И охота началась

Сначала не было ничего. Только тишина — густая, вязкая, как старое варево, томившееся в котле ночи. Она вползала в уши, сдавливала виски, цеплялась за дыхание. В этой тишине не было покоя. Она была с привкусом пепла и крови, трепетала под кожей, как перед грозой, — напряжённая, живая, почти враждебная. Что-то звало… что-то болело… Но откуда? Куда идти? Зачем? Анастасия не знала, где находится. Всё вокруг — как будто всплывало из глубины тёмной воды. Пространство не имело формы, времени не существовало. Лишь боль. Она помнила её отчётливо. Сначала — в рёбрах. Глухо, будто её со всей силы ударили ногой. Потом — горячий укол в плечо, будто сквозь него прошёл клинок. А потом — провал. Мутная воронка, в которую она падала, не в силах ухватиться ни за что. Темнота. Бездна. И вдруг — голос. Далёкий. Приглушённый. Но до боли знакомый. — …ещё немного… — кто-то шептал совсем рядом. — Потерпи… слышишь? Он будто из другого мира. Тот, кто всегда знал, как вернуть её назад, даже когда она сама не знала, кто она. — Если не откроешь глаза — я тебя отругаю, — прозвучало чуть громче. — Но только после того, как убежусь, что ты дышишь. Сквозь нарастающий шум в ушах, сквозь вязкую темень, неотступную, как мрак в подвалах Троста, в груди что-то дрогнуло. Пульс. Жизнь. Она попыталась пошевелиться — и тут же боль обожгла тело. Но она вытерпела. Один палец. Второй. Плечо вспыхнуло огнём, но именно эта боль и стала якорем. Подарком. Доказательством, что она жива. Её кожа впервые уловила осязаемое. Подушка. Мягкая. Легко прохладная, с вытертой, но чистой наволочкой, пахнущей сухим мылом и старыми травами. Одеяло. Ткань с запахом хвои и мятного настоя, шершавая, но тёплая. Промасленная ткань рубашки, прилипшая к бинтам. Воздух — свежий, с примесью мокрого дерева и лекарств. Где-то за окном — пронзительный щебет скворца, будто сам воздух там за стеной был чище, прозрачнее. И тень. Рядом. Сидит, наклонившись к ней. Почти не дышит. Леви. Он выглядел так, словно не спал трое суток. Под глазами — тени, не просто синяки, а следы ночей без отдыха. Кожа — бледная, сероватая, натянутая. Губы чуть побелевшие, а на скулах — щетина, незаметная издали, но выдавшая усталость. Но его лицо — несмотря на это — было удивительно спокойным. Черты, обычно острые, сейчас казались немного мягче. Губы поджаты, подбородок напряжён. Он держал её ладонь — крепко, но бережно, будто боялся раздавить что-то хрупкое. Она попыталась заговорить, но только воздух сорвался с пересохших губ. — …Ле…ви… Он вздрогнул. Поднял голову. И в эту секунду всё ледяное в его взгляде — треснуло. Исчезло. Осталась только живая дрожь под ресницами и внезапный блеск в глазах — не слёзы, нет. Что-то глубже. Как будто его собственное сердце на миг споткнулось. — Ты… — его голос предательски дрогнул. Он вдохнул резко, будто это могло удержать то, что рвалось наружу. — Ты идиотка. Она слабо улыбнулась. Больно, с усилием. Но искренне. — Тоже… рада тебя видеть… — Не двигайся, — его голос стал тверже. — Ты ещё слишком слаба. — Я… жива? — Глупый вопрос, — он наклонился ближе, почти коснулся её лба своим. — И ты больше не исчезнешь. Слышишь? Никогда. Я не позволю. — …Женская особь?.. Его плечи напряглись, но он остался на месте. Не отвёл взгляда. — Мы ещё не закончили. Но ты не должна думать об этом сейчас. Ты уже сделала больше, чем кто-либо мог. Она хотела сказать, что это неправда. Что она ничего не сделала. Что не успела. Но веки снова начали смыкаться. Не от боли, не от страха. А от тихого, долгожданного покоя. Перед тем как уснуть, она ощутила — его ладонь всё ещё сжимает её пальцы. Тепло — настоящее. Позже. Вечер незаметно опустился на стены штаба, наполнив коридоры мутным золотом, что прорывалось сквозь пыльные оконные стёкла. Весна дышала за стенами, робкая, но настойчивая. Ветви деревьев отбрасывали пятнистые тени на фасады. Сад шумел вдалеке — живой, полный крыльев и дыхания. Где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл по доскам, — скрип старого дерева отзывался эхом. Ветер играл с занавесками, поднимая их и опуская, как дыхание самого дома. В лазарете пахло мятой, лекарствами и прокипячённым бинтом. Комната была тесной, но уютной: выскобленные до гладкости половицы с кое-где выбитыми сучками, грубые стены, с которых местами облупилась известь, старая тумба у кровати, в которой шуршали бумаги и пузырьки. На стуле — аккуратно сложенное полотенце. Под потолком — светильник с пожелтевшим абажуром, тусклый, но теплый, как лампа в детской. Стены хранили тишину, как будто боялись потревожить покой. Анастасия лежала на боку. Под щекой — складка подушки, сбившаяся в мягкий бугор. Плед почти спадал с плеч. Её волосы были спутаны, чуть влажные, пахли полынью и потом. Бинт сбился к виску, повязка на ключице темнела от травяного раствора. Вдох был поверхностным, но ритмичным. — Воды? — спросил Леви, всё так же сидя рядом. Голос низкий, чуть хрипловатый, с привычной сухой нотой. Он не двигался, будто боялся, что малейший жест всё разрушит. — Уже… лучше, — кивнула она. Тень улыбки мелькнула, едва заметная. Он встал, движение было осторожным, будто он двигался сквозь хрусталь. Подошёл к деревянному столику у стены, налил воды в глиняную кружку, стараясь не пролить. Капли с кувшина стекали по пальцам, но он не отряхнул руку, просто протянул чашу. Она взяла её обеими руками. Пальцы дрожали. — Ты был тут всё время? — Где мне ещё быть? В воздухе повисла пауза. Плотная. Почти вязкая. Анастасия сделала глоток. Прохладная вода разлилась по горлу, будто в ней растворилось что-то большее — жизнь, возвращённая с того берега. Она оторвала взгляд от кружки и посмотрела на него. — Я… помню кое-что. Он не ответил. Лишь слегка кивнул. — Я была с ними… С Оруо… Петрой… Гюнтером… Слова дрожали. Застревали между дыханием и болью. — Это же было… это не сон? Скажи, что мне это просто приснилось… Он смотрел. Просто смотрел. Этого было достаточно. — Леви… — её голос был сломанным. Он положил ладонь на её руку. Она отдёрнулась. Рефлекс. — Нет… нет… ты не понимаешь… — голос сбивался. — Я видела, как она их… одного за другим… Я ничего не смогла. Я… не успела… В голове вспышки. Крики. Кровь на листьях. Падения. Кровь. Петра, спотыкающаяся о корень. Гюнтер, ловящий чей-то крик. Оруо, снова и снова пытающийся подняться. "Назад, Ната!" "НЕТ!" Боль. Падающее тело. Затихающий мир. — Они… они же были живые… — прошептала она. — Только что… Она зарыдала. Беззвучно, будто слёзы вырывались не из горла — из самой груди, из сердца, потрескавшегося от боли и вины. Её плечи дрожали, будто внутри всё ломалось заново, с каждым всхлипом. Руки сжались на его рубашке, вцепились, как утопающий цепляется за берег, не веря, что он всё ещё здесь. Леви держал. Молча. Крепко. Его подбородок упирался в её макушку, горячее дыхание щекотало ухо. Он не отстранялся, не подавал ни одного движения, которое бы оттолкнуло. Только прижимал ближе, будто хотел растворить эту боль в себе. — Если бы я мог… — вдруг прошептал он. — Если бы был хоть шанс… я бы… я бы пошёл за ними. Она всхлипнула сильнее. Это признание прозвучало не как утешение — как исповедь. Глухая, скупая, вырванная у самого нутра. От Леви — человека, что никогда не позволял себе даже слабого слова. — Я… — Анастасия задыхалась от слёз, — я слышала, как Петра кричала. Видела, как она… её... она упала, Леви, и никто не подхватил… Он закрыл глаза. Его пальцы сжались на её спине. В груди клокотало что-то тяжёлое, рвущее. Не гнев. Не страх. А то, что давно гнило внутри, застывшее с той самой вылазки. — Ты не одна это видела, — сказал он глухо. — Я тоже там был. Она подняла голову. Её глаза — красные, опухшие, мокрые от слёз — встретились с его взглядом. И впервые в нём не было привычной резкости, суровой прямоты. Только усталость. Глубокая, как трещина в скале. И ещё — боль. Тихая, без слов. Родственная. — Тогда почему… почему мы живы, а они — нет? — её голос сломался. — Потому что кто-то должен помнить, — произнёс он. — Кто-то должен продолжать идти. И если это — мы с тобой, значит, так надо. Она снова уткнулась в него. Сил не было. Никаких. Ни на протест, ни на оправдание. Только дыхание. Только он рядом. За окном ветер шуршал в кронах. Словно весь мир затаился, слушая. И Леви прошептал — почти неслышно, губами в её волосы: — Я не позволю тебе нести это одной. Не смей. Её пальцы сжались на его руке. Тепло. Всё, что осталось. И этого оказалось достаточно.

***

Он остался рядом, пока её слёзы не высохли. Пока пальцы не ослабли на его рубашке, цепляясь за ткань, будто в этом тонком зацепе — вся надежда не провалиться в бездну. Пока дыхание не стало чуть более ровным, хоть и срывалось иногда, прерывисто, как от боли в груди. Она уснула не сразу. Рыдания сменились тихими всхлипами, а потом — истощённой дрожью. Вцепившись в него, она лежала, будто могла вновь потеряться, стоит только отпустить. Леви не сдвинулся ни на сантиметр. Лишь крепче прижимал к себе — не как воин, не как командир, даже не как мужчина. А как человек. Человек, которому позволили остаться рядом в момент, когда рушится всё. Когда внутри выжжено, а снаружи нет сил притворяться, что всё в порядке. Прошло не меньше часа. Может, два. За окном давно сгустился вечер, и теперь за узкими рамами стекла двигалась чёрная ночь. Лунный свет пробивался сквозь тонкие, выгоревшие занавески, обрисовывая на каменных стенах хрупкие, будто акварельные, тени. В комнате пахло старым деревом, лекарствами и чем-то неуловимо знакомым — остатками лаванды на подушке, возможно, или едва уловимым запахом её волос. Он медленно, с осторожностью, отстранился, будто боялся нарушить хрупкое равновесие. Поднял её ладонь, с усилием освободив свою рубашку, и уложил руку на покрывало. Затем — так же осторожно — уложил ее обратно на подушку. Веки у неё чуть дрогнули, но она не проснулась. Плед снова укутал плечи, и он поправил его, словно это был последний рубеж, способный защитить от холода мира. Несколько секунд Леви просто смотрел. Лицо у неё было спокойным, почти безмятежным — и при этом осунувшимся, бледным. Слишком бледным для весны, когда всё должно оживать. На скуле виднелся тонкий шрам — ещё свежий, розоватый. Волосы спутались, прядь упала на лицо, и он медленно откинул её за ухо. Только потом он поднялся, тяжело, с едва уловимым выдохом, и вышел за дверь. Коридор встретил тишиной. Узкий, каменный, с холодными стенами, которые отражали каждый шаг. Единственная лампа под потолком бросала тусклый, жёлтоватый свет, под которым всё казалось еще более серым. Шагнув в полумрак, он на секунду остановился — и замер. У стены напротив стояли Эрен, Микаса и Армин. — Вы… — начал он, но осёкся. Не стоило спрашивать, слышали ли они. Судя по глазам, по виноватому молчанию и сжатым губам — слышали. — Мы… просто не хотели мешать, — негромко сказал Арлерт, опустив взгляд. — Она… говорила о них. О Петре. О всех. — Я знаю, — хрипло отозвался Леви. — И именно поэтому… пока пусть побудет одна. Он шагнул ближе, скрестил руки на груди, становясь напротив них. Каменный пол скрипнул под сапогами. Микаса — прямая, строгая, как всегда, но взгляд стал мягче. Эрен сжал кулаки, плечи напряжены, будто он хотел ударить — самого себя. Армин — тревожный, но собранный, как и всегда, когда происходило что-то страшное. — Дайте ей день. Два. Она только очнулась. Не надо воспоминаний. Ни разговоров. Никаких «как ты», «держись», — голос его звучал ровно, но под поверхностью слышалось напряжение, словно каждое слово вытекало из боли. — Просто… пусть будет тишина. А я буду с ней. Микаса кивнула. Лаконично, по-своему. Йегер тяжело выдохнул, взгляд в пол, и тоже кивнул. — Мы… не будем мешать. Только передайте ей… что мы здесь. Когда она захочет. — Передам, — коротко бросил он. Они разошлись в разные стороны. Мягкие шаги растворились в глубине коридора. А Леви повернулся и направился вглубь здания, к кабинету Ханджи. Он двинулся вперёд, мимо гаснущих ламп и окон, за которыми шевелилась ночь, как живая. Стены словно сужались, давили. Шаги эхом отзывались на камне, будто сам замок слушал, что произойдёт дальше. Наконец он оказался у двери командного кабинета. Свет за ней горел, мягкий, ровный, жёлтоватый. Даже не постучав, он толкнул створку плечом и вошёл. Эрвин Смит стоял у окна — руки за спиной, спина выпрямлена до резкости, словно он был выточен из камня. Тень от его фигуры падала на стол. Ханджи сидела на краю этого стола, ссутулившись, не в своём обычном беспорядке, а в усталости. Лицо её было осунувшимся, волосы спутаны, очки сдвинуты на нос. Она подняла взгляд, и в нём не было ни привычного света, ни искры — только ожидание. Оба обернулись, как будто уже ждали его. Дверь мягко захлопнулась за его спиной. — Она очнулась, — выдохнул он. Ханджи соскользнула с края стола и подошла ближе. — Как она? — Плакала. Растеряна. Думает, что это был сон. Или кошмар. А теперь — знает. Мужчина прошёл вглубь комнаты, не поднимая взгляда. Возле стены стояла круглая лампа с потемневшим абажуром, на полу валялись карты, свёртки бумаги. Воздух был сухой, пропитанный чернилами, воском и тревогой. — Она вспомнила про Петру… про всех. И всё рухнуло. На несколько секунд воцарилась тишина. Эрвин медленно развернулся от окна, подошёл к карте на стене, но не смотрел на неё — смотрел сквозь. — Я знал, что этот момент настанет, — произнёс он. — Но всё равно надеялся, что не сразу. — Она не должна была быть там одна, — резко бросил Леви, и в голосе зазвучало то, чего давно не слышали даже его старые товарищи: ярость. Не громкая — глубокая, кипящая под кожей. — Мы не успели. Ни к ним, ни к ней. — Мы сделали всё, что могли, — тихо сказала Ханджи. — И она тоже. Ты это знаешь. — Знаю, — отрезал он. — Но от этого легче не становится. Он отвернулся, прошёл к краю стола, упёрся руками в гладкую поверхность, будто пытался в ней найти хоть какое-то равновесие. Взгляд упал в пустоту. — Она... уснула. Но в ней пустота. Такая, которую не заполнить ни словами, ни утешениями. Я видел это. По глазам. По тому, как она пыталась не задыхаться от слёз. Шатенка подошла ближе и положила руку ему на плечо. — Ты рядом, Леви. И это уже не пустота. Это что-то. Это — основа. — Нет, — он отстранился. — Ты не понимаешь. Это не просто потеря. Это вина. Та, с которой она проснётся завтра, послезавтра… через месяц. И я ничем не могу ей помочь. Эрвин наконец заговорил: — Тогда просто останься рядом. Не как капитан. Не как воин. Просто — как человек. Леви медленно повернулся к нему. Его взгляд был усталым, иссечённым внутренними шрамами, которые никто не видел, но которые он носил с той же молчаливой упрямостью, что и всё остальное. — Вы оба были там. Вы знаете, что это была резня. Мы выстроили план, мы продумали маршруты, и всё равно — их растоптали. Одного за другим. А она… она прыгнула прямо в пасть. — Чтобы спасти, — жёстко сказала Ханджи. — Не забывай этого. Она сделала то, что сделал бы любой из нас. — Она сделала то, что сделал бы я, — прошептал он. — Но я был не рядом. И теперь я не могу даже сказать ей, что она была храбрее нас всех. Он выпрямился. На секунду — такой же, как всегда. Стальной, отточенный. Но глаза оставались разбитыми. — Пока она не встанет на ноги — никто не должен напоминать ей. Ни о крови. Ни о погибших. Пусть будет покой. Я сам скажу, когда придёт время. Я сам… — …всё возьмёшь на себя, — перебила Ханджи, но мягко. — Как всегда. Леви… ты не бог. И не демон. И не машина. Тебе тоже нужно выдохнуть. Он посмотрел на неё с такой безмерной тоской, что на миг ей показалось — он сломается. Но не сломался. — Я выдохну… когда она улыбнётся. Без боли в глазах. — Тогда, — сказал Эрвин, — мы сделаем всё, чтобы этот день настал. И Леви кивнул. Один раз. А потом — ушёл обратно. В ночь. В ту комнату, где лежала Анастасия. Где ещё была жизнь, которую можно спасти. Где ещё оставалась его часть.

***

Раннее утро над штабом окутало землю густым, неподвижным туманом, словно сама природа застыла в нерешительности, задерживая дыхание перед чем-то неотвратимым. Бледное солнце, спрятанное за тяжёлыми облаками, лишь слабо подсвечивало мир в молочно-золотистых оттенках. Воздух был колючим, наполненным паром от дыхания коней и солдат, молчаливо спешивших на построение. Всё вокруг казалось затянутым в плен безмолвия — как перед бурей. В высоком кабинете командующего горела настольная лампа. Её теплый, янтарный свет отчаянно боролся с утренней серостью, отбрасывая мягкие тени на деревянные панели стен, пыльные стеллажи с картами и шкаф с запертыми досье. Карта на стене колыхалась от лёгкого сквозняка, просачивающегося через плохо пригнанные рамы окон. Эрвин стоял у карты, прямой, словно клинок. Его руки были сцеплены за спиной, пальцы — белые от напряжения. Лоб рассечён складкой сосредоточенности. — Мы не можем ждать дольше, — сказал он, и голос его был твёрдым, как камень. Он не смотрел на собеседников — только на карту, как на поле грядущей битвы. — Враг уже среди нас. Мы слишком близко подошли к разгадке. Возле окна, в полумраке, стоял Армин. Его худощавая фигура терялась среди тяжёлых занавесок, дрожащих от утреннего ветра. В руках у него был лист бумаги — исписанный мелкими заметками, сплошь покрытый стрелками, датами и предположениями. Бумага слегка дрожала от его дыхания, но линии на ней были удивительно точны. — Всё указывает на одно, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от листа. — Манера боя, реакция, инстинкты... Жестокость и хладнокровие. Я всё больше уверен, что Женская Особь — это кто-то из нас. Кто-то, кого мы уже видели. Кто был рядом. Кто знал слишком много. В кабинете повисло тягучее молчание. Лишь слабое потрескивание лампы да скрип половиц под ногами Леви напоминали, что время идёт. Мужчина сидел на краю массивного дубового стола, одной ногой касаясь пола, другой — лениво покачиваясь. Он медленно вертел в руках кожаную перчатку, глядя вниз, будто пытаясь сосредоточиться на чем-то вне мыслей. Его глаза были тусклыми, как холодное оружие, только что вынутое из ножен. Но за этой внешней статикой что-то бурлило, росло, копилось. — Кто именно? — наконец спросил Эрвин, поворачиваясь к Армину. Тот поднял глаза. Его голос стал чуть громче, но оставался спокойным: — Энни Леонхарт. Микаса, стоявшая неподалёку в тени книжного шкафа, на миг напряглась. Её брови сдвинулись, а пальцы медленно сжали край ремня на талии. Она ничего не сказала, но в её взгляде мелькнуло узнавание. Подтверждение. — У неё есть подготовка. Её приёмы… совпадают, — продолжил Армин, как хирург, вскрывающий правду. — Она прошла боевую школу вместе с нами. У нее был уникальный стиль. В схватке с Эреном применяла те же захваты, что и Женская Особь. Слишком много совпадений. — Если это правда… — Ханджи шагнула вперёд, отодвинув стул, который скрипнул по дощатому полу. Она держала в руках свиток с анатомическими зарисовками титанов, но теперь уставилась на карту, будто она могла дать ей ответ. — Мы имеем дело с шпионом гораздо более высокого уровня, чем предполагали. Она не просто следовала приказам. Она охотилась. Целенаправленно. И не просто за Эреном… — Эрена… — пробормотал Армин, а затем, после короткой паузы, будто через силу, — или… Анастасию. Леви не шелохнулся, но мгновение спустя он медленно встал, будто поднимаясь из собственной тени. Его движения были сдержанны, но напряжение в плечах выдавало ярость, тщательно спрятанную под маской хладнокровия. Его взгляд стал острым, как у хищника, почуявшего ловушку. — Хватит. У нас есть имя. Дайте мне три дня, и я сам выведу её на чистую воду. — Нет, — отрезал Эрвин, голос его был спокоен, но неумолим. Он подошёл к столу, положив ладони на края карты, словно вбирая в себя силу предстоящего плана. — Мы сделаем это иначе. Тебе и Анастасии нельзя рисковать. Вы слишком заметны. Слишком предсказуемы. Нам нужна ловушка. — Ловушка? — Леви сузил глаза, в голосе зазвенела недоверчивая усмешка. — Для той, кто уже убил больше десятка наших? — Для той, кто этого не ожидает, — негромко вставил Армин. Он свернул бумагу, но не убрал её — сжимал в руке, как доказательство. — Если мы всё правильно спланируем, она не успеет сбежать. Мы знаем её слабости. Её привычки. Её страх быть раскрытой. Эрвин медленно провёл пальцем по карте, обводя один из прифронтовых районов. — Мы организуем вылазку. Показательную. На бумаге — обычная патрульная операция. Но под прикрытием идёт секретный отряд. Только ты, Армин, Микаса и Эрен будете знать правду. Мы выведем её на открытое поле. Ханджи оживилась, её глаза сверкнули, как у учёного перед новым экспериментом: — А что с Анастасией? — Она пока не участвует, — резко сказал Леви. Его голос стал жёстким, почти резал воздух. — Она только пришла в себя. Не сейчас. Эрвин не стал возражать сразу. Он просто посмотрел на него, долго, выверяя, взвешивая: — Когда она будет готова — она скажет. Но до тех пор... её безопасность — наш приоритет. Ни один личный мотив не стоит её жизни. Ветер снаружи усилился. Он бил в окна с такой силой, будто хотел ворваться внутрь, принести с собой запах скорого лета, гари и приближающейся беды. Леви кивнул. Его взгляд затвердел, в нём появилась некая обречённая решимость: — Тогда мы не имеем права на ошибку, — тихо, почти угрожающе, проговорил он. — В следующий раз… если хоть один из нас упадёт — она этого не переживёт. Ханджи прикусила губу, будто хотела что-то сказать, но сдержалась. Армин стоял неподвижно, сжав бумагу в кулаке. Он больше не казался тем застенчивым мальчиком с книгами. Его лицо стало взрослее, взгляд — тверже. Он знал цену своих слов. И цену той охоты, которая грядёт. Эрвин выпрямился. — Через три дня, — сказал он, обводя всех взглядом. — Мы всё подготовим. Это будет наша партия. Последний ход — и всё изменится. Один за другим они начали покидать кабинет, растворяясь в свете нового утра. За окнами рассеивался туман. Ледяной воздух дрожал от первых лучей — холодных, но настоящих. Сквозь промёрзшую землю, сквозь страх и сомнение пробивалось нечто живое. И где-то впереди уже ждал хищник. И охота началась.