Глава 160: Синдром спасателя. Финальные аккорды

В работе Християна ценила три вещи: структуру, чёткое распределение обязанностей и здравый смысл. Она выучила это не в книгах, а на собственной заднице — буквально, пару раз. И если что-то в её жизни начинало рушиться, она действовала. Быстро, чётко, без сантиментов. Именно поэтому её так бесила вся эта ситуация. — Мерлина яйца… — пробормотала она, поднимаясь по лестнице после третьего урока с первокурсниками. — Почему, чёрт возьми, я читаю за него зелья? Почему не Минерва? Почему не сам Дамблдор? Почему, мать его, не Биннс? Он хотя бы мёртв и у него уважительная причина! Три курса. Три. Сначала — хаос в начале пары. Потом — Уизли решили проверить, «а что будет, если в зелье бодрости добавить перхоть единорога». Ответ: взрыв. И апельсиновый дым. Много дыма. Её волосы до сих пор пахли цитрусом, а ресницы держались исключительно на самоуважении. Потом — девочка с Гриффиндора расплакалась, потому что котёл «смотрел на неё осуждающе». И это был ещё не самый странный момент за день. Когда третий курс попытался сварить зелье роста и один мальчик случайно вырос до потолка, проломив головой сводчатый свод, Християна на секунду всерьёз задумалась, а не наложить ли на Снейпа небольшое проклятие эректильной дисфункции. Чисто чтобы мироздание уравновесилось. Она зашла в учительскую, хлопнула журналом об стол и прошипела: — Если кто-то не найдёт Снейпа в течение ближайших десяти минут, я сама его найду. И натолкаю его головой в каждую из своих сегодняшних проблем. Поочерёдно. Помона, пригубив чай, негромко хмыкнула: — Учитывая, что сегодня твои проблемы — это Уизли, котёл, запах апельсина и мальчик в потолке… может, он сам спрятался. — Тогда пусть прячется лучше. Потому что если я его найду, он пожалеет, что не растворился в зелье невидимости. Християна сидела уже больше двух часов. За этим проклятым столом в учительской, с чашкой остывшего чая, которую она больше не замечала. Сначала — с надеждой. Потом — с досадой. Теперь же просто упрямо, как будто сама эта тишина была вызовом. Снейпа всё не было. Он знал, что она ждёт. Знал наверняка — Минерва передала, и уж если не сам Дамблдор, то, по крайней мере, эльфы на кухне уже, должно быть, судачили о её терпении. Но он не появился. Ни на уроках. Ни в коридоре. Ни здесь. Она выжидала. Сидела. Спокойно. С достоинством. Как приличная ведьма, у которой не дрожат пальцы от злости. Но у приличной ведьмы тоже есть предел. И когда стрелка на часах перевалила за вторую — она резко вскочила, так, что кресло качнулось, скрипнуло и чуть не опрокинулось. Её мантия хлестнула по полу, пальцы сжались в кулак. — О, не верю! — голос Християны резанул воздух, как остриё заклинания. — Он всё-таки не пришёл. В учительской стояла типичная послеполуденная суета: Помона с ворохом трав, Флитвик что-то мурлыкал, листая партитуру, Минерва разливала чай. И только Християна кипела, как буря с Юга, неся за собой запах котлов, пороха и цитрусового фиаско. — Где. Он. Есть сейчас? — процедила она, стуча пальцами по спинке кресла, в которое если и собиралась вновь сесть, то исключительно для допроса с пристрастием. — Если ты о Снейпе, — спокойно произнесла Минерва, даже не взглянув, — его сегодня не будет здесь. Ему нездоровится. — Да неужели? — фыркнула Християна. — Что-то в огневиски просроченное попалось? — Християна, прошу тебя… — начала Минерва, но девушка уже разошлась. — Я вообще не обязана вести его младшие курсы! — повысила она голос. — Я ассистентка, да, но не нянька по вызову. Я должна помогать со старшими — седьмой курс, профили, академическая подготовка. А тут… тут… — …а тут дети, — вставила Минерва, — которые нуждаются в преподавателе. А ты, между прочим, великолепно справляешься. — Это не довод! — парировала Християна, присаживаясь, понимая, что разговор будет долгим. — Если я завтра спасу кого-нибудь от пожара, ты тоже решишь, что мне стоит курировать курс по стихиям? Флитвик тихо прыснул в бороду. Помона сделала вид, что заливает настойку, хотя всем было ясно — она заливает веселье. — Ты же знаешь, — спокойно продолжила Минерва, отпивая чай, — что, согласно подписанному тобой соглашению с Хогвартсом, ты являешься официальной ассистенткой профессора Снейпа. — Для старших курсов, — отчеканила Християна. — Чётко прописано. Старшие. К-у-р-с-ы. — Ну, — Минерва приподняла бровь, — если ты хочешь, чтобы мы вызывали Министерство по поводу несоответствия контракта текущей ситуации, мы можем… — О, Мерлина ради, — Християна откинулась на спинку кресла, — шантажируешь? В самом деле? — Убеждаю, — поправила Макгонагалл с едва заметной улыбкой. — Ты сама знаешь, что справляешься лучше, чем он бы справился сегодня. И ты же не хочешь, чтобы дети пострадали из-за его… эээ… непунктуальности? — Пострадали? — прошептала Християна, медленно вставая. — Минерва, одна из твоих Гриффиндорок утверждала, что котёл смотрит на неё с презрением. И я… я… — она приложила руку к виску, — я с этим разговаривала. С этим котлом. Чтобы она перестала плакать. — И ты справилась, — заметила Помона, пряча смешок за кружкой. — А Уизли? — обернулась она резко. — Они вообще устроили партию «кто взорвёт настой первый». Я серьёзно, один из них шептал котлу, будто подговаривал к мятежу! Минерва вежливо кашлянула в кулак. — Прекрасно. Значит, ты сэкономила Снейпу два нервных срыва и мне — пять отчётов. Християна уставилась на неё. Несколько секунд в её взгляде читалось «я сейчас тебя в жабу», но потом она вздохнула, отбросила руки и буркнула: — Всё, я пошла отмачивать волосы в нормальных ароматах. Если завтра он снова «не в форме», я лично превращу его печень в ингредиент для зелья правды. И вышла, хлопнув дверью. Минерва, отпив чай, со вздохом добавила: — Знаете, я всё-таки очень скучала по ней. Она вышла из учительской с таким выражением лица, что даже рыцарская броня у стены будто поёжилась. Мантия взвилась за спиной, каблуки чеканили шаги по каменному полу, как набат. Воздух, казалось, трещал от злости, сконцентрированной в каждом её мускуле. — Я его придушу. Мысленно. Но с особой смакующей чёткостью. Сначала придушу. Потом оторву голову. Или… нет. Хозяйство. Да, пожалуй, именно его. Какое, к дементорам, у него дело? Почему её колотит от одной мысли о его лице? Вернее, о его отсутствии. Он должен был появиться. Должен был объясниться. Или хотя бы вытащить своё заднице подобное эго из постели и выполнить свои обязанности. Но нет. Конечно. Почему бы не пустить всё к Мерлину под хвост, если можно драматично набухаться в кладовке и исчезнуть со всех радаров? И всё потому, что вчера она, видите ли, посмела ткнуть в его священное чувство превосходства. В его любимое — непогрешимое — эго. — Чертов придурок, — пробормотала она вслух, проходя мимо портрета Моргании Гримм, которая испуганно прижала веер к груди. — Я его найду. Даже если он прячется в самом нижнем подвале, в банке с пиявками. И, быть может, если очень повезёт, он всё ещё там, с запахом перегара и философией пьяного летучего мыша, пытается оправдать своё поведение мысленным монологом об утраченных чувствах и сложной жизни. И тогда… тогда она не просто отчитает его. Нет. Она выскажет всё. До последнего проклятого слова. А потом, возможно, закроет дверь и покажет ему, что значит по-настоящему выбесить ведьму с синдромом спасателя и приличным арсеналом боевых чар.

***

Она шла по коридору, направляясь к библиотечному крылу, будто в попытке утопить своё раздражение в шелесте старых пергаментов. Каблуки почти не звучали по ковру, а тень от витражей скользила по стенам, расцвечивая мрачную древность замка. Лицо её было непроницаемо, но внутри всё ещё тлел недосказанный гнев, накопленный за утро и запертый между зубами. Но когда она свернула за угол, собираясь пройти по короткому тоннелю к боковой лестнице, голос — не один — остановил её на полушаге. — …я говорю тебе, они точно спят. Да блин, он даже не скрывает, как на неё смотрит. — Ну, если бы у меня была такая жопа, я бы тоже смотрел. Причём с первого ряда. Християна замерла. Голоса были юные, насмешливые, мужские. Старшекурсники. И, как назло, один из них — слизеринец. Второй, кажется, с когтеврана. Её рука непроизвольно сжалась в кулак. — Ты видел, как она вошла в класс на замену? Прямо в той мантии… короткой, блестящей. Я бы не удивился, если бы под ней вообще ничего не было. — Может, она и не надевает. Для Снейпа. Чтобы тот не отвлекался на зелья, если ты понимаешь, о чём я. — О, Мерлин… Ну, а что? Вдруг у неё фетиш — на преподавателей, которые страдают. Такой себе комплекс святой развратницы. Смех. Грязный, захлёбывающийся, мерзко-юный. Один из них что-то прошептал — слишком тихо, чтобы разобрать, но последовавший за этим взрыв хохота был оглушающим. Християна закрыла глаза. Сердце ухнуло в живот, как комок плоти, ставший вдруг тяжёлым и чужим. — Да ты прикинь, может, она и к Дамблдору ходит — типа, политическая проституция. А что? Ей же с Министерства платят, чтобы она тут шастала и чаровалась. — Ты думаешь, он её подписал ради квалификации? — голос изменился, стал более насмешливым. — Скорее, она показала ему квалификацию… в других аспектах. Знаешь, какая у неё магия? Ммм… интимная. И снова смех. Грязный. Тот, от которого хочется отмыться, даже если ты только его слышал. Християна стояла, как вкопанная. Каждое слово вонзалось, как гвоздь. В спину. В разум. В то, что она всю жизнь выстраивала — свою силу, достоинство, холодную, как клинок, уверенность. Всё рассыпалось от фраз, которые звучали, как удары кнута. Она слышала, как один из них сказал ещё что-то. Про «задание с особым доступом», которое «она выполняет исключительно по ночам». Смех уже перешёл в свист и подначки. Кто-то из них явно решил, что «было бы неплохо посмотреть, как она ведёт себя без этой важной мины на лице». Кто-то предположил, что «в постели она, вероятно, такая же контролирующая… или такая, что от неё устают и Снейпы, и министры». Она резко повернулась. Холод в груди превратился в острые льдинки, которые разрывали изнутри. Они не знают, что она стоит в нескольких шагах. И всё равно продолжают. Унижали её не перед лицом. Не с упрёками. А за спиной, в мраке, куда они думали, не дотянется её власть, не дотянется её боль. И именно это резало сильнее. Она ещё не вышла к ним. Не остановила. Она просто стояла, позволив этим словам впиться в кожу, как отравленные крючки. И вдруг поняла — она не сможет забыть этот момент. Потому что в нём — всё, за что она всегда боролась. И всё, что всё равно оказалось хрупким, стоило ей надеть мантию власти и силы. — …в постели она, наверное, такая же — строгая, с системой баллов и зачётов, — хихикнул один из них. — Или наоборот, — выдал второй, — может, она как дикарка — когтями в спину, заклинанием по пояснице… — Всё, хватит, — сказал третий, но больше из страха быть пойманным. — Ты чё, она ж профессор, нас выгонят к Мерлину под зад. — А она здесь, — проговорил голос, от которого у всех троих потянуло в ноги. — Прямо за углом. Голоса замерли, как отрезанные. Християна сделала шаг вперёд. Она не кричала. Не повышала голоса. Она просто стояла перед ними, прямая, как лезвие клинка, и смотрела так, как смотрят только те, кто пережил слишком многое, чтобы бояться детского шепота. — Хм, — сказала она, окинув их взглядом, — значит, «когтями в спину» и «доступ по ночам»? Один сглотнул, второй потупился, третий выдавил: — П-профессор… это просто шутка. Мы… — Нет, — перебила она, — это было не смешно. Это было мерзко. Это было слабостью, обернувшейся в самоуверенность. А теперь слушайте внимательно, пока я ещё способна говорить сдержанно. Она шагнула ближе, с каждым словом приближаясь не только телом, но и мощью собственной личности. — Я многое видела. И поверьте, из всех мерзостей, что мне довелось пережить, самые гнилые — это не те, кто пытался меня убить, а те, кто вот так, за спиной, обливали грязью. Думая, что им ничего не будет. Думая, что перед ними никто. Голоса исчезли. Даже дыхание затаилось. — Но я — не «никто». Я та, кто проходил войну. Я стояла в кругах призыва, когда магия рвала тела и разум. Я держала друзей на руках, пока они умирали. Я стояла перед Волан-де-Мортом — лицом к лицу, — и плевала в его череп, зная, что не выживу. Я вживую видела, как один из моих братьев терял рассудок, и не могла помочь. Она сделала шаг ещё ближе. Голоса учащённо забились в груди студентов, но ни один из них не посмел шелохнуться. — Так что, если кто-то из вас, смышлёных ублюдков, считает, что может судить, обсуждать или тем более фантазировать о том, кто я и через что я прошла, — Християна медленно сняла перчатку с левой руки, — я могу предложить вам сделку. Её голос был тих, но звенел, как хлыст. — Я отложу свою шкуру. Ненадолго. И свои ботинки. И дам вам возможность пройти мой путь. Только с самого начала. С кровью. С пытками. С предательством. С проклятиями, выжигающими душу. Если у кого-то из вас хватит духа выстоять — я буду аплодировать стоя. А если нет… — она подняла взгляд и улыбнулась. — Ну, вы, скорее всего, обмочитесь ещё на третьем дне. Молчание. Влажное, колкое, как страх в горле. — Хотите знать, кто я? — спросила она спокойно, — Я не родилась сильной. Я стала ею. Не потому что хотела. Потому что иначе — я бы умерла. Я бы не прожила ни одно из тех страшных событий, что случались в моей жизни. Один из парней попытался что-то пробормотать. Она глянула на него — взглядом, который загонял в землю. — И поверьте, — сказала она тихо, — если вы ещё хоть раз позволите себе обсуждать преподавателя — любого, не только меня — в таком тоне, я не буду читать вам лекцию. Я просто покажу, что такое настоящая боль. Законно. С педагогическим интересом. Она натянула перчатку обратно, кивнула и развернулась. Уходя, она сказала уже почти беззвучно: — Учитесь думать. Пока у вас для этого есть головы. И исчезла за поворотом, оставив после себя только вибрации страха, стыда и молчаливого восхищения. Она шла по коридору быстрым шагом, будто пытаясь оставить позади всё: разговор с этими наглыми молокососами, дрожь в пальцах, пульсацию магии под кожей. Мантия развевалась за спиной, как чернильный след. Лицо было холодным, взгляд острым, и каждый её шаг звучал в коридоре, как удар сердца — чёткий, глухой, упрямый. Именно в тот момент, когда она завернула за угол, не замечая ничего вокруг, из бокового прохода вышел он. Рафаэль Виндмор. — Вот уж не думал, что сегодня услышу такую бойкую отповедь от самого авторитетного преподавателя Хогвартса, — с ленивой ухмылкой проговорил он, скрестив руки на груди. На его плече всё ещё покачивалось перо, словно он вышел из кабинета, оставив недописанное письмо. Християна резко остановилась. — Надеюсь, ты не подслушивал, — процедила она, даже не удостоив его полноценным взглядом. — Я? Никогда, — усмехнулся он. — Но если кто-то повышает голос в коридоре, глупо обвинять стены в любопытстве. К тому же, студенты выглядели так, будто только что выжили после схватки с оборотнем. Она обернулась к нему на пол-оборота, взгляд скользнул по нему снизу вверх — от расстёгнутой мантийной проймы до янтарных глаз. И в этом взгляде было столько льда, что, казалось, даже лампы в коридоре дрогнули. — Ты тоже хочешь сказать, что я перегнула палку? Рафаэль покачал головой, поднимая ладони в притворно-миролюбивом жесте. — Я вообще ничего не хочу тебе говорить, Брейдс. Ты сама отлично справляешься. Но если бы я был одним из тех студентов — я бы точно начал уважать тебя больше. Хотя бы из страха. Она насмешливо хмыкнула. — Только не начинай. Последнее, что мне нужно — это лестная оценка от человека, который с первого дня ведёт себя так, будто Хогвартс — это сцена для его великого камбэка. — Ну, прости, что не пускаю холод по венам, как ты. Мне ближе огонь, чем лёд, — с ухмылкой ответил он, склоняя голову. — Хотя, признаться честно, с тобой рядом даже я чувствую себя льдиной. Она повернулась к нему полностью, скрестив руки на груди. — Послушай, Виндмор. Мне всё равно, что ты здесь делаешь и какой стиль преподавания предпочитаешь. Но если ты хоть раз влезешь в мой способ работы или будешь подслушивать мои разговоры со студентами — клянусь, я превращу твою перьевую коллекцию в летучие мыши. И не метафорически. Рафаэль усмехнулся шире, не отступая ни на шаг. — Отчего такая нелюбовь, Брейдс? Мы ведь даже толком не разговаривали. А ты уже хочешь оторвать мне крылья. — Потому что я тебя вижу. Слишком хорошо вижу, — холодно сказала она. — А мне хватит и тех, кого я пыталась не замечать. Они смотрели друг на друга — два мира, два стиля, два огня. Его — живой, дерзкий, с запахом табака и грозы. Её — замороженный, сдержанный, как покой перед бурей. В этот момент где-то вдалеке громыхнул школьный колокол, и магия на секунду дрогнула в воздухе. — До встречи на совещании, — тихо сказал он, чуть склонившись в шутливом поклоне. — Не обещаю, что не подслушаю ещё что-нибудь интересное. Християна отвернулась и пошла прочь, не ответив. Но в её пальцах снова дрожала магия, как будто что-то внутри неё шептало: этот человек опасен. Не в том смысле, что он может навредить ей. А в том — что он может её увидеть. А этого она не могла себе позволить. Не снова. Она ушла от него, не оглянувшись. В мантии зашуршал гнев, в каблуках звенела ярость. Рафаэль стоял в коридоре, провожая её взглядом — чуть прищуренным, задумчивым, с тем самым выражением, в котором Християна читала всё, что старалась не читать. Именно этот взгляд она ненавидела. С самого первого дня его появления в Хогвартсе — самоуверенного, с той ленивой, обволакивающей харизмой, как у людей, которые не боятся быть услышанными. Он вёл себя легко, с учениками шутил, с коллегами флиртовал словом, взглядом, тоном. И её… бесил. Потому что у него были те же глаза. Тёплые, янтарные, слишком живые, слишком внимательные. Такие же, как у Марка. Она помнила, как впервые увидела Рафаэля за преподавательским столом — чуть развязный, с пером за ухом, с ухмылкой, будто весь мир был ему старым анекдотом. И её тогда будто пронзило — на мгновение — тенью прошлого. Потому что в этих глазах отозвался Марк. Марк, с которым она рассталась не по злу, а потому что не могла любить вполовину. Потому что её душа уже принадлежала тому, кто делал ей только больно. С той первой встречи она держалась подальше от Рафаэля Виндмора. Не потому что он был неприятен. А потому что он был опасен. Он напоминал ей о том, чего в ней больше не было. Или о том, что она похоронила заживо. И сейчас, когда её ярость горела до костей, он был последним, кого ей хотелось видеть. Да, студенты её выбесили. Да, Виндмор напомнил ей всё, что она старательно вытесняла. Но настоящий виновник её состояния… Снейп. Чертов Снейп. С его обострённым чувством трагедии, с этой способностью испариться в самый неподходящий момент. Преподавательские обязанности? Конечно же, провалены. Ученики младших курсов? Отданы ей, словно она — временная нянька. И это после всего. После того, что было между ними. — Где он?! — выдохнула она сквозь зубы, проходя мимо доспехов и поднимаясь к его подземному крылу. — Где, Мерлин меня побери, прячется этот гениальный ублюдок? Она не просто злилась. Её трясло. Она была готова разнести кабинет зельеварения к чертям. Взорвать его. Расплавить его любимый плащ. Вытравить его имя с дверной таблички. Потому что если он решил снова исчезнуть — он выбрал худший момент. И если он думал, что она просто покорно промолчит — он его недооценил. Сегодня она была яростью. И Снейп — был её идеальной мишенью. Она резко остановилась — словно в груди взорвался магический импульс. Рафаэль всё ещё стоял позади, но теперь остался лишь как тень в мыслях, как шорох — раздражающий, но несущественный. Она вскинула голову. Башенные часы на главной лестнице пробили четверть. Тонкий, звенящий удар прошёлся по нервам, словно чей-то голос нашептал: Он там. Он уже там. — Чёрт… — прошипела Християна, разворачиваясь на каблуках с такой яростью, будто сама каменная плитка пола осмелилась её остановить. Собрание. Каждую неделю, в одно и то же время, преподаватели собирались в учительской, вместе с Дамблдором, обсуждая текущие дела, планы, отчёты и всё то, что должно было поддерживать иллюзию порядка в этом чокнутом замке. И сегодня — сегодня она знала точно: он там. Северус. Чёртов профессор зельеварения с вечной тенью на лице, с глазами, от которых у неё до сих пор ломило между рёбер. Он точно там. Отлично, — пронеслось в её голове. — Просто идеально. Раз он не соизволил показаться утром, не удостоил даже объяснения, не пришёл на занятия — значит, я сама напомню ему, где он работает. И кем он работает. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Её шаги были быстрыми, точными, злость шагала рядом, как верный зверь. Всё тело гудело — не от усталости, от кипящей ярости. Той самой, что зреет внутри сильных слишком долго. Той, что ждёт подходящего часа, чтобы вырваться наружу. Она представляла, как войдёт в учительскую. Как хлопнет дверью — так, чтобы даже Дамблдор подпрыгнул в кресле. Как встретится взглядом с этим грёбаным молчаливым слизеринцем, и не скажет ни слова. Только шагнёт — прямо к нему — с таким выражением лица, что у Флитвика чай застынет в чашке. Я сверну ему шею. Нет, сначала врежу по носу. Чтобы помнил. Потом оторву мантию. Его любимую. Да. Пусть ходит в лохмотьях. И только потом — придушу. Аккуратно. Через слово «педагогика». Уголок губ дёрнулся в злой ухмылке. Даже не она — ярость внутри ухмыльнулась. Потому что, чёрт побери, сколько можно. Он мог бы хотя бы извиниться. Хоть чертово слово. Хоть одно. Но нет. Профессор Северус Снейп. Идеальное воплощение «я выше этого». Она вздохнула, проходя мимо окон, отражающих её профиль в отблесках солнца. Лицо было холодным, решительным, но внутри гремела буря. Если он осмелится… если хоть слово скажет в том тоне… Если посмотрит так, будто это я виновата… Она не договорила мысленно. Потому что уже чувствовала, как пульс в висках подсказывал: ещё немного — и ты взорвёшься. И это будет красиво. Разрушительно. Почти катарсис. Она свернула на лестницу, ведущую к главному кабинету преподавателей, и замедлила шаг. Надо было взять себя в руки. Хотя бы на входе. Или нет. Пусть все смотрят. Пусть все знают, что значит — злить меня до предела. Сегодня Снейп получит всё, что накопилось. А потом, может быть, она выдохнет. Или… нет. Дверь в учительскую едва не слетела с петель. Щелчок замка — как выстрел. За ним — порыв ветра, мантия, вздымающаяся за спиной, и шаги. Быстрые, целенаправленные, как клин, вонзающийся в спокойствие старого помещения. — Мерлин… — пробормотала мадам Помона, едва успев отодвинуть чашку с чаем, чтобы не расплескалась. Минерва медленно опустила перо и подняла брови. Флитвик аж приподнялся на носочках, вытягивая шею, чтобы разглядеть лучше. А она уже стояла посреди комнаты — как буря, как чётко выписанное заклятие гнева, воплощённое в человеке. Лицо — словно выточено из льда. Взгляд — колючий, как пепел от обгоревших страниц. Рука — всё ещё на дверной ручке, пальцы сжаты до белизны. Християна. Преподаватель. Ассистент. Женщина, которую лучше не злить. Особенно утром. Особенно — если ты Снейп. Он сидел у дальнего края длинного стола, оперевшись лбом на руку. В другой — всё ещё остывавший кофе, давно утративший вкус. Волосы — растрёпаны, под глазами — тени, будто он неделю спал стоя в чулане. Мантия скомкана, воротник — перекошен. Всё лицо кричало: я не хочу быть здесь, оставьте меня в покое, умрите все, если возможно, тихо. Но покоя ему сегодня не достанется. Она шагнула к нему. — Северус, — произнесла она, и её голос — не крик, нет — тише. Но в этой тишине был металл, скрип стали, шорох ножа по стеклу. — Я могла бы начать с формальностей. С вопросов. Даже — с упрёков. Но, пожалуй, начну с простого: ты ебучий преподаватель Хогвартса, и я не твоя сиделка. Он вздрогнул. Его взгляд медленно поднялся на неё. В глазах — усталость, гнев. Немного страха. Но всё это было растворено в одном: похмелье уровня смертельного проклятья. — Добрый день, профессор Брейдс, — выдавил он, глухо. Голос с хрипотцой, в нём не было даже попытки язвить. — Не начинай. — Она резко подалась вперёд, ладони легли на край стола, как две печати. Её силуэт — выше, грознее, чем всё, что он мог бы вспомнить. — Хочешь знать, как прошёл мой день, Северус? Хочешь услышать, как я с утра вела твои чёртовы занятия с первокурсниками, которых ты должен был учить? Как ловила слизеринцев на грани подрыва лаборатории? Как разнимала близнецов Уизли, пока они не сварили зелье, которое превратило половину парт в желе? Он молчал. Потому что было нечего сказать. Да и больно. Голове, телу, самолюбию. — А теперь угадай, что я услышала после? — продолжала она. Голос уже не тёк — он леденел. — «Это же ваша работа, профессор Брейдс». «Вы же его ассистент». — Она почти прошипела. — Ассистент, Северус. Для старших курсов. Не няня. Не заменитель. Не спасатель твоего разлагающегося авторитета. Минерва кашлянула в кулак. Помона сделала вид, что проверяет пергаменты. Флитвик неловко ковырял орнамент на своём кубке. А Християна тем временем уже склонилась ближе, так что её дыхание касалось его щеки. — Если ты хочешь валяться с похмелья — ради Мерлина, делай это в своей каморке. Но не смей думать, что я покрою тебя, словно ты какой-то бедный замученный гений, нуждающийся в отдыхе. Ты взрослый. И, как бы это ни было трудно для твоего самолюбия, — ты в первую очередь учитель. Он откинулся в кресле, моргнул. Бледен. Уставлен. Растерян? Может быть. Или просто затоплен волной слов, в которой не осталось пространства для оправданий. — Християна… — выдохнул он. Она выпрямилась. — Поздно, — отрезала. — Нам обоим пора напомнить себе, зачем мы здесь. И кто мы есть. Не возвращайся к занятиям, пока не сможешь смотреть студентам в глаза. Она отвернулась. И пошла к выходу, не дожидаясь ни ответа, ни аплодисментов. Воздух за ней — будто треснул. Запах лаванды, стальной поступь, отблеск власти. Он остался сидеть. Бледный. Немой. И всё, что у него осталось — это горечь на языке и дрожь в пальцах. Тишина в учительской после её ухода стала почти физической. Не та, благородная и уютная, как после хорошей беседы, а тяжёлая, как закрытая дверь после крика. Остальные преподаватели молча рассеялись по своим делам, будто кто-то снял невидимый барьер, дающий право снова дышать. Осталась только Минерва. Снейп сидел, опустив локти на колени, сгорбившись, будто под тяжестью не только головы, но и чего-то куда более плотного и горького. Волосы прилипли к вискам, чёрные круги под глазами казались глубже обычного. Рот пересох, язык будто обёрнут в пергамент. Вкус стали и старого вина. Живот слегка ныл. Лёгкая дрожь в руках. Похмелье, проклятое, как любое зелье, которое он никогда не стал бы советовать себе самому. — Северус, — Минерва подошла ближе. Не с угрозой, не с укором — с тем особым оттенком строгости, который в её устах звучал почти как боль. Он не поднял головы. Лишь чуть вздрогнул от звука её голоса. — Она была права, — сказала она, спокойно, без давления. — Ты нарушил не только свой распорядок. Ты нарушил договор. Она — ассистент. Она помогает тебе, не заменяет. Ты сам настаивал на этом, помнишь? Он лишь кивнул. Едва заметно. Как будто даже это движение требовало слишком много усилий. — И после вчерашнего, — продолжила Минерва, садясь рядом, — ты должен был понимать, что её предел тоже где-то есть. Ты знал, что она на грани. И всё равно… — Я не собирался напиваться, — хрипло выдавил он. — Это был… один вечер. Один чёртов вечер, Минерва. — Один вечер, в который ты выпил почти три бутылки огневиски. — Она строго посмотрела на него. — Смешал с чем, Северус? — Алхимический настой… новый, сам сделал. — Он устало прикрыл глаза. — Видимо, реакция пошла не та. — Или пошла как раз та, которую ты и ожидал, — вздохнула она. — Боль, онемение, тяжесть — всё, чтобы хоть на миг выключить себя? Он не ответил. Только втянул воздух сквозь зубы, как от ожога. Вчерашняя ночь была распадом. Он не планировал разрушать себя — просто хотел забыться. Хоть на час. Хоть на вечер. Но каждый глоток был не избавлением, а только усиливал ощущение беспомощности. В голове крутились её глаза, её голос, её прикосновения — и её молчание. То самое, после последней ссоры. Он знал, что был мерзок. Ядовит. Привычно закрытый и язвительный. Он так защищался. Всегда. Но она, чёрт возьми, не заслуживала быть мишенью. Минерва подалась вперёд, голос стал мягче: — Почему, Северус? Почему ты позволил себе дойти до этого? Он молчал. Долго. Потом медленно проговорил: — Я… не вынес того, как она смотрела на меня. Будто во мне больше нет человека. Только ошибки. Минерва опустила взгляд. Она видела таких, как он. Гордых. Одиноких. Способных любить так, будто от этого зависит весь мир — но не способных сказать это вслух. — А ты когда-нибудь показывал ей человека, Северус? — тихо спросила она. — Или всегда только иголки? Он сжал челюсть. Ответ застрял в горле, там, где всё ещё отдавался её голос — её упрёк, её боль. И всё, что он мог сейчас — это не срываться, не бежать, не налить снова. Он хотел встать, извиниться, может быть, найти её, сказать хоть что-то. Но тело отказывалось подчиняться. Он чувствовал, как медленно, но неумолимо катится внутрь него осознание: он опять всё испортил. И в этот раз, возможно, непоправимо. — Я разберусь, — хрипло сказал он. Минерва кивнула. Но в её взгляде была тревога. Потому что знала: разбираться ему придётся не только с последствиями. Но и с собой. Он взорвался лишь поздним вечером. У неё был кабинет на третьем этаже, бывший класс по артефактологии. Он стоял перед дверью, прислушиваясь — внутри была тишина. Он почти развернулся, но в этот момент дверь открылась сама. Не магия. Она. — Ты собирался стоять так ещё час? Или дождаться, пока я выйду? Снейп на мгновение замер. Её голос — ровный, спокойный, как у преподавателя, который замечает у ребёнка исписанный шпаргалками рукав. — Могу и подождать, — процедил он. — Не стоит. Ты выглядишь так, будто сейчас взорвёшься. Заходи. Она повернулась, даже не дожидаясь его шага. Он вошёл, закрыл дверь за собой и тут же выпалил: — Хватит, Брейдс. — Хватит чего? — она обернулась, в её глазах мелькнул лёгкий интерес, почти наигранный. — Молчать? Или жить своей жизнью? Он шагнул ближе, встал напротив, так, что между ними не осталось воздуха. — Ты издеваешься надо мной. Сидишь рядом, демонстрируешь характер, вспоминаешь наше прошлое. Думаешь, я не помню? — Я надеялась, ты забыл, — мягко сказала она, но взгляд её стал ледяным. — А если не забыл — тем хуже. Потому что ты должен был. Мы чужие. Ты же сам это хотел. Он молчал. — Не тяни, Северус, — сказала она после паузы. — Что ты хочешь? Он сжал зубы. Всё внутри рвалось наружу. Он хотел схватить её, прижать, прошептать: «Я не мог забыть». Хотел стянуть с неё мантию, поцеловать до безумия, до дрожи. Но также — хотел крикнуть, что она всё испортила. Что три года назад она должна была остаться. Что она — слабость, яд, который он жаждет пить. — Скажи, — выдохнул он. — Скажи, что ты тоже помнишь. Что тот поцелуй на ужине не был последним. Что твоё тело тоже дрожит, когда я рядом. Она подошла медленно, как будто сквозь зыбкую воду, наполненную магией и невыносимой тишиной. Один шаг. Ещё один. Пока между ними не осталось почти ничего — лишь миллиметры, которые казались целой вечностью. Их дыхание смешалось — тёплое, обжигающее, с лёгкой дрожью в каждом выдохе. Северус стоял, словно заклинание наложили, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть. Она смотрела на него снизу вверх, глаза блестели, как у загнанного зверя, в котором пульсировала не слабость — голая ярость и нежность. Он чувствовал, как её пальцы, едва касаясь, провели по его запястью — движение почти невинное, но от него кожа вспыхнула, как от удара током. — А ты скажи, — прошептала она, голос дрожал, но был из тех, что режет без ножа, — что если я сейчас тебя поцелую… ты не оттолкнёшь. Он не двинулся. Не сказал ни слова. Только смотрел. И в его взгляде было всё: боль, злость, вина, жажда, и то, что он так и не успел назвать вслух. И она поцеловала его. Не осторожно. Не деликатно. А с той самой яростью, что копилась в груди неделями. С той больной, отчаянной страстью, которая рвёт всё на куски. Её губы врезались в его — резко, требовательно, будто она хотела не просто почувствовать его вкус, а вырвать из него все молчания, все страхи, все воспоминания, которыми он оградился. Северус вздрогнул, но не отпрянул. Его рука обхватила её затылок — жёстко, пальцы сплелись в её волосах, как будто он боялся, что она исчезнет, растворится, бросит его снова. Он прижал её к себе, и поцелуй стал глубже — влажным, горячим, почти злым. Их губы терлись, скользили, сливались, как будто пытались вспомнить, каково это — быть живыми. Его язык нашёл её, и она не отстранилась. Наоборот — с тихим, сдавленным звуком толкнула его в грудь, сильнее прижимаясь, как будто хотела раствориться в нём, сгореть, не остаться собой. Пальцы скользнули по её спине, сквозь плотную ткань мантии, прочертив путь жара от лопаток до талии. Она задыхалась, он — дрожал. Это был не просто поцелуй — это была буря, бессильная попытка остановить всё, что происходило между ними. Всё, что рушило изнутри. Всё, что было слишком поздно и слишком сильно. Он чувствовал, как дрожит её тело, как пальцы сжимаются в его мантии. Она почти рычала от напряжения, от эмоций, от боли, которую прятала так долго. А он… он не мог остановиться. Потому что в этом поцелуе была жизнь, смерть и всё между ними. И только когда дыхание сбилось так, что грудь ходила в конвульсиях, а губы стали болезненно чувствительными — где-то вдалеке, будто в другом мире, послышались шаги. Они замерли. Обеими руками он всё ещё держал её. Её пальцы — в его волосах. Их лбы соприкасались. Сердца колотились, как у детей, застуканных за чем-то запретным. Он хотел что-то сказать, но не смог. Потому что внутри у него горело не меньше, чем у неё. И она не сказала ни слова. Лишь позволила себе остаться на этом выдохе чуть дольше, прежде чем — отступить. Они оба отпрянули, как будто ничего не было. Она выпрямилась, поправила волосы, будто не дышала до этого две минуты, и холодно взглянула на него. В этот миг он снова увидел на её лице ту самую маску, что была при встрече в коридоре. — Ты всё сказал, Северус, — ровно, почти тихо. Он напряг челюсть. Хотел возразить. Сказать, что не сказал и половины. Что не знает, как выжить теперь, снова зная вкус её дыхания. Что проклинает себя и её за всё, что между ними не было сказано и сделано. Но в дверь мягко постучали. — Християна? Это я. — Голос Минервы. Тёплый, добрый, как у матери, звавшей дочь из слишком долгого одиночества. Снейп шагнул назад, в тень. Она бросила короткий взгляд в его сторону, будто предупреждение. Затем развернулась к двери и обернулась только на полслова: — Ты уже уходишь, профессор. Мы всё обсудили. В её голосе не было ни злобы, ни укора. Только стена. Холодная, ровная, выстроенная в один миг между ними. Он чувствовал, как этот тон режет изнутри хуже, чем крик. Это было окончательно. Он кивнул. Не доверяя голосу. Когда дверь отворилась, и Минерва вошла — с лёгкой улыбкой, с радостью в глазах, — Снейп скользнул мимо них, не сказав ни слова. Но, проходя мимо, на миг задержал взгляд на её лице. Она уже смотрела на Макгонагалл, с тем выражением, которое он когда-то любил: внимательным, сосредоточенным, чуть ироничным. Для него — ничего. Минерва бросила на него короткий взгляд, полна удивления и тревоги, но не сказала ни слова. И он ушёл. А за спиной остался голос Християны: — Прости, Минерва. Я только что закончила разговор. Ничего важного. Совсем ничего. Но Северус знал, что самое важное — только началось. Или только что закончилось.

***

Он остался стоять один, с губами, всё ещё пульсирующими от её поцелуя, с сердцем, сжимающимся, будто в него влили кислоту. В коридоре снова воцарилась тишина — липкая, пропитанная электричеством, и всё, что осталось от этого мгновения, — привкус вина и боли на языке. А через два дня — всё оборвалось. Он помнил, как в мрачном настроении возвращался с очередной выволочки от одного из старших гриффиндорцев, помнил, как по пути заметил приоткрытую дверь в кладовку, где она, как казалось, пряталась от самой себя, возилась с каким-то артефактом. Или делала вид, что возится. Он сказал ей, что не собирается обсуждать поцелуй. Она сказала, что и не собиралась. А потом всё сорвалось с цепи. Это было быстро, остро, почти жестоко — не близость, а спазм желания, накопленного, несказанного, грязного в своей правде. Они не говорили. Они просто были. А потом она поднялась, одёрнула мантию и ушла. Ни взгляда, ни слова. Оставила его одного в этой кладовке, с дыханием, будто его разорвали изнутри, с телом, всё ещё жаждущим прикосновений, и с сердцем, которое снова начал собирать по осколкам. И с тех пор прошла неделя. Семь чёртовых дней. Семь дней, в которые она больше ни разу не зашла к нему. Ни случайно, ни преднамеренно. На собраниях она сидела на другом конце, на уроках была чёртовски собрана, сосредоточена, невозмутима, а в коридоре — скользила мимо него, как заклинание, которое даже не требовало произнесения. А он? Он начал снова курить в подземельях. Пил кофе, как зелье от боли. И каждый вечер прокручивал в голове ту самую секунду, когда она, стоя перед ним, сказала: «Что если я тебя поцелую?..» — и не оттолкнула. Не ушла сразу. Но ушла потом. И всё, что он теперь знал наверняка — она уходит каждый раз. Даже когда остаётся. Семь чёртовых дней. Северус считал их по одному, будто каждый — заноза под кожей. Она была в замке, на расстоянии нескольких коридоров, а он — будто снова в изгнании. Всё, что в нём было — разум, гордость, даже привычка к одиночеству — всё поддалось этой проклятой внутренней ломке. Он не знал, что именно сводило с ума: то ли её равнодушие, то ли собственное бессилие. Он привык к тому, что контролирует. Слова, эмоции, действия. Но не с ней. Християна вела себя безупречно. Появлялась на собраниях — спокойная, собранная, внимательная. Давала замечания, обсуждала с Флитвиком уроки, смеялась тихо над шутками профессора Бинса. Даже с ним, с Снейпом, она иногда обменивается краткими фразами — по делу, формально. Почти вежливо. Как с любым другим коллегой. Как с чужим. А он… Он проклинал себя каждый вечер. Каждый раз, когда видел, как она проходит по коридору — в тёмной мантии, с папкой в руках, с этим уверенным, плавным шагом. Он ловил себя на том, что запоминает, как сегодня у неё волосы были распущены, как кольцо на пальце отражало свет, как голос чуть дрогнул, когда она обсуждала с Минервой расписание по дуэльной подготовке. Он хотел поговорить с ней. Сказать хоть что-то. Хотя бы извиниться. Хотя бы объяснить. Хоть как-то сбросить этот непереносимый груз. Но каждый раз, когда он видел, как она спокойно обсуждает с кем-то график или смеётся с Хагридом, в нём вспыхивал страх. Не боязнь быть отвергнутым — он привык к этому. Нет. Боязнь окончательно уничтожить то крошечное, хрупкое равновесие, которое хоть как-то позволяло им дышать в одном замке. И потому — молчал. Неделя. Семь дней в пустоте. Он уже не спал. Почти не ел. Вся его привычная строгость начала давать трещины: он дважды перепутал ингредиенты на уроке у старшекурсников, едва не закричал на Забини, когда тот просто спросил про эссе, и сорвался на бедного Невилла, заставив мальчишку рыдать перед всем классом. И всё из-за того, что на том уроке она сидела в углу, делая пометки в своём журнале — не вмешивалась, не смотрела на него. Даже не вздохнула. Он чувствовал, как сходит с ума. И, что хуже всего — она, кажется, этого не замечала. Или просто делала вид, что нет. Прошла ещё одна неделя. Северус не знал, как вести себя с ней. Он мог бы сказать, что это просто — случайность, спонтанность, срыв. Что это была ошибка. Но не мог. Потому что каждую ночь, возвращаясь в свои покои, он ложился в тишине и слышал не собственные мысли — он слышал её дыхание. Чувствовал на ладонях её кожу. Вспоминал, как дрожало её тело, зажатое между его руками и холодной стеной кладовки. Как она царапалась, кусалась, дышала в его ухо. Как молча ушла. Без слов. Без взгляда. Без объяснений. Словно ничего не было. И это сводило его с ума. Он пытался вести себя как обычно. Привычно резкий, отстранённый, хладнокровный. Он бросал едкие фразы, угрожал невидимыми баллами, делал вид, что его не волнует ничто, кроме дисциплины. Но внутри — пустота. Глухая, обжигающая, пульсирующая пустота. И он понимал, что теряет почву под ногами. Потому что она была рядом. Потому что всё ещё хранила молчание. Християна не изменилась. По крайней мере, внешне. Она приходила на ужины, появлялась на собраниях преподавателей, отрабатывала занятия с учениками. Вела себя с ним официально, ровно, даже вежливо — настолько, что это было невыносимо. — Профессор Снейп, материалы по артефактам на вашем столе, — сказала она как-то утром, проходя мимо. Просто и спокойно. Ни тени воспоминания в голосе. Ни намёка. Ни эмоции. Он посмотрел ей в спину, в выверенную строгость походки, в идеально застёгнутую мантию, и не знал, что сказать. Он хотел окликнуть. Хотел схватить её за локоть и заставить говорить. Объяснить. Сказать хоть что-то, чёрт возьми! Но он снова промолчал. Потому что не знал, что она ответит. Потому что боялся услышать в её голосе ту холодность, что уже неделю царапала его изнутри. Потому что, возможно, для неё это и правда было ничто. А для него — всё. И вот так он жил. День за днём, урок за уроком. В стенах, которые знали их обоих слишком хорошо. Он наблюдал за ней исподтишка — как она засовывает локон за ухо, как делает записи, как говорит с учениками. Он знал, как звучит её голос, когда она злится. Как дрожат её пальцы, когда она в ярости. Как приоткрываются её губы, когда она… Он зарычал в подушку той ночью, не выдержав, сжимая простыни в кулаках. Это была пытка. Чистая, выверенная по граммам пытка. И он не знал, как долго ещё сможет так. В одну из ночей он стоял у окна, закутавшись в тень, и видел, как она идёт по двору. Одна. Ветер трепал подол её мантии, волосы развевались по плечам. Она остановилась у статуи дракона, обхватила себя руками, будто ей стало холодно. Или одиноко. Или страшно. И он стоял, вжавшись в камень, не решаясь сделать ни шага. Потому что не знал, кем теперь был для неё. Потому что боялся, что всё, что между ними было — осталось в том проклятом, затхлом шкафу между пузырьками и стеной. Боялся, что она уже не вернётся. Даже если он подойдёт.