За пределами безопасного

Штаб Разведкорпуса. Кабинет Эрвина. На улице стояла редкая для начала весны тишина — ветви деревьев почти не шевелились, словно сами затаили дыхание в ожидании. Сквозь высокие окна кабинета проникал мягкий утренний свет, отбрасывая вытянутые прямоугольники на пол и заливая помещение спокойным, обманчиво-тёплым сиянием. Пахло свежей бумагой, чернилами и еле уловимым ароматом кофе — ещё не допитая чашка стояла у края стола Эрвина. Но внутри, в этих четырёх стенах, воздух был тяжел, как перед бурей — напряжение вибрировало, как натянутая струна. Анастасия стояла прямо перед письменным столом, вытянувшись в струнку. На ней была стандартная форма, без излишеств, но идеально выглаженная. Щеки её пылали — от напряжения, от раздражения, от стыда, что снова, снова всё зашло в тупик. В груди горело старое чувство — злое, нестерпимое, то самое, что жгло её в снегах, когда она не могла ничего изменить. — Я готова. Полностью, — твёрдо сказала она, выпрямившись ещё сильнее, будто хотела доказать это одной лишь осанкой. — Все тренировки я прошла. Доктор дал разрешение. Никаких остаточных последствий. У меня есть ещё полторы недели активных нагрузок за плечами. В углу, у окна, на широком подоконнике, как всегда, сидела Ханджи. Она покачивала ногой в такт неведомому ритму, то ли в своих мыслях, то ли в каком-то экспериментальном марше, и наблюдала за происходящим с характерным для неё блеском в глазах. Эрвин же сидел за своим столом, сцепив пальцы в замок, подбородок опирался на руки. Его взгляд был спокоен, почти безмятежен — но слишком проницателен, чтобы это могло быть правдой. А Леви… стоял немного в стороне, в тени книжного шкафа, как и полагалось тени. Руки скрещены на груди, лицо каменное, взгляд — колючий, как зимний воздух. — Нет, — отрезал он, голос — короткий и безапелляционный, как удар плети. — Это не обсуждается. — Что?! — Анастасия резко обернулась к нему. Сердце ухнуло вниз. — Ты сам видел — я готова. Почему ты... Почему ты снова решаешь за меня? — Потому что ты — не в форме. Потому что ты чуть не сдохла, — бросил он, и голос его был хрипловат, как будто он слишком долго сдерживался. — Потому что я не собираюсь снова вытаскивать тебя из чёртового леса в полубессознательном состоянии, пока на хвосте десятки врагов. — Это был один случай! — рявкнула она, и в груди у неё сжалось. Руки сжались в кулаки. — Один! Я не беззащитна, Леви. Ты знаешь это. Все знают! — А мне плевать, сколько ты можешь поднять и как быстро бегаешь, — шагнул он вперёд, став напротив неё, глаза горели. — Я не доверяю обстоятельствам, не тебе. Поняла? — То есть ты не веришь в меня? — Я не хочу тебя потерять! Глухой удар, как выстрел без звука. Воздух сжался, и вся комната будто застыла — даже скрип половиц под ногой Ханджи стих. Ни шороха, ни дыхания. Тишина звенела, как струна. Анастасия смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них сначала отразилось потрясение, потом — что-то более хрупкое. Леви, будто споткнувшись о собственные слова, отвёл взгляд, резко выдохнул, будто они были ножом в его собственном горле. — Вот и всё, — пробормотал он, оборачиваясь, будто собирался уйти. Плечи его были напряжены, как перед прыжком… Но он остался. — …Ты идиот, — прошептала она, и голос её дрожал. — Абсолютный, упрямый, безнадёжный идиот. — Она шагнула ближе и, не сдержавшись, уткнулась лбом ему в грудь. Секунду Леви не двигался — только взгляд вниз, на макушку. Потом — вдох, резкий, как при резке по живому. И его руки сомкнулись на её плечах, крепко, осторожно, будто она могла рассыпаться. — Пф… — он скривился, но не оттолкнул. — Не сейчас. Мы в кабинете. — А вот это уже неважно, — с явно подавленным хохотом заметила Ханджи с подоконника и хлопнула в ладоши. — Боже, вы такие напряженные! Это было… ммм, ну почти трогательно. Почти! Не хватало только пафосной музыки, желательно со скрипкой. — Ханджи, — строго произнёс Эрвин, но губы его всё же дрогнули, будто он боролся с усмешкой. — Что? Ты сам видел! Это был эмоциональный выброс! Пик человеческой нерациональности! — Она спрыгнула с подоконника, подошла ближе, оглядывая обоих как подопытных, — особенно Леви. — Ну же, давайте уже решим, что делать с нашей драматичной парочкой. До следующей сцены с признаниями и угрозами в стиле «если ты ещё раз…». — Я всё равно иду, — спокойно, но с таким внутренним железом, что нельзя было не поверить, сказала Анастасия. Её руки всё ещё лежали на груди Леви, но взгляд был направлен вглубь него — уверенный, ясный, непоколебимый. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. В этом взгляде было всё: и страх, и воспоминания, и затаённая боль, и тысяча слов, которые он никогда не скажет вслух. Потом он выдохнул, тяжело, будто сдался, и на мгновение закрыл глаза. — Хорошо. Но ты — рядом со мной. Ни шагу в сторону. Ни одного импровизированного подвига. Поняла? Она кивнула, сдерживая дрожь. — Клянусь. — Твою мать, — пробормотал он, опуская лоб ей на голову. — Ты сведёшь меня с ума. — Это взаимно, капитан. И в этот момент — в это хрупкое, абсурдно живое мгновение — ни Ханджи, ни даже Эрвин не вставили ни слова. Потому что знали: началась новая глава. И ни один из них не знал, что именно ждёт их за стеной.

***

Серая дымка медленно стелилась над равниной, словно прощальная вуаль, укрывающая землю перед кровавым ритуалом. Она тянулась вдоль горизонта, скрывая очертания далёких деревьев, словно сама природа не хотела быть свидетелем того, что должно было произойти. Воздух был прохладен, но не холоден — тот самый стылый ветер, который пробирает не телесно, а внутрь. Он пах пеплом, влажной глиной и чем-то неуловимо тревожным, будто памятью о прошлом бойне. Впереди — вылазка. Та самая, ради которой Эрвин Смит молчал месяцы, собирал крохи информации, выстраивал цепи союзов и интриг, сдерживал порыв, когда проще было броситься в атаку. Он готовился пожертвовать собой, каждым из них — ради одного. Ради ответа. У заставы царила сдержанная суета, будто часы перед штормом. Солдаты не кричали и не смеялись громко, лишь короткие, деловые команды, звук натягиваемых ремней, щёлканье пряжек и приглушённый стук сапог по камням. Всё как всегда — и в то же время нет. Между словами, взглядами, жестами — витало затаённое напряжение. Все чувствовали, даже новобранцы, — сегодня будет иначе. У подножия одной из телег, чуть в стороне от основной группы, стояла Анастасия. На ней — зеленый плащ с серебристым символом Легиона разведки, чуть сдуваемый ветром. Под ним — лёгкая кожаная амуниция, потёртая, но надёжная, и уже почти ставшая частью её самой. Её волосы были аккуратно затянуты назад, но несколько тёмных прядей выскользнули на висках, блестя в утреннем свете. Она наблюдала за своими бойцами, оценивая каждое движение, каждую мелочь — в этом было спокойствие лидера, за плечами которого уже немало крови и выборов. Но, несмотря на собранность, в голосе звучали едва уловимые нотки привычной иронии — лёгкости, спасительной в такие моменты. — Убедитесь, что лошади не перегружены. Саша, на тебе — запасы еды. Криста, с тобой аптечка. Жан, следи за тем, чтобы никто не выпал из строя. Конни… ты просто постарайся не потеряться, ладно? — Эй! — Конни надул щёки, но тут же рассмеялся, как мальчишка. — Одну шутку забыть не можешь, а? — Это была не шутка, — фыркнула Анастасия, перекидывая ногу через седло. Мираж под ней переступил копытами, будто чуял предстоящую дорогу. Рядом Саша уже жевала кусок вяленого мяса, несмотря на строгие взгляды Кристы, прижимающей к груди небольшой холщовый мешок с медикаментами. Жан с ленцой потирал шею, что-то бубня себе под нос, а Конни, весело хмыкнув, поправлял снаряжение, явно делая вид, что всё под контролем. Между ними царила эта особая, хрупкая лёгкость перед бурей — когда каждый понимает, что смех может быть последним. Чуть поодаль, в другой линии, уже выстроились Райнер и Армин. Райнер стоял прямо, плечи напряжены, глаза — серьёзны. Он бросил короткий взгляд в сторону Анастасии. В его лице было что-то тяжёлое, сдержанное. Он кивнул ей, молча. Она ответила таким же кивком. В этом молчании между ними было понимание. Он был силён. И она знала: ему есть, за что бороться. Возможно, даже слишком много. Ещё дальше, высоко в седле, словно из другого мира, сидел Леви. Его силуэт был почти неподвижен, взгляд — отточенный, холодный, как лезвие. Он наблюдал за ней. Не как за подчинённой. Не как за капитаном. А как за кем-то, за кого не смеешь волноваться вслух. Их взгляды встретились. Он не кивнул. Не улыбнулся. Но между ними пронеслась искра — невидимая, но явная. И этого было достаточно. Они всё уже сказали друг другу без слов. И тогда, точно отмерив паузу, словно подгадав момент, выступил вперёд Эрвин. Его голос — глубокий, ясный — перекрыл шум, ветер и внутренние монологи каждого. — Сегодня каждый из вас должен помнить: мы не просто идём за Стену. Мы идём за ответами. За истиной. Он не кричал. Но каждое слово, словно гвоздь, вбивалось в плоть решимости. Он не просил веры. Он напоминал, зачем они живы. Анастасия сжала поводья. За её спиной — бойцы, чьи жизни зависели от неё. Перед ней — командир, которому она доверяла без остатка. Где-то там, среди зыбких теней леса, затаилась угроза. Но страх уступал место тому, что горело в её груди: справедливость. Память. Боль. И любовь. Колонна тронулась. Пыль взлетела под копытами, тяжёлый ритм движения превратился в общий пульс отряда. Анастасия ещё раз обернулась, задержав взгляд на воротах. Слишком хорошо знала: не все вернутся. Но пока они рядом, дышат, живы — она обязана идти. Воздух за Стенами — другой. Не приторный, как в казармах, не вычищенный до бездушия. Он жил. Он ранил. Сырость утренней земли, горечь полыни, дикий, первобытный аромат древесных корней и нераскрытых бутонов — этот запах бил в грудь сильнее крика. Утреннее солнце прорезало облака, отбрасывая длинные полосы света и тени на лицо Анастасии. Она ехала в седле, держась прямо, но не напряжённо. Ветер играл складками её короткого плаща, бросая их за спину. Вокруг — её отряд: четверо бойцов, проверенные, избранные. В их глазах — уверенность. Они верили ей. И не задавали вопросов. — Уже скоро, — раздался рядом низкий, знакомый голос. Капитан Леви поравнялся с ней. Его взгляд скользнул по её лицу — на секунду дольше, чем требовала субординация. В этом взгляде было всё: тревога, недоверие к судьбе, и упрямая надежда. — Держи голову холодной, Лоррейн. — Как прикажете, капитан, — ответила она, и лишь пальцы чуть сильнее сжали поводья. Она чувствовала, как всё в ней замирает и одновременно концентрируется. Внутри — тишина. Слишком правильная. Слишком ровная. Собрание командиров прошло ещё до рассвета. Эрвин говорил кратко. Цель — обнаружение аномального врага. Вероятного шифровальщика. Возможного титана в человеческом обличье. Ловушка должна быть выверена до сантиметра, каждый шаг — часть плана. И лишь избранные знали всю картину. Её отряд остался в центральной группе. Поддержка флангов. Мобильная группа. Значит — они были подстраховкой. Или козырем. Или — приманкой. Анастасия это понимала. Перед самым выездом Эрвин остановил её, положив тяжёлую руку на плечо. — Ты теперь капитан. Помни: у тебя в руках не только клинки. Но и судьбы людей. Слова впились в память. Он сказал это не с пафосом, а тихо. Мягко. Как предсмертную просьбу. Колонна пересекала равнину, всё ближе к краю леса. Лес великанов — темный, мрачный, как глотка чудовища. Глухой стук копыт гудел в груди, как предвестник. Анастасия переглядывалась с отрядом, передавала знаки. Жан ехал рядом, напряжённый, чуть наклонившись вперёд. — Капитан… Какая-то… неправильная тишина, — пробормотал он. — Продолжаем движение, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри — резкий укол. И в этот момент, с левого фланга, раздался крик. Рваный. Звериный. Затем — утробный рёв, от которого дрогнула сама земля. Всплеск пыли. Тени. Фигура. И сердце Анастасии провалилось. Из марева выступила она. Титан. Но не обычный. Высокий. Стройный. Грациозный, почти изящный. Движения — не тяжёлые, как у прочих. А точные. Быстрые. Выверенные. Как у хищника. Он не просто двигался, он охотился. Анастасия выдохнула еле слышно. — Неужели… Женская особь. И всё пошло к чёрту.

***

Лес был слишком тихим. Опасно, мучительно, до звона в ушах — тихим. Тишина здесь не означала покоя. Это была та, напряжённая, мёртвая тишина, какая накатывает перед бурей — или после бойни. Когда даже птицы замолкают, а ветер словно боится шелохнуться в кронах. Пахло дымом. Пахло потом, ржавым железом крови, влажной листвой, перемешанной с гарью и металлом. Пахло смертью. Леви скакал сквозь деревья, обрубающими траекториями петляя среди ветвей, почти не различая привычных звуков — лишь собственное дыхание и глухой, отчаянный удар сердца. Бух-бух. Бух-бух. Как набат в черепной коробке. Всё пошло не так. План Эрвина был идеален. Почти. Аккуратен, как вычищенный клинок. Вымеренный. Просчитанный. Но всё пошло не так — слишком быстро, слишком резко, как будто сама реальность переломилась, сорвалась с петли, и теперь трещала по швам. И сейчас — сейчас он не мог позволить себе думать. Не мог анализировать. Эмоции были придавлены силой воли, как угли под сапогом. Но даже они рвались наружу. Он должен был найти их. Живыми. Он отказывался думать иначе. Они же сильные. Чёрт возьми, они опытные. Они прошли с ним через ад. Они не могли... они не могли просто вот так... И всё же — тело. Первое. Гюнтер. Он лежал с такой обманчивой тишиной, будто просто прилёг отдохнуть. Только излом шеи говорил о страшной правде. Его рука вытянута вперёд, пальцы всё ещё сжаты в последнем движении — словно он пытался дотянуться до кого-то. Или до спасения. В глазах — ужас. Замерший, стеклянный, застывший в вечности. — Чёрт... — Леви не остановился. Он бросил короткий взгляд — тяжелый, ледяной. Глаза на мгновение дрогнули, но он пошёл дальше, не позволив себе остановиться. Не сейчас. Между лопатками холод пробежал, словно тонкий нож — чуть касаясь позвоночника, как предвестие того, что будет дальше. Он уже знал. Он чувствовал. Оруо. Он был у дерева, спиной к коре, по которой тянулся густой след крови. Лезвия разбиты, валяются в траве. Он дрался. До последнего. До той секунды, пока в теле ещё была жизнь, пока мышцы ещё слушались. В этой стойке, в этой последней позе — всё, чем он был. Воин. Упрямый. Верный. Мёртвый. И — Петра. Боже. Петра... Он увидел её, и весь мир замер. Как будто сердце остановилось. Как будто земля провалилась из-под ног, оставив его парить в пустоте. Она лежала на траве, словно ребёнок, что уснул, устав от дневных игр. Волосы раскинулись по земле тёплым ореолом, как солнце, утратившее свет. Её ресницы слиплись от крови. На губах — след недосказанности, полуулыбки, как если бы она собиралась что-то сказать. И не успела. Он не помнил её такой. Он не хотел её помнить такой. В этом мёртвом спокойствии не было ничего от той Петры, что смеялась утром, подбрасывая яблоко в ладони. От той, что умела поднимать взгляд, и в нём было солнце. Он застыл. Как пробитый стрелой зверь. Тишина, навалившаяся на него, не была просто звуковым вакуумом — это была пустота, от которой звенело в ушах. Он чувствовал, как что-то умирает внутри. Один за другим. Он растил их. Учил. Защищал. Верил. Они верили в него. И теперь они были мертвы. Из-за него? «Я должен был…» «Если бы я тогда…» «Вы же были живы… только утром…» Он стиснул зубы. Лицо задергалось от усилия. Он отвёл взгляд — резко, словно этот взгляд мог добить, унизить, сделать всё ещё больнее. Кулаки сжались так сильно, что ногти врезались в кожу, как клеймо. Но... её не было. Анастасии не было среди них. Он напрягся всем телом. Ощущение прострелило спину, будто ток. Она… она всегда возвращается. Она не может иначе. Она бежит туда, где больнее. Где страшнее. Где кто-то может нуждаться в помощи. Глупая. Упрямая. Честная. Невыносимо настоящая. Он сорвался с места, как дикий зверь, которому подрубили лапы, но который всё ещё способен убивать за своих. Перепрыгивал коряги, рвал взглядом чащу. Где она?! Где?! — Ната! — сорвалось из груди, хрипло, почти с рыком. Это было не имя — это был крик из глубины, вопль души, которой вырывают кусок. Страх бил по нему волнами. Он не признавал его. Никогда. Но сейчас... он ел его изнутри. И вдруг — в переливе листвы, в тени под обрывом — что-то светлое. Плащ. Тело. Каштановые волосы. Поваленное, бездвижное. Он не помнил, как оказался рядом. Колени сами сложились, и он рухнул, будто сила оставила его. Земля ударила в суставы, но он не чувствовал боли. Только дрожь. — Ната... — его голос треснул. — Нет... нет, только не ты… Она лежала на боку, словно потерянная кукла, которую бросили в грязь. Её лицо было в земле, щека рассечена, кровь засохла на губах. Плечо вывернуто, руки в ссадинах, ногти сломаны. Плащ изорван до клочьев. Но... Он замер, затаив дыхание, не смея даже моргнуть, когда наклонился и осторожно коснулся её шеи. Пульс. Слабый. Но — есть. — Ты жива… — прошептал он, голос стал чужим, надломленным. Как будто не его. Он осторожно подхватил её за плечи, подтянул к себе, крепко прижал, будто это могло защитить её от всего зла мира. От смерти. От боли. От всего, что он сам не успел сделать. Она была тяжёлой. Не по весу — по весу утраты, которая чуть не случилась. По осознанию, что она могла стать ещё одним телом на этом адском балу мертвецов. Что её почти отняли. Леви поднял глаза. Обвёл взглядом поляну. Сломанные ветви. Следы борьбы. Глубокий след на земле — будто кто-то ударил, столкнул её. Она не сама упала. Кто-то... спас её. В самый последний миг. Кто? Потом. Всё потом. Сейчас — только она. Он осторожно поднял её на руки. Аккуратно, будто она могла рассыпаться. Она была горячей. Живой. И в этом — всё. В этой живости — весь его мир. Всё, что осталось. Всё, что не успели отнять. — Ты, чёртова идиотка… — прошептал он, прижавшись лбом к её виску. — Почему ты всегда... лезешь туда, где хуже всего?.. Он пошёл вперёд. Медленно. Неуверенно. Как на похоронах, где вместо гроба — живая душа. Где вместо прощания — надежда. Тонкая, хрупкая, как паутина. Сердце всё ещё бухало. Виски жгло. Он держался, но он был на грани. Он потерял почти всех. И почти потерял её.

***

Утро перед вылазкой за Стену наступило особенно тихо. Небо, будто нехотя открывая глаза после слишком долгого и неспокойного сна, медленно разливалось в серо-голубых тонах, как акварель на влажной бумаге. Лёгкий туман стелился по крыше штаба, обволакивая его, будто покрывалом, в котором прятались отголоски тревог. Облака, порванные, обессиленные, скользили по горизонту, а солнце, словно боясь заглядывать слишком смело, лишь робко касалось верхушек деревьев, окрашивая их в едва заметное серебро. Тишина в воздухе была неестественной. Не умиротворяющей — тревожной. Слишком ровной. Слишком уравновешенной, как сердце перед внезапным ударом. Она давила на уши, растягивалась между звуками шагов и скрипом кожи на снаряжении, будто натянутая струна, готовая оборваться. И каждый чувствовал — за этим покоем что-то прячется. Невидимое. Неизбежное. Штаб Разведкорпуса жил приглушённым напряжением, словно весь погружённый в зыбкое ожидание. Люди ходили медленно, словно по хрупкому стеклу, в их движениях не было спешки — только собранность. Взгляды встречались и тут же прятались, полные молчаливых договоров. Доспехи звенели тише обычного, а голосов почти не было. Даже смех — забытый и несвоевременный — не осмеливался проскользнуть в этих стенах. Лошади фыркали у привязей, словно чувствовали нечто иное, не подвластное ни разуму, ни опыту. Все знали: день будет тяжёлым. И каждый по-своему прощался — с этим утром, с покоем, с жизнью. Ища якорь. Что-то или кого-то, за кого можно держаться, когда всё вокруг треснет по швам. Анастасия стояла у распахнутого окна своей комнаты, позволив ветру трепать тонкие пряди волос, ускользающие из-под повязки. Её рука покоилась на чёрной спине кота, вольготно растянувшегося на подоконнике, словно весь мир за окном не касался его вовсе. Он мурлыкал тихо, лениво, почти на грани слышимости, будто сам ветер, шелестящий в кронах далёких деревьев, подыгрывал ему. Этот мягкий, земной звук был единственным, что связывало её с настоящим. Она смотрела вдаль, в бескрайнюю пелену, где не было границ. Там начиналась неизвестность, и всё внутри сжималось, замирало. Но в этой тревоге теплилось и нечто иное — дрожь, знакомая ей с самого детства. Та самая — перед прыжком в холодную реку. Перед первым шагом в бой. Перед моментом, когда мир делится на «до» и «после». И всё же — впервые за долгое время — она чувствовала: она сильная. По-настоящему. Цельно. Без иллюзий, без притворства. Сломанная, да, но собранная заново. С прошедшими боями в глазах, с потерями в сердце, с правдой на устах. И если когда-то и было время идти — это сейчас. Стук. Нежный, но точный, как выстрел без промаха. Она открыла дверь — и сердце у неё дрогнуло, невольно улыбнувшись. Перед ней стояли те, кто стал для неё больше, чем товарищами по оружию. Петра опиралась плечом о косяк, её прищур нес в себе и заботу, и хитрую мягкость, и след той усталости, что не уходит даже во сне. Гюнтер — чуть смущённый, но тёплый, как всегда, как дом, которого никогда не было. Оруо — с вечной гримасой неудовольствия, слишком картинной, чтобы быть настоящей. И Элд — сдержанный, почти холодный на первый взгляд, но в его глазах горела искра — яркая, честная, настоящая. Семья. Не та, что по крови. Та, что по боли. По доверию. По ночам у костров. По взглядам, брошенным через плечо. По приказам, что выполняются без слов. Та, что не предаёт. — Мы слышали, ты уже в броне, — усмехнулась Петра, подбоченясь. — А значит, пришли тебя напутствовать. И… ну, пожалуй, немного попрощаться. Вдруг мы тебе надоели, а ты стесняешься сказать? — Если бы вы мне надоели, я бы уже смылась в лес, — отозвалась Анастасия, скрестив руки на груди, но в её голосе звучала насмешливая нежность. — Но нет. Вы мне нужны. — Признавайся, будешь скучать, — хмыкнул Оруо, устроившись на край её койки с видом короля, поправляя плащ так, будто именно он возглавляет вылазку. — За твоим вечно недовольным лицом? Едва ли, — усмехнулась она, закатив глаза. Комната наполнилась светлым, искренним смехом. Смехом живых. Смехом настоящих. В этот миг не существовало титанов, не существовало приказов и смерти. Только они. Простые люди. Простые чувства. Простое счастье. Гюнтер молча подошёл к её столу и поставил кружку. Тонкий аромат свежего чая с мёдом и корицей тут же наполнил воздух, обволакивая, как старый плед, пахнущий домом, детством, теплом. Он ничего не сказал — и в этом молчании было больше поддержки, чем в сотне слов. — Серьёзно, Ната… — наконец произнёс он, тихо, но твёрдо. — Мы рады, что ты идёшь с нами. Ты — часть команды. Без тебя было бы… не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Элд кивнул. Его кивок был как удар молота по камню — немногословный, но безоговорочный. — Важно, чтобы рядом были те, кто знает, как дышать в бою. Ты умеешь. И ты — среди нас. Сердце Анастасии защемило. Эти слова, такие простые и прямые, пробили броню, которую она надевала годами. Защиту, за которой пряталась. Что-то защемило в груди, сдавило горло, дыхание стало рваным. Она не привыкла к такому. Не умела в это верить. Её не учили, как принимать тепло. — Спасибо. Вам всем. Я… я это запомню. Петра подошла ближе и накрыла её ладонь своей. У этих рук была сила. Опора. В них было столько жизни, сколько несли только те, кто не раз возвращался с края. — Обещай нам одну вещь. — Какую? — Вернуться. Любой ценой. Не геройствуй. Не спасай мир одна. Просто… вернись. И это было не просьбой. Это была клятва. Позже, у ворот. Солнце поднялось, прорезая серость неба острыми лезвиями. Его свет ложился на лица, превращая их в мраморные маски, а стены отбрасывали длинную, тяжёлую тень. За ними начиналось неведомое. Дикая земля. Опасность. И страх. Анастасия шла рядом с Леви. Его шаг был ровным, будто отсчитывающим удары сердца. Он не говорил, но ей и не нужно было слов. Между ними уже прозвучало главное — в кабинете, среди тишины, между строчек невысказанного. Он не сможет остановить её. Но будет рядом. Перед самым выходом она обернулась. Петра смеялась, рассказывая что-то Оруо. Гюнтер помогал Элду подтянуть сбрую. Ханджи размахивала руками, доказывая очередную сумасшедшую теорию Моблиту, который уже смирился. Все — живые. Настоящие. И она запомнила их такими. Пока не стало поздно. И когда спустя несколько часов за ними сомкнётся тьма леса, раздастся рёв, польётся кровь — этот миг останется с ней. Вечно. Как последнее настоящее утро.