Глава 163.1: Танцы в аду

«но зачем же ты жалуешься, что горишь в аду, если сама продолжаешь танцевать там с дьяволом, моя дорогая?»

- 1921.

***

Она возвращалась к нему, снова и снова. Как мотылёк к пламени, как душа к своей погибели — с тем особым видом обречённости, что бывает лишь у тех, кто вкусил запретное и не смог забыть вкус. Он ждал её в тени — в кресле, где всегда пахло огневиски и магией, что жгла горячее любых чар. Его голос был дымом. Его прикосновения — раскалённым железом. Его взгляд… именно его взгляд был её тюрьмой. И её свободой. — Ты знала, куда идёшь, — шептал он, склонившись к её губам. — Так почему теперь плачешь? Она не отвечала. Только смеялась, слепо, истерично. Танец продолжался. Каждую ночь она обещала себе уйти. Оставить его. Разорвать эту связь, эту магию, эту боль, что становилась сладкой в его руках. И каждое утро начиналось с одиночества, разъедающего её тело после поцелуев. Она уходила с рубцами, с дрожью в пальцах, с чувством вины. И возвращалась. Потому что в аду была музыка. И только он знал, как вести. Он был её дьяволом. Но она — не жертва. Она знала цену каждого своего шага, каждой слезы, каждой царапины на коже. Её платье могло быть чёрным от пепла, но улыбка оставалась дерзкой. Потому что гореть — не значит быть сожжённой. Потому что боль — не всегда слабость. — Я знаю, кто ты, — сказала она однажды, вытирая кровь с губ. — Но знаешь ли ты, кто я? Он молчал. А она смеялась. Потому что знала: даже дьявол иногда боится тех, кто умеет танцевать в огне. Она сидела на подоконнике его покоев, босыми ступнями касаясь холодного камня. За окнами — ночь, чёрная, как зелье, неразбавленная звёздами. Он был где-то в комнате, двигаясь почти бесшумно, как всегда. Его присутствие ощущалось кожей — в запахе полыни, в шорохе мантии, в глухом стуке книг, которые он расставлял по полкам, будто пытался упорядочить не только знания, но и хаос внутри себя. — Опять молчишь? — её голос был низким, хрипловатым, как после ссоры или… долгого поцелуя. — А что мне говорить? — отозвался он из полумрака. Его голос был режущим, насыщенным глухой усталостью и оголёнными нервами. — Ты всё равно уйдёшь. Она отвернулась к окну, скрывая дрожь. Да, она уйдёт. Утром. Как всегда. Но сейчас — ещё не утро. Сейчас они оба горят, и оба делают вид, что этого огня нет. Он подошёл ближе. Тишина между ними натянулась, как струна, готовая лопнуть. Её спина почувствовала тепло его тела, и сердце дернулось. — Не смотри на меня так, — прошептала она. — Я не твой шанс на искупление. Он рассмеялся — низко, глухо, как будто выкашливал что-то застрявшее в груди. — Искупление? — он провёл пальцами по её плечу, медленно, сдержанно, с той самой дрожащей осторожностью, которая делала его прикосновения невыносимо живыми. — Я не ищу спасения. Я ищу только тебя. И в этих словах было больше правды, чем в любом клятвенном признании. Он опустился на колени перед ней, всё ещё не касаясь, но её дыхание уже сбилось. Его глаза — те самые, холодные, пронизывающие, полные мрака — смотрели снизу вверх, будто признавая в ней богиню боли и желания. Его руки дрожали, но не от страха — от того, сколько в нём было желания и ярости. Потому что она снова пришла. Потому что он снова её хотел. До безумия. До крови. — Ты разрушаешь меня, — прошептал он, прижимаясь губами к внутренней стороне её бедра. — И я… благодарен тебе за это. И она знала — он будет разрушать её в ответ. Но таков был их танец. В аду. Под музыку из их общих грехов. Она не ответила. Просто смотрела на него сверху вниз, как будто решала — убить или пощадить. Как будто у неё было право решать. Хотя, если быть честной… оно было. Только она умела ломать его, только она — в своих молчаниях, прикосновениях и в этой нежелательной нежности, которой он боялся больше пыток. Он всё ещё стоял перед ней на коленях. Властный. Высокий. Но сейчас — смиренный. Лишь для неё. Лишь здесь. Его пальцы скользнули вверх по её икре, дразня, изучая, будто впервые. Он поднимался по её телу, как грех, как огонь, как проклятие. — Ты боишься, — прошептал он. — Тебя? — в голосе — насмешка, но её бёдра дрогнули. — Меня. Себя. Этого. — он провёл пальцем по внутренней стороне её бедра, так медленно, будто рисовал заклинание. — Мы оба знаем, что мы — не пара. Мы — катастрофа. Но ты всё равно пришла. Она стиснула пальцы в кулак, но не оттолкнула его. Не сейчас. Не тогда, когда её сердце стучало в унисон с его дыханием. Он прижался губами к её колену, потом выше — до тех пор, пока её пальцы не запутались в его волосах, словно просили: «Продолжай». Или: «Разрушь меня. Опять». Он подчинился. Их тела сплелись в движении, полном голода и ненависти к тишине, которая стояла между ними слишком долго. Он прижимал её к себе, как будто хотел раствориться в ней, забыть, кто он и кем был. Она выгибалась, словно горела изнутри, и каждый его стон отзывался внутри неё разрядом. Она царапала его спину, оставляя на коже следы, словно шрамы — отметины, подтверждающие, что всё это происходило. Что они — не сон, не фантазия, не ошибка. Они были правдой. Грешной, запятнанной, проклятой — но правдой. Он входил в неё резко, до боли. До крика. До конца. А потом — снова. И снова. В их телах бушевал ураган. Она шептала ему в ухо слова, которых потом не вспомнит. Он кусал её кожу, как будто хотел оставить след — метку, которую не смоет даже время. Их ритм был беспорядочным, то бешеным, то замедленным — как дыхание на грани безумия. Он дрожал, сдерживаясь, как зверь на цепи, а потом срывался, и её мир рушился вместе с ним. Когда всё стихло, они лежали в темноте. Он касался её плеча, как будто извинялся. Она молчала, дышала неровно. Он не знал, останется ли она. Но если уйдёт — он снова будет ждать. И снова будет гореть. Ведь именно такой была их любовь: адская. С запахом крови, боли, полынной магии и желания. И она всё равно вернётся. Чтобы снова танцевать. С дьяволом.