Глава 162: Чары и маски слетели

Озеро было тихим. Такое тихое, что Хогвартс за спиной казался далёким — почти несущим в себе другое измерение. День выдался прохладным, и лёгкий ветер то и дело поднимал мелкие волны на чёрной глади воды. Християна сидела прямо у кромки, подогнув ноги под себя, и позволяла ветру играть её волосами, не пытаясь пригладить непокорные пряди. Щёки у неё всё ещё горели. Не от холода. Минерва подошла молча. Неслышно. Как всегда умела. Села рядом. Несколько мгновений они молчали, слушая, как шелестит трава, как шуршит жизнь — вокруг, но не в них. — Щёки пылают, как у третьекурсницы, которую поймали за поцелуем в коридоре, — мягко проговорила Макгонагалл, не глядя на Християну. Християна чуть усмехнулась — горько, натянуто. Но потом выдохнула, позволив себе быть собой. — Ты ведь знаешь, Минерва… — начала она, и голос был уже не твёрдый, не деловой, не преподавательский. А живой. — Я та, о которой все говорят. У которой всё хорошо. И даже тогда, когда боль разъедает. И когда хочется просто уткнуться в плечо… но только вот рядом плеча не бывает. Минерва скосила на неё взгляд, в котором было и понимание, и тревога. — Те люди, что всё это говорят… они не знают, — продолжила Християна чуть тише. — Не знают, сколько внутри ран, что ноют по ночам. Они видят только улыбку, которая всё это прикрывает. Я из разряда тех, кто «всё сама». Та, что не покажет слабости. Та, у кого всё под контролем. А на самом деле… Она сглотнула. — На самом деле, я одна. Всегда. Несмотря на людей вокруг. Несмотря на семью. И больше всего на свете… я просто хочу стать для кого-то той самой. Просто — уткнуться в плечо. Не прятать слёзы. Не ждать, пока кто-то догадается, что всё хорошо — это ложь. Минерва молчала. И только спустя мгновение, тихо, как если бы боялась разрушить хрупкость этой исповеди, сказала: — Дитя моё… Я. Марго. Гарольд. Мы же рядом. Всегда были. Християна покачала головой. Не отрицая, но отстраняясь. — Я знаю. Но это не о семье. Не о том, чтобы не быть одной в целом. Это… о нём. Она замолчала. Но тишина между ними не была пустой. Она вибрировала ожиданием. И Минерва знала, кого она имеет в виду. Знала давно. — Я люблю его, — наконец выдохнула Християна. — Всё ещё. И с каждым годом — всё сильнее. Как ни странно. Как бы глупо это ни звучало. А наша связь… она не умирает, Минерва. Она крепнет. Становится частью меня. И от этого… больнее. Потому что я не с ним. Потому что я чувствую его даже тогда, когда он делает вид, что меня нет. А я всё равно… всё равно живу им. Минерва протянула руку, положила на её ладонь. Просто молча. — И мне страшно, — добавила Християна. — Потому что, если всё это не закончится… я не смогу любить никого больше. Я просто… не смогу. Озеро молчало вместе с ними. Ветер осторожно тронул край мантии, будто хотел сказать: ты не одна. Но в груди всё равно оставалась тяжесть, которую не унесёт даже самый тёплый ветер Хогвартса. Християна на мгновение замолчала, уставившись на гладь воды, будто искала в её зеркале ответы, которых не могла найти в себе. — Знаешь, Минерва, — сказала она тихо, почти шепотом, — у маглов есть одна древняя притча… История, что мне не даёт покоя уже много лет. Макгонагалл кивнула, молча приглашая продолжать. — Это история Соломона. Там говорится: только один человек из тысячи… один-единственный… станет тебе ближе брата и дома. И стоит искать его до скончания времён — чтобы он не достался другому. Она повернулась к Минерве, глаза её были странно спокойны — почти мертвенно, но глубоко внутри бушевал шторм. — 999 других увидят в тебе то, что видит весь свет… — продолжила она. — А тысячный — увидит то, что ты прячешь ото всех. Он не откажет в объятиях даже тогда, когда весь мир говорит тебе «нет». Он будет с тобой, если ты прав. И если ты не прав. Если надо — и если не надо. Он встанет на защиту, даже если никто не поймёт, только чтобы ты не упал. Минерва слушала в молчании, с тем самым видом, в котором сплетались печаль и понимание. Но Християна не нуждалась сейчас в ответе. Она просто говорила. Выплёскивала то, что гнездилось под рёбрами слишком долго. — 999 бросят тебя, не вынося ни твоей боли, ни твоей злости, ни твоих слабостей. А тысячный — останется. И будет рядом. Всегда. После. Выше фото. Выше слов. Выше даже логики. — она слабо усмехнулась. — Разве это не чудо? Минерва чуть подалась вперёд. — Ты думаешь, он — тот самый? — Я знаю, — выдохнула Християна. — И в этом, чёрт возьми, вся проблема. Потому что если я ошибаюсь — я больше не встану. Я люблю всех вас. Я люблю вас всей душой. Я отдам за вас жизнь — за Марго, за Калеба, за тебя, Минерва, за остальных. Вы моя семья. Но его я… я люблю иначе. Глубже. И больнее. Уже десять лет, Минерва. Десять. И я до сих пор не разлюбила. Она опустила голову, провела ладонью по щеке — как будто пыталась стереть с себя и вину, и след любви, и отчаяние, которое уже давно впиталось в кожу. — И я не боюсь того, что он не ответит. Не боюсь, что он отвергнет. Я боюсь, что он однажды посмотрит и скажет: «Не надо.» Скажет — «Християнa, уйди.» А я… я не выдержу. Я правда не выдержу, Минерва. И в этот момент она впервые показалась маленькой. Без маски силы. Без своей железной стойкости. Просто женщина, чья любовь рвёт её изнутри, не оставляя шансов на спасение. И Макгонагалл — не мудрый преподаватель, а просто женщина, прожившая свою собственную потерю — протянула руку и накрыла её пальцы своими. Без слов. Без обнадёживающих речей. Потому что иногда всё, что можно — это быть рядом. И не дать человеку рухнуть в свою бездну в одиночку. Минерва молча погладила её по плечу, тепло и бережно, как мать, у которой нет слов — только жесты. Пальцы её были прохладными, но в этом касании ощущалась вся сила заботы, вся глубина молчаливого понимания. Она смотрела вперёд, на тёмную гладь озера, но говорила почти шепотом: — Я заметила, дитя моё… вы часто проводите время вместе. Особенно… по ночам. Християна не обернулась сразу. Она продолжала смотреть на отражение звёзд в воде, на чёрную шелковую гладь, будто та могла дать ей правильные слова. Лишь спустя несколько секунд она чуть заметно усмехнулась — тихо, горько, почти с нежностью. — Это… — начала она, голос сорвался и вновь стал мягким, почти неуверенным. — Это хрупкий баланс, Минерва. Очень хрупкий. Он как нить из паутины над пропастью — одно неверное движение, и всё рухнет. Это… тонкая ткань доверия, которую мы выстроили за эти последние недели. Я боюсь нарушить её. Минерва скосила на неё взгляд, но не перебила. А Християна, не дожидаясь разрешения, продолжила, почти выдыхая слова: — Он только начал открываться мне. Немного. Очень медленно, почти незаметно. Он начал… быть рядом. Не по долгу, не потому что должен. Просто — рядом. И я боюсь задать лишний вопрос. Боюсь попросить о чём-то слишком личном. Потому что знаю, как быстро он может снова отгородиться. Замкнуться. Исчезнуть. А я… я не выдержу, если он опять уйдёт в свою тень. Она опустила взгляд, поджав губы. — Я чувствую, как он борется с собой каждый раз, когда говорит мне что-то чуть теплее, чем «размешай зелье». Каждое слово — как шаг по льду. И я боюсь быть тем, кто допустит трещину. Минерва кивнула, сжав её плечо чуть крепче. И только сказала: — Тогда не торопись. Но и не молчи. Потому что порой самое страшное — не шаг вперёд, а вечное стояние на месте. Християна кивнула, не доверяя себе ответить. Она просто чуть ближе придвинулась к наставнице, к её плечу, позволяя себе этот краткий момент слабости. И пока озеро тихо дышало под звёздами, они сидели молча — две женщины, знающие, как это: любить тех, кто не умеет быть любимым. Они сидели у озера уже долго. Тишина не тяготила, она обволакивала, как мягкий плед, позволяя каждой из них выдохнуть. Но в воздухе витало что-то неотвратимое — разговор, который должен был случиться. Минерва, всё ещё удерживая руку на плече Християны, наконец заговорила. Голос её был ровным, но в нём звучала такая неумолимая сила, что каждое слово ложилось точно и тяжело. — Дитя моё… ты знаешь, я вижу больше, чем вы думаете. Я не слепа. Я знаю, что между вами с Северусом что-то есть. Или… было. Или вот-вот начнётся. Всё это неважно. Важно другое. Християна чуть напряглась, но не ответила. Она знала: сейчас прозвучит что-то, что останется с ней надолго. Минерва продолжила, медленно, словно выговаривая каждый слог с особым значением: — В этой жизни, милая, нужно уметь ставить точку. Жёстко. Решительно. Твёрдой рукой, пока эта точка не превратилась в дурацкую запятую, за которой всё дальше тянется бессмыслица. Уходить из отношений, которые ведут в никуда, приносят боль и разочарование, — это не слабость, это зрелость. Это достоинство. И, главное — не возвращаться туда больше. Ни под каким соусом. Ни при каких условиях. Християна вздрогнула, словно от удара под дых. Но Минерва не остановилась. — Паузы хороши в театре, но жизнь их не любит. Жизнь скупа на время. Она не ждёт, пока вы определитесь. Она просто уходит. И если тебе где-то плохо — постоянно, мучительно, неизлечимо — встань и уйди. Не жди, что всё само образуется. Не произойдёт чуда, если в истории только слёзы. Это значит — это не твоя история. Она не про тебя. Твоя впереди — счастливая. Радостная. Такая, где не болит. Она перевела взгляд на озеро, отражение луны дрожало в водной глади. — Выйди из этой. И дверь за собой закрой. Плотно. Християна сидела, молча, не моргая. Каждое слово било в цель, но не разрывая — наоборот, раскладывая по полочкам хаос внутри. — И если вы не можете быть рядом, не можете говорить, не можете понять друг друга… — мягко добавила Минерва, — если вы только страдаете друг по другу — может, хватит? Может, не стоит до бесконечности цепляться за то, что ранит? Християна опустила глаза. И впервые за весь вечер, даже не заметив, сжала край своей мантии так сильно, что побелели пальцы. — Я не знаю… как жить, если не любить, — выдохнула она одними губами. Минерва кивнула. Её голос стал тише: — А я не знаю, как жить, если от любви умираешь каждый день.

***

Их отношения были… странные. Страшные. Как зыбкая тропа над бездной — каждый шаг мог стать последним, каждый взгляд, каждое слово, каждое прикосновение. Християна не знала, как объяснить себе, как она снова оказалась в его постели — и почему её тело, её сердце, её руки всегда сами тянулись к нему, будто память о боли выцветала перед памятью о его дыхании у её уха. Она часто оставалась у него. Под утро. После бессонных ночей, наполненных тяжёлым дыханием, рваными признаниями и тишиной. Такой тишиной, в которой было больше, чем в любых словах. Она просыпалась на его подушке — одна, потому что он всегда вставал раньше. Он не уходил — он исчезал, будто его не было вовсе. Словно он боялся признаться себе, что остался. Но чаще — всё было иначе. Она сидела в библиотеке. Уже полночь. Своды зала растворялись в темноте, лампы горели чуть слабее, книги казались живыми, наблюдающими за ней. Пальцы листали страницы, но глаза давно не видели текста. Мысли были там… где он. — Опять, — донёсся до неё низкий, мрачный голос. — Мисс Брейдс, не припомню, чтобы бессонница была частью вашего контракта. Християна подняла глаза. На границе света стоял он — чёрный силуэт, строгий профиль, глаза, сверкающие недовольством. — Я просто… читаю, — ответила она тихо, зная, что это не сработает. — В такое время суток обычно спят. Особенно те, кто жалуется на головные боли и недосып, — проворчал он, уже подходя ближе. — Вы же потом будете бродить, как призрак по коридорам, раздражая всех своим полузасыпающим видом. — Так проводи меня, — отозвалась она, с лёгкой усмешкой. — Если уж жалуешься, помоги мне добраться до постели. Он смерил её взглядом, тяжёлым, долгим. Затем сдвинул брови, выдохнул сквозь сжатые губы, будто сдался себе самому — и протянул руку. — Вставай, женщина. Пока я не передумал. Они шли по коридорам молча. Её плечо касалось его локтя. Он не говорил ни слова, но шаг замедлялся, когда она запаздывала. Перед дверью в её покои она обернулась. — Останься. - Её голос был почти шёпотом. Без нажима. Без просьбы. Просто слово. Он смотрел на неё долго. Потом качнул головой, отвернувшись. — Тебе нужно поспать. А мне — обойти третий этаж. Там снова кого-то слышали. — Снейп… — Иди. — Его голос стал жёстче. Почти груб. Но глаза — глаза кричали другое. — Я приду. Завтра. Если ты, конечно, не передумаешь. Она не передумывала. А он приходил. Всегда. Иногда она действительно ждала его — сидя на кровати, в халате, с книгой, которую не читала. Сердце замирало при каждом шаге за дверью. И каждый раз, когда она открывала дверь — он стоял там. Уставший, с вечно нахмуренным лбом, запахом улицы и чего-то слишком живого, слишком мужского, чтобы игнорировать. Он ничего не говорил. Просто проходил внутрь. Молчаливо снимал мантию, аккуратно развешивал её на спинку стула. Она не спрашивала, почему он пришёл. Он не спрашивал, почему она не спит. Было это странное понимание — молчаливое, почти священное. Иногда он ложился рядом, не касаясь. Просто лежал. Долго. Иногда — наоборот. Его руки были горячими, тяжёлыми. Его поцелуи — молчаливыми, голодными, будто он ненавидел себя за то, что хочет её, и в то же время не мог остановиться. Но даже в такие моменты он всегда оставлял пространство — крошечную, почти незаметную дистанцию между ними, как будто боялся сломать что-то хрупкое. Не её. Себя. Однажды она проснулась в четыре утра. Его не было рядом. Простыня была холодной. Но на столе стояла чашка. Тёплая. Только что налитая. Снежно-белый пар поднимался вверх. Он не ушёл. Он был где-то рядом. Позже она нашла его — на подоконнике у окна. Он сидел, облокотившись на косяк, мантия перекинута через плечо, волосы растрёпаны. Он выглядел как тот Северус, которого она видела лишь в редких снах — ранимым. Открытым. Настоящим. Она подошла и молча села рядом. Не обнимая. Не касаясь. Просто дыша с ним в одном ритме. — Мне… страшно, — вдруг сказала она. Голос дрожал, но был честным. — Я не знаю, что между нами. Я не понимаю, куда мы идём. Но если ты уйдёшь снова — я не переживу. Он молчал. Смотрел в окно, в утреннюю серость. В его взгляде не было равнодушия. Там был шторм. Там была бездна. — Я не уйду, — ответил он наконец. Тихо. Почти не слышно. — Пока ты хочешь, чтобы я был. И она кивнула. Один раз. И этого хватило. Так родилось их хрупкое «мы» — не громкое, не выстраданное до конца, но настоящее. И они начали падать. Медленно. Вместе. Он не знал. Или, по крайней мере, делал вид, что не замечает. За эти недели их сближения — странных, обрывочных, наполненных молчанием, похотью и редкими прикосновениями нежности — Християна так и не смогла раскрыться ему до конца. Она будто с каждым шагом вперёд тут же откатывалась на два назад. Да, она позволяла себе засыпать рядом с ним. Да, она порой смеялась, искренне и ярко, как раньше. Да, она смотрела на него взглядом, в котором было слишком много боли, чтобы быть просто влюблённой. Но за спиной у неё стояли стены. Высокие, колючие, пропитанные чарами. Особенно левая рука. Всегда закрытая. Всегда в длинных рукавах, даже в тепле Хогвартса, даже ночью. Даже в его постели. Он порой касался её запястья, обводил пальцем косточку, чуть прикасался губами к сгибу локтя, но никогда не выше. И она знала, как ловко это скрывает. Чары были безупречны: кожа — гладкая, ровная, почти светящаяся. На мизинце — кольцо из красного золота, тонкое, с каким-то тёмным камнем, застывшим внутри, будто капля крови. Артефакт. И охранный, и маскирующий. Шрамы под ним — тёмные, кривые, болезненные — напоминали ей не просто о боли. Они были картой. Следами. Каждая линия — имя. Каждая отметина — момент, в котором она умирала, не в теле — в душе. И некоторые из этих шрамов оставил он. Не буквально. Не рукой. Но его слова, поступки, выборы. Их ночь. Его уход. Его жестокие слова, которые она до сих пор слышала во сне. Он не знал. Или не хотел знать. Или догадывался — и не спрашивал. А она не говорила. Она не могла. Каждый раз, когда он засыпал рядом, сжимая её за плечо, будто боялся, что она исчезнет, Християна лежала и смотрела в потолок, ощущая, как под чарами снова ноет кожа. Как будто сама магия отказывалась дальше притворяться, что ничего не было. Но она держалась. Потому что если он узнает — если увидит, прикоснётся, поймёт — это разрушит всё. Он подумает, что виноват. Он не простит себя. А она… Она слишком хорошо знала, что не справится, если он снова отдалится. Если снова уйдёт. И поэтому каждую ночь она снова и снова накладывала чары. Надевала кольцо. И лгала, глядя в его глаза — лгала, что всё хорошо. Что она цела. Он гладил её спину, целовал шею, шептал иногда что-то неловко тёплое в волосы. А она только сильнее вжималась в него, запоминая — вдруг в последний раз. И сжимала пальцы левой руки в кулак, чувствуя, как внутри всё содрогается от того, что она всё ещё не готова быть с ним по-настоящему. Пока нет. Вот и сегодня вечером она обновляла эти чары — привычно, почти механически, как делала это раз за разом. Каждые три дня. Не чаще, чтобы не перегружать магию кольца, и не реже, чтобы ни одна трещина не пробилась сквозь иллюзию. Левую руку она держала на весу, сосредоточившись, накладывая сложное переплетение защитных и маскирующих плетений, — снаружи они казались простыми, почти декоративными, но внутри каждая линия была замком, каждой искрой магии она как будто говорила: не пускай его туда. Не сейчас. Не дай ему знать. Кольцо из красного золота с тёмным камнем будто поглощало свет, когда она вливала в него силу. Оно чуть дрогнуло под пальцами, проглотив поток энергии. Оставалось ещё одно касание, последний виток, чтобы закрепить эффект — но тут в дверь резко постучали. Не громко, но настойчиво, живо. — Чёрт… — Християна тихо выругалась, на автомате стянула рукав, спрятав ладонь, и уже шагнула к двери, не проверив — не накатилось ли обратно искажение. Но кольцо всё ещё тёплое, значит, защита держится. Потом, — мелькнуло в голове, — после гостей обязательно сделаю закрепление. Она дёрнула щеколду и приоткрыла дверь. — Християна, дорогая! — бодро и почти заговорщицки улыбнулась Минерва. На ней был не формальный плащ, а уютный шерстяной кардиган с брошью в виде грифона. Лицо её, обычно сдержанное, сейчас светилось радостью. — Мы с Помоной и Филиусом решили устроить партию в ведьмины карты. У меня, как в старые добрые времена. И, разумеется, ты приглашена. Християна замерла на мгновение, чувствуя, как от непроговорённого тяжелеет левая рука под тканью. Но затем отогнала всё прочь — не сейчас, не здесь. Она одарила Минерву тёплой, искренней улыбкой. — Конечно, я с радостью. — Она вздохнула чуть глубже, отпуская внутреннее напряжение. — Только переоденусь и зайду через пару минут. — Отлично! — кивнула Минерва и уже собиралась уходить, но вдруг обернулась. — И, милая… возьми вино. Я знаю, ты всё ещё хранишь ту бутылку, которую мы не открыли на твой день рождения. Сегодня, мне кажется, подходящий вечер. С этими словами она исчезла за поворотом коридора, оставив Християну стоять у приоткрытой двери, с пульсирующим кольцом на пальце и заклинанием, так и не завершённым. — Сегодня? — прошептала она сама себе. — Если бы ты знала, насколько он не подходящий… Но рука её уже тянулась к мантии и бутылке, а внутри всё сжималось в тревожном, сладком предчувствии: кто знает, может, именно сегодня всё и начнёт меняться. Дверь снова постучала — на этот раз резче, нетерпеливее, будто тому, кто стоял за ней, было плевать, что уже кто-то заглядывал. Християна нахмурилась, машинально поправляя рукав, скрывая ещё не законченные чары. Кто бы это ни был — он пришёл не вовремя. Но в следующую секунду защёлка щёлкнула сама собой. Без заклинаний. Без пароля. И она поняла — только один человек знал, как открыть её дверь таким образом. Северус. Он появился в проёме, будто тень, привычно — и всё же… не так, как обычно. Вместо мантии на нём была белая рубашка, расстёгнутая у ворота, чуть смятая. Тёмные брюки, лёгкие шаги. Волосы растрёпаны, как будто он провёл рукой по голове, прежде чем войти. И выглядел он… почти расслабленным. Если бы не этот хищный, внимательный взгляд, следящий за каждым её движением. Она на секунду растерялась, изучая его. Такой он приходил к ней только глубокой ночью, когда никто не видел. Такой он был, когда был только её. И всё же это было странно. — Почему ты так легко одет? — спросила она, с чуть удивлённой улыбкой. — Ты же обычно… как минимум три слоя чёрной ткани. Он фыркнул с лёгкой насмешкой, облокотившись на дверной косяк. — Проиграл сюртук и мантию в карты, — лениво бросил он. — Сначала Флитвик отжал сюртук. Минерва, как всегда, оказалась беспощадной — отобрала мантию. От Филча я еле откупился, пообещав починить ему замки на складе. Он подошёл ближе, резко, но мягко. В его движениях было что-то странное — будто он боялся, что она исчезнет, если будет медлить. Пальцы скользнули к её щеке, губы коснулись её быстро, будто он украл этот поцелуй — чтобы не дать себе ни секунды сомнений. — Я пошёл за тобой, — прошептал он. — Потому что знал, что ты придёшь. Она чуть прикусила губу, внутренне колеблясь. Сердце бешено стучало. Чары на руке… она должна закончить их. Но — завтра. Завтра у неё ещё будет время. До следующей ночи защита держится. А сейчас… Сейчас он здесь. Своими губами, дыханием, голосом, взглядом, в котором смешались нетерпение и тихая, опасная нежность. — Хорошо, — выдохнула она. — Только дай мне взять вино. И не надейся, что я прощу тебе твой внешний вид, Снейп. Он усмехнулся, обвивая её за талию, и прошептал, прикасаясь губами к её виску: — Если кто-то из студентов увидит меня в таком виде… подумают, что привидение из подземелий сбежало в личную жизнь. А если увидят, как я обнимаю тебя… — он задержался, всматриваясь в её глаза, — тогда уж точно никому не удастся доказать, что это была галлюцинация. — Главное, — усмехнулась она, поворачиваясь, чтобы взять бутылку с полки, — чтобы не привидение, а директор не застукал нас за поцелуями в коридорах. А то потом будешь жаловаться, что тебя снова заставили следить за распределением зелий в кладовой. Он обнял её сзади, тихо, как тень, и прижался лбом к её плечу. — Пусть застукает, — прошептал он, — если захочет. Мне уже нечего скрывать. Она замерла на полуслове. А потом медленно, очень медленно, развернулась к нему и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его в уголок губ. — Тогда пойдём. Пока привидение снова не потеряло меня. И он взял её за руку. Левой рукой она крепче сжала кольцо на мизинце. Завтра. Завтра будет время на чары. Сегодня — на него.

***

Комната у Минервы, небольшая, но уютная, была полна мягкого света от свечей, щёлканья карт и весёлых реплик. За столом, усыпанным бутербродами, рюмками с сливочным элем и какой-то странной настойкой от мадам Помфри, собрались почти все преподаватели. Даже Флитвик с азартным блеском в глазах тасовал карты, а профессор Бинс, хоть и полупрозрачный, всё равно зависал неподалёку, невпопад комментируя правила XVIII века. Северус, поначалу сидевший в углу с мрачным видом и наполовину расстёгнутой рубашкой (честно проигранной в прошлом раунде), всё же постепенно начал размягчаться, особенно когда его снова и снова обыгрывала она. Християна сидела рядом с Минервой, ловко тасуя карты, а её глаза сияли так, как не сияли давно. За последние полчаса она успела вернуть его сюртук, его мантию и даже его карманный гребень, который Флитвик предусмотрительно забрал себе как «приз за мастерство». — Мерлин, Християна, ты точно не воровка в прошлом? — хохотал профессор Вектор, когда она снова выложила победную комбинацию. — Осторожнее, — вставила Минерва с лукавой улыбкой, отпивая глоток эля. — Она обыграла меня три раза подряд. Ещё пара партий — и я останусь без перстней и преподавательской гордости. — Ну что вы, — театрально запротестовала Християна, откидывая волосы с плеча. — Это всё навыки, воспитанные суровой реальностью. — И что же это за «реальность» такая? — прищурилась Минерва с тем выражением, когда заранее знает, что история будет стоить всех потерянных монет в мире. Християна рассмеялась — не звонко, а по-настоящему, с лёгкой хрипотцой, от которой у Снейпа невольно дрогнули пальцы на колене под столом. — Мы с друзьями в юности часто играли в карты… на желания, — с усмешкой призналась она, потягивая вино. — А желания у нас были ещё те — заколдовать волосы, чтобы стали зелёными на день, пробраться ночью на Запретное болото, поцеловать кого-то под угрозой трансфигурации… Короче, хочешь-не хочешь, а выигрывать приходилось учиться быстро. — Ужас! — воскликнула мадам Помфри, хлопая в ладоши. — А я-то думала, ты всегда была пай-девочкой! — Она? Пай-девочкой? — фыркнул Снейп, не выдержав. — Она скорее превратит карточный проигрыш в дуэль, чем согласится уступить. Все рассмеялись, а Християна повернулась к нему с прищуром. — Сказал человек, который отдал мантию, даже не посмотрев в карты. — Я доверился судьбе, — язвительно выдал он. — А я — своим рукам. Она вытянула из его стопки перчатки и гордо положила перед собой. — У нас с Минервой сделка: я выигрываю ещё один раунд — и получаю доступ к профессорской библиотеке без ограничений. — Мерлин, спаси нас, — вздохнула Минерва. — Я же останусь без досье на вас всех. Хохот за столом разгорелся снова, но в этом веселье чувствовалась лёгкость, которую в Хогвартсе не ощущали давно. Даже Северус, хмуро наблюдая за тем, как Християна загребает жетоны, не мог скрыть того, как тепло сжимаются его пальцы, когда она иногда невзначай касалась его руки под столом. И в этих вечерних искрах, в лёгкости вина и её смеха, что звучал, будто колокольчик весны, впервые родилось что-то новое. Что-то… по-настоящему живое. Вино было сладким, тёплым, обволакивающим. Оно стекало в её горло мягко, почти незаметно, а потом вспыхивало в груди ленивым жаром — не пьянящим, нет… Скорее, освобождающим. Християна давно не позволяла себе расслабиться. Последние месяцы были наполнены слишком многим — тревогами, долгами, чарами, тайнами, и всё, что она пила по вечерам, — это густой мятный чай и тишину. Но сегодня… Сегодня она смеялась до слёз, подыгрывала Флитвику, пыталась спеть что-то под нос, пока Вектор барабанила пальцами по бокалу, а Минерва хитро подливала ей ещё немного красного — «только за победу, милая, не спорь». Смех за столом становился всё мягче, свечи гасли одна за другой, кто-то уже покидал комнату, прикрывая рот ладонью от зевоты, но Християна, впервые за долгое время, ощущала себя лёгкой. По-настоящему. Свободной от груза магии, ответственности, от собственной боли. — Минерва, — она, чуть покачнувшись, тепло обняла профессоршу, — спасибо… Это был лучший вечер за полгода, правда. — Ты ещё успеешь надоесть нам, как в былые годы, — мягко усмехнулась Макгонагалл и провела пальцами по её щеке. — А теперь марш спать. И не одна. — Минерва, — вмешался Снейп, негромко, с той самой осторожной мрачностью, которая у него всегда скрывала странную нежность, — я провожу. Минерва лишь кивнула с полуулыбкой. Она знала. Конечно знала. Она всегда всё знала. Християна обернулась, заметно удивлённая, но не возражала. В её глазах плескался винный блеск, тёплый, как закат, и в нём — тень воспоминаний. Они шли по коридору, молча. Северус рядом, чуть позади, следил, чтобы она не оступилась. Он не касался её, но каждая его мышца была напряжена, будто он ловил каждое её движение, каждую ноту её дыхания. Она шла уверенно, хотя лёгкая неустойчивость выдавала её состояние. — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я, кажется, напилась. Это… забавно. Я не позволяла себе этого очень давно. — Очевидно, — сухо бросил он, но голос его был мягким. — Хорошо, что ты не осталась там. — Думаешь, я не справилась бы одна? — Нет. Я просто не позволил бы. Она остановилась. Оглянулась. В её глазах — вино, огни, вечер, и что-то дрожащее под поверхностью. — И куда ты собираешься меня проводить, Северус? Он смотрел прямо в её лицо, не моргая. Потом слегка наклонился, как будто хотел что-то сказать — но не стал. Вместо этого его голос прозвучал ровно: — Сегодня твоя комната — моя. Она не пошутила, не уколола его, не рассмеялась, как могла бы раньше. Просто кивнула. И шагнула вперёд — сама, первая. Не в сторону своих покоев. В сторону его. Он не касался её даже сейчас. Но в его взгляде было то, чего ей хватило с лихвой. Хрупкое согласие. Почти домашняя близость. И ожидание — молчаливое, глубокое, полное чего-то, что страшно назвать. Сегодня ночью она заснёт не одна. И проснётся, быть может, впервые — по-настоящему не в одиночестве. Они спустились до самого порога подземелий — туда, где стены начинали пахнуть прохладой камня, а воздух становился плотнее, насыщеннее. Ступени под ногами отбрасывали тонкие тени, а свет факелов колебался на стенах, будто дышал вместе с ними. Он шел чуть впереди, сдержанно, осторожно — словно каждый его шаг рядом с ней был границей, которую он боялся перейти слишком быстро. Но она вдруг остановилась. Ее пальцы слегка коснулись его локтя. Он обернулся, готовый что-то сказать, и в этот момент она сделала это. Без слов. Без колебаний. Просто сделала шаг к нему, поднялась на носки — и сама потянулась к его губам. Северус замер. Поцелуй был мягким. Спокойным. Почти медленным. Не голодным, не захваченным страстью, а каким-то… тихим, будто давно отложенным прикосновением, которое она хранила для него. Его губы, сухие, растерянные, едва приоткрылись — он не успел среагировать, не успел ответить, потому что ее ладони уже скользнули к его щекам, нежно, но с намерением. Она целовала его так, как будто хотела сказать этим поцелуем всё, чего не говорила словами. Всё, что прятала за масками, за рукавами, за шарадами многолетней боли. Он остался недвижим на одно дыхание. А потом — всё же ответил. Медленно, осторожно, будто боялся, что это — мираж, что она исчезнет, как только он позволит себе слишком многое. Но она не исчезла. Она только чуть прижалась ближе, и его руки — наконец, наконец — поднялись, обвили её за талию, притянули к себе. Поцелуй длился долго. Возможно, слишком. Они оторвались друг от друга, когда воздух стал казаться излишним, мешающим. Християна осталась близко, её лоб коснулся его, дыхание сбивалось. — Прости, — выдохнула она. — Я… просто не хотела, чтобы эта ночь казалась сном. Он закрыл глаза на мгновение. В нём что-то дрогнуло. Он не знал, что сказать. И поэтому просто открыл дверь в свои покои и впустил её. Молча. Почти бережно. Хрупкое равновесие — хранилось. Но теперь оно дышало. И дышало вместе с ними. Вот они остались вдвоём. Тихий щелчок двери заглушил всё, что было вне этих стен. В его покоях было темно, только мягкое пламя в камине играло отсветами на стенах, окрашивая их лица в золотисто-медные тона. Тишина здесь была плотной, обволакивающей, и между ними не было слов — только взгляды, дыхание, прикосновения, которые начинали всё говорить за них. Северус стоял совсем рядом, и впервые за долгое время она не отводила взгляда. Не пряталась. Не прятала ни боли, ни растерянности, ни желания. Она просто была — настоящая, теплая, с чуть порозовевшими щеками и глазами, в которых отражался огонь. Он провёл пальцами по её щеке — кончиками, медленно, словно проверяя, правда ли она перед ним. Её кожа отозвалась лёгкой дрожью, а губы приоткрылись — она не двигалась, не пыталась прервать момент. Он склонился к ней и поцеловал — на этот раз нежно, вдумчиво, сдержанно, будто целовал воспоминание о ней, боясь спугнуть её. Его руки медленно легли на её бёдра, она сжала ткань его рубашки на груди и шагнула ближе, прижимаясь телом, приникая к нему всем собой. Их движения не были торопливыми. Не было больше ярости, не было боли. Всё было другим — тихим, тёплым, пугающе настоящим. Он осторожно стянул с неё мантию, и она позволила — впервые с таким доверием. Её руки дрожали, когда она расстёгивала пуговицы на его рубашке, касаясь кожи, которая была горячей и напряжённой. Они двигались сквозь тени и свет от огня, почти беззвучно, сдерживая стоны и вздохи, как будто боялись разрушить эту хрупкость. Она откинулась на его подушки, а он склонился над ней, проводя губами по её плечу, по шее, оставляя почти невидимые следы. Её тело отзывалось на каждое движение — она тянулась к нему, шептала его имя, как заклинание. Он чувствовал, как каждая её реакция будто вписывается в него, оставляя внутри след. Он впервые касался её так, будто знал, что может потерять — и потому берёг. Она выгибалась под ним, её ноги обвивали его бёдра, грудь прижималась к его груди, а пальцы скользили по его спине, замирая в чувствительных точках. Он вошёл в неё медленно — сдержанно, почти благоговейно, и она тихо всхлипнула, вцепляясь в него, принимая, впуская. — Не уходи, — прошептала она, касаясь его лица. — Просто останься. Только сегодня. Просто будь. И он остался. Он был — в каждом движении, в каждом толчке, в каждом стоне, который вырывался из его груди. Он был её. Только здесь. Только сейчас. Они пали вместе — в это затянутое утро, в эту ночь, ставшую точкой отсчёта. Когда слова были не нужны, а тела говорили за сердца. А потом — он не ушёл. Он остался рядом, засыпая с ней в объятиях, впервые за много лет позволяя себе просто держать кого-то. Просто быть. Они не спали. Не могли. Казалось, сама ночь решила растянуться, укрывая их от времени, от прошлого, от всех обязательств, которые ждали за пределами этой комнаты. Был только этот покой — дрожащий, зыбкий, будто шелк, легко рвущийся от любого неверного движения. Северус лежал на спине, а Християна, прижавшись к нему, чертила кончиками пальцев едва заметные линии на его груди. Его кожа под её прикосновениями отзывалась пульсацией, каждый её жест будто оживлял его тело заново. Он чувствовал, как её дыхание касается его шеи, как её волосы щекочут плечо, и не хотел, чтобы это когда-либо кончилось. Он провёл ладонью по её спине — медленно, с нежностью, которой сам от себя не ожидал. В его пальцах не было резкости, только тепло. Он касался её так, словно пытался выучить её наизусть, оставить следы не на теле, а в памяти. Християна подняла на него глаза, и он замер. В них не было вызова, не было страха. Только усталость и… надежда. Робкая, дрожащая, почти болезненная. — Северус… — прошептала она, и голос её был тих, будто она боялась спугнуть момент. — Ты правда здесь? Он не ответил словами. Просто взял её лицо в ладони и поцеловал — мягко, глубоко, будто пытаясь впитать её в себя. Он чувствовал, как она дрожит, как едва сдерживает себя — не от страсти, нет, а от чего-то более сильного. От чувства, которое ещё не имело имени. Он снова притянул её к себе, чувствуя, как её бёдра скользят по его телу, как она невольно затаила дыхание. Они снова слились — медленно, без суеты. Его движения были осторожны, выверены, как будто он боялся ранить её — физически или чем-то большим, чем просто телом. Он входил в неё с безмерной нежностью, будто каждое касание — это клятва. А она принимала его так, словно не принимала никого до него. Их тела двигались в едином ритме — не спешно, не бурно. Их близость напоминала музыку — медленную, глубокую, проникновенную, без слов. И каждый вдох, каждый стон, каждый взгляд был этой музыкой. Християна откинула голову назад, позволив ощущению полностью овладеть собой. Её пальцы впивались в его плечи, а на губах дрожала мольба — не о наслаждении, а о том, чтобы он остался. Северус чувствовал, как она сжимается вокруг него, как сдержанность уходит, оставляя лишь чистую, светлую тоску. Он смотрел на неё, восхищённый и испуганный одновременно. Это было больше, чем он мог понять. И всё же — он не останавливался. Его ладони поддерживали её, его губы касались её век, щёк, губ, плеч, пока она не вскрикнула — тихо, срываясь, и не обмякла в его объятиях, словно растворяясь в нём. Он пришёл следом, дрожа, вжимаясь в неё, пряча лицо в изгибе её шеи. Это был не просто оргазм — это было освобождение. Как будто всё, что он сдерживал — чувства, страх, вину — всё вырвалось наружу, вместе с её именем, которое сорвалось с его губ едва слышно. — Християна… — одними губами. А потом — тишина. Она прижалась к нему, укуталась его телом, словно в последний раз. А он не отпустил. Потому что не мог. Потому что впервые в жизни он чувствовал себя не просто нужным — а принятым. И это пугало больше всего. Но они молчали. Потому что между ними ещё не было слов для того, что они только что пережили. Были только дыхания, медленные удары сердца — в унисон. Она молча взяла его руку, чуть развернув, и осторожно приложила губы к метке на его левом плече — сначала к краю, потом к самому центру, будто хотела поцелуем стереть её вес. Снейп вздрогнул, отпрянул, хрипло прошептав: — Не надо… не трогай это. Но она лишь печально улыбнулась, её взгляд был прозрачным и тёплым, как будто в этот момент она прощала ему больше, чем он когда-либо осмеливался просить. — Каждый склонен ошибаться, Северус. Главное — остаться человеком. — Она снова коснулась метки губами. — Даже если путь был ужасен. Он закрыл глаза, на мгновение позволив себе не быть сильным. — Ты жалеешь? — спросила она тихо, почти шёпотом. Северус кивнул. — Да. Жалею. О многом. Но… не о тебе. Никогда о тебе. Она не ответила — только прижалась щекой к его плечу, оставаясь рядом, в той хрупкой тишине, в которой их выборы больше не имели власти. Християна долго молчала, лежа рядом с ним, пальцы всё ещё едва касались его руки, как будто боялась, что если отпустит — он исчезнет. Его дыхание стало ровнее, но она знала: он не спит. Они оба не могли уснуть — не в такой ночи, не с такой правдой, разлитой между строк. — Мне очень жаль, — прошептала она наконец, голос был тише шелеста, но в этой тишине он прозвучал, как набат. — Что нас связали так. Без воли. Без согласия. Без возможности выбрать… тебя… или не выбрать. Он чуть повернул голову, не глядя на неё, а будто вглубь себя. Не возражал. Не перебивал. А значит — слушал. — Я ведь столько раз хотела… чтобы это было не так, — продолжила она. — Чтобы не было этой магии, этого проклятого чувства, этой зависимости. Я ненавидела тебя, Снейп. И ненавидела себя. За то, что даже когда ненавидела — не могла разорвать связи. Ни магической, ни той, что под кожей. Он наконец взглянул на неё — уставший, мрачный, с болью в глазах, в которой не было злобы. — Думаешь, я не хотел? — хрипло ответил он. — Думаешь, я не молил всё это время, чтобы мне стало всё равно? Она кивнула. Глаза её блестели. — Но не стало. — Не стало, — подтвердил он. И тишина снова легла между ними — густая, звенящая, почти священная. Он протянул руку, осторожно касаясь её щеки пальцами, будто в первый раз, будто боялся, что прикосновение может что-то сломать. — Но если бы мне дали выбор… будь я свободен тогда… я бы всё равно выбрал тебя. Проклятье или нет. Християна закрыла глаза и тихо выдохнула. — А я бы выбрала свободу. Тогда. Потому что слишком боялась тебя. Он не ответил. Только сжал её ладонь в своей. И в этом хрупком равновесии они остались до рассвета — не свободные, но рядом. Её веки постепенно опускались, дыхание становилось тише и глубже, а волосы — рассыпанные по подушке — мягко обрамляли лицо, в котором наконец-то не было ни маски, ни защиты, ни боли. Только лёгкая усталость и остаточное тепло от поцелуев, слов и их слияния. Християна уже почти провалилась в сон, когда он, не удержавшись, склонился ближе, провёл тыльной стороной пальцев по её щеке и хрипло прошептал, с привычной тенью насмешки: — Мне, видимо, стоит чаще тебя спаивать… В такие моменты ты — живая. Она не открыла глаз. Только губы дрогнули в ленивой полуулыбке, едва слышный смешок сорвался с её губ. — Осторожней, профессор… — пробормотала она сонно. — А то вдруг начну пить каждый вечер. Придётся жить со мной живой. Он усмехнулся, но внутри что-то болезненно сжалось. Потому что даже в этой почти шутке звучала истина: живая — она была слишком красива. Слишком реальна. И слишком пугающе недолговечна. Он не стал отвечать. Только наклонился и поцеловал её в висок. А потом — остался рядом. Молча. Охраняя её тишину. Християна уже спала. Он чувствовал это по тому, как ровно и мягко поднималась её грудь, как расслабились её плечи, как её пальцы, ещё недавно крепко сжавшие его запястье, теперь лежали безвольно на простыне, всё ещё касаясь его кожи. Она была рядом — тёплая, настоящая. И всё же такой далёкой, как будто во сне уже исчезала куда-то туда, где он не имел права её догнать. Северус сидел, опираясь спиной о спинку кровати, а она — свернувшись у него под рукой, словно в последний раз позволила себе расслабиться. Он не двигался. Только смотрел. Вглядывался в её лицо, отмечая тонкие линии у губ, еле заметные морщинки усталости у глаз, ту мягкую складку на лбу, что оставалась даже во сне. Он знал — она много думала. Много держала в себе. Слишком много. В его голове вертелось всё: её слова, её поцелуи, дрожь её тела под его руками. Но особенно — то, что она сказала раньше, у самого изголовья, когда его пальцы случайно коснулись её метки, и она, не отстраняясь, просто взяла его ладони и прижала их к себе, на левое плечо, и, тихо улыбнувшись, прошептала: — Каждый из нас склонен к ошибкам. Но если мы навсегда останемся в ловушке этих ошибок — мы никогда не выберемся. Он тогда не знал, что ответить. Да и сейчас не знал. Он снова посмотрел на неё. Сонную. Беззащитную. Сложную. «Жаль, что нас связали без нашей воли,» — её голос, отзвучавший ранее, эхом бил по внутренностям. Он сжал губы, провёл рукой по её волосам. Да, жаль… Но ещё жаль, что теперь я не могу и не хочу уйти. Он не знал, сколько так сидел. Время перестало быть чем-то значимым. Был только он. И она. И ночь, в которой впервые за долгое время не было страха, только это странное, хрупкое равновесие, где двое падали, но всё ещё держались за руки. — Заслужу ли я когда-нибудь быть рядом с тобой… не по воле магии, а по воле твоего сердца? — прошептал он, зная, что она не услышит. И всё же надеясь, что внутри её души — да. Он не ушёл. Просто притянул её ближе, позволив себе немного забыться в её тепле. Пусть эта ночь будет первым шагом — к утру, в котором он снова сможет её удержать. Сон не приходил. Он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темноту комнаты, освещённую лишь блеклым отсветом луны, проникающим сквозь узкое окно в подземелье. Рядом, укрывшись до подбородка, спала Християна — дышала ровно, безмятежно, как будто на время весь её внутренний шторм утих. А его только начинало шатать. Северус перевернулся на спину, уставившись в потолок. Он всё ещё ощущал её запах на своих руках, мягкость её кожи, ту улыбку, которую она ему дарила только сегодня — немного глупую, разомлевшую, пьяную. Не сдержанную, не натянутую, не натренированную. Живую. Такую… такой она была раньше. Когда впервые появилась в Хогвартсе — светлая прядь выскальзывала из причёски, в глазах всегда искрилась непоседливость, упрямство и какая-то особенная яркость, почти вызывающая. Она тогда вечно что-то доказывала. Кому-то, себе, миру. Даже ему — особенно ему. А он… Он тогда делал вид, что её не замечает. Хотя замечал. С самого начала. Сегодняшняя она была пугающе похожа на ту девчонку — в этом беззащитном смехе, в дерзком взгляде из-под ресниц, в том, как её пальцы стучали по краю бокала, как будто играли с самим воздухом. Пьяная Християна была без брони. Без язвительных фраз, без напускного хладнокровия, без слоёв защитной магии, которыми она обычно окутывала себя, как кольчугой. И он не знал, что страшнее — та, с которой можно было воевать… или эта, к которой хотелось прикоснуться не для того, чтобы подчинить, а чтобы удержать. Он перевёл взгляд на её спящее лицо. Уголок губ всё ещё был приподнят, как будто она улыбалась даже во сне. Северус тихо выдохнул, потянулся к её плечу, кончиками пальцев коснулся её руки — едва, скользя почти незаметно, словно боялся разбудить. Ты снова стала такой, какой была тогда… Но я слишком изменился, чтобы быть тем, кем был тогда. Он закрыл глаза. Не для сна. Просто чтобы хоть на мгновение отключить поток мыслей, разрывающий его изнутри. Эта ночь не была лёгкой. Она была искренней. А это — куда страшнее. Он сам не понял, когда снова открыл глаза. Сначала подумал, что это просто случайность — его тело, уставшее, само решило вынырнуть из сна. Комната была всё той же: тихой, полутёмной, наполненной остаточным теплом прошедшей ночи. Она всё ещё спала рядом, свернувшись к нему боком, лицо — спокойное, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Он не шелохнулся, лишь взглянул на неё — и его сердце непонятно сжалось. Что-то не давало ему оторваться. Его взгляд скользнул вниз, по её плечу, по линии покрывала… и вдруг наткнулся на то, что не должен был видеть. Из-под одеяла, на котором лежала её рука, показалась тонкая, бледная кисть. Левая. И она была не той идеальной, гладкой рукой, которую он помнил. Не той, которую она так тщательно прятала, обвивая её кольцами, пряча под тканью, чарами, рукавами. Нет. Эта рука была покрыта сетью тонких, будто выжженных линий — шрамов. Они словно обвивали запястье, поднимались по предплечью, исчезая где-то под тканью. Некоторые были старыми, белыми и блеклыми. Другие — чуть розовее, словно напоминали, что время не так давно коснулось её боли. Он замер. Тело онемело, дыхание стало неглубоким, почти невидимым. Он смотрел, не в силах отвести взгляд. Шрамы. Когда? Зачем? Почему я не знал?.. Мысли в голове метались, как птицы в клетке. Он вспомнил, как она всегда носила длинные рукава, даже в тепле. Как каждый раз ловко отворачивала разговор, если он случайно касался её левой руки. Как кольцо на мизинце сверкало, чуть искажая воздух — мощное маскирующее заклинание, теперь он узнал его с первого взгляда. Она прятала это от него. Всё это время. И вдруг ему стало нестерпимо тяжело. Не от страха, не от вины. От осознания. Что вдруг он причастен. Что, возможно, это он оставил на ней эти следы — не рукой, не заклятьем, но словами. Поступками. Холодом, отталкиванием, равнодушием. Боль, которую он заставил её носить на себе. Он не знал, как долго сидел вот так, молча, глядя на её руку, на эти изломанные линии прошлого. Мир сузился до этого одного взгляда. До одного дыхания. Он медленно протянул руку, не касаясь — просто провёл пальцами в воздухе над её шрамами, будто надеясь стереть, изменить, забрать. И в этот момент она пошевелилась — тихо, не просыпаясь, рука снова исчезла под одеялом, как будто сама судьба решила вернуть её тайну в укрытие. Но он уже видел. И забылся не сможет.