина. Гробовая, давящая. Он всё ещё держал её за горло. Её дыхание сбивалось, пульс бешено бился под его пальцами, горячий, рваный, словно отчаянно пытавшийся вырваться из его власти. Но она не отступала. Не дрожала, не отворачивалась. Её глаза, потемневшие, глубокие, полыхали вызовом, как огонь, охватывающий всё вокруг. Чёрт. Северус чувствовал, как внутри что-то сжимается, натягивается, готово лопнуть в любой момент. Он знал, что делает. Знал, что это ошибка. Но инстинкты заглушали разум. Она бросала ему вызов. И он не собирался его проигрывать. Рывком он притянул её ближе, накрывая её губы своими. Не осторожно. Не нежно. Грубо, властно, так, будто хотел стереть этот вызов, заставить её сломаться, покориться. Но она не сломалась. Она ответила. Её пальцы сжались на его одежде, вцепились в мантию, как будто она тоже не могла дышать без этого. Губы раскрылись, тёплые, дрожащие, пьянящие. Он почувствовал её стон — едва слышный, но такой отчётливый. И этот проклятый миг сделал его слабее, чем когда-либо. Он сжал её горло чуть крепче, но не причиняя боли, а лишь напоминая, кто здесь контролирует ситуацию, требуя её всю. Её дыхание стало глубже, её тело — напряжённее. Она чувствовала его, а он чувствовал её. Она царапнула его пальцы ногтями — не отторгая, а играя. Её тело говорило за неё. Горячее, трепещущее под его прикосновениями. Она прижалась ближе. Девчонка. Дерзкая. Опасная. Желающая. И, возможно, это было самым страшным из всего. Потому что он чувствовал её желание. Его рука соскользнула с её шеи, пальцы прошлись по её ключице, по её плечу, пока не сжали её запястье, стягивая вниз, удерживая. Он почти не понимал, что делает. Только чувствовал. Горячие губы. Горячее тело. Горячая связь. Ему нужно было отпустить её. Сейчас же. Он наклонился ниже, отрываясь от её губ, и впился в её шею. Тёплая кожа подалась под его ртом, дрогнула, раскрываясь под каждым касанием. Он не просто целовал — он владел. Северус чувствовал, как её дыхание сбивается, как её тело отзывается на каждое его движение. Он не просто касался — исследовал, пробовал её на вкус, впитывал каждый дрожащий вдох, каждую едва уловимую реакцию. Его губы скользнули ниже, туда, где под тонкой кожей пульсировала её вена. Горячая. Живая. Он остановился, задержался там, чувствуя, как её сердце бьётся под его языком. Часто. Сильно. Из-за него. Северус провёл языком по этой тонкой линии, медленно, с нажимом, пробуя её, как редкое вино, наслаждаясь солоноватым вкусом кожи, смешанным с чем-то сладким, её собственным, неповторимым. Её руки взметнулись вверх, пальцы вцепились в его волосы, дёрнули, заставляя его зарычать от удовольствия. Она задохнулась, пальцы судорожно сжались в его волосах, дёрнули, заставляя его зарычать в ответ. Она не была покорной. Она отвечала ему. И это сводило его с ума. Она отвечала ему, играла с ним. Она поддавалась. Она провоцировала его. Она хотела, чтобы он потерял контроль. И он почти потерял. Его губы сомкнулись на её шее. Он не просто целовал. Отмечал. Зубы прижались к коже — сначала легко, почти нежно, затем сильнее, глубже, оставляя невидимые отметины, которыми он утверждал свою власть над ней. Он ждал её реакции. Её вздоха, её дрожи, её желания. И она реагировала. Но вдруг что-то изменилось. Её тело дёрнулось. Едва заметно. Его губы сомкнулись на её коже снова, но теперь не просто касаются — втягивают, оставляя след. Тёмную, пульсирующую отметку, подтверждение того, что она принадлежит ему в этот момент. И тут она снова дёрнулась. Резче. Тонкая дрожь прокатилась по её телу. Она затаила дыхание. Это было не то. Не желание. Не то, что он ждал. Северус замер. Её тело напряглось. Не от страсти. Не от ожидания. От чего-то другого. Он не мог сразу понять. Но затем — увидел. Её глаза. Они были широко раскрыты, ещё полны эмоциями… Но теперь он видел нечто иное. Что-то ледяное. Что-то не принадлежащее этому моменту. Что-то не про него. Страх. Северус резко отстранился, вглядываясь в её лицо. Её глаза всё ещё были распахнуты, всё ещё сияли эмоциями… но теперь он видел в них то, чего не должен был видеть. Она позволяла ему это. Но в глубине её глаз жило нечто ледяное. Страх. Кровь застыла в его жилах. Он чувствовал, как ледяной осколок разрывает его нутро. Она не сопротивлялась. Но не потому, что хотела этого. Он отпустил её так резко, будто обжёгся. Отшатнулся, стиснул пальцы в кулаки, пытаясь удержаться за край реальности. Она судорожно вдохнула, дрожащими пальцами касаясь своего горла, словно ощущая отпечаток его власти. Но на её лице больше не было вызова. Было осознание. Северус разжал губы, но не нашёл в себе сил что-то сказать. — Уходите, — его голос был глухим, низким, едва похожим на его собственный. — Немедленно. Она медлила. Ещё секунда. Ещё удар сердца. Она улыбнулась. Горько. Но затем, не сказав ни слова, развернулась и вышла. Дверь закрылась слишком мягко. Он не остановил её. Просто остался в тишине. С дрожащими руками. С сердцем, выбившимся из ритма. С осознанием, которое раздавило его. Он думал, что сломал её. Но нет. Это он был сломан.

***

Северус смотрел в пустоту. Капли чернил на его пальцах давно засохли, но он всё равно сжимал руку, словно надеясь стереть что-то большее, чем просто следы от пера. Она ушла. Дверь за ней закрылась мягко, но в его голове этот звук раздался как удар. Как оглушительный щелчок ловушки, которую он сам же поставил. Он думал, что всё контролирует. Но с каждым разом контроль становился иллюзией. Она играла? Или она говорила правду? Пальцы всё ещё помнили её кожу. Горячую, живую, дрожащую. Её дыхание, её губы, её пульс, бешено скачущий под его ладонью. Он должен был её оттолкнуть. Должен был отпустить сразу, как только почувствовал, что теряет себя. Но он не отпустил. И теперь в груди поселилось нечто, чему не было имени. Злоба? Вина? Отвращение к себе? Северус медленно поднял руку и коснулся губ. Он до сих пор чувствовал её вкус. Чёрт. Чёрт. Он резко выдохнул и развернулся, делая несколько быстрых шагов. Всё внутри горело. Казалось, что воздух сам стал тяжелее, пропитанный чем-то липким, от чего невозможно избавиться. Он чувствовал её. Даже сейчас. Она была здесь несколько часов назад, и её присутствие до сих пор разъедало его реальность. Он потянулся за бокалом, но передумал. Алкоголь не поможет. Ничто не поможет. Северус резко отшвырнул бокал, и тот разлетелся о стену, огневиски брызнуло в стороны, но он не смотрел. Он чувствовал, как его трясёт. Это ненависть? Желание? Чёрт, он не мог сказать. Но одно он знал точно. Он потерял контроль. Не только над собой. Но и над ней.

***

На следующее утро, когда он вошёл в класс, Християна уже сидела на своём месте. Как будто ничего не произошло. Как будто она не бросала ему вызов вчера. Как будто её дыхание не дрожало под его губами. Как будто он не держал её за горло, не срывал поцелуй, не видел страх, вспыхнувший в её глазах. Но это был не страх перед ним. Это был страх перед собой. И этот страх он понимал. Она не дрогнула, когда он прошёл мимо. Не отвела взгляд, когда он повернулся к классу. Она сидела ровно, руки сцеплены на парте, взгляд спокоен. Но он знал. Знал, что стоит ему сказать хоть слово — и её голос выдаст её. Так же, как и его собственный. Северус начал урок. Как ни в чём не бывало. Как будто прошлой ночью он не разрушил что-то внутри себя. Как будто не хотел разрушить её. Как будто не желал её сильнее, чем ненавидел. Как будто не боялся, что это чувство никогда не пройдёт. Но это было ложью. И он знал это. Потому что всякий раз, когда её глаза встречались с его, он чувствовал, что мираж, который она создала между ними, стал слишком реальным. Слишком прочным. Слишком опасным. И самое страшное в этом было одно. Он не хотел его разрушать. Но знал, что в конце концов придётся. Потому что если этого не сделает он… Это сделает она. И тогда уже от него ничего не останется.