Лавейн

Мягкое, золотистое утреннее солнце медленно просачивалось сквозь неплотно задёрнутые тяжёлые шторы спальни Леви и Анастасии Аккерман, словно пробуя осторожно разбудить тишину. Пыльные лучи падали на деревянный пол, подсвечивая тонкие полосы света, в которых лениво плавали золотые пылинки. Комната была просторной, но обжитой — удивительно уютной для офицерских апартаментов: строгие линии мебели, аккуратно сложенные книги на столе, запах чистоты и лавандового мыла. Всё дышало аккуратностью, педантичной до последнего шва — всё, кроме кровати посреди комнаты, на которой как раз происходило нечто, что подрывало саму суть этого порядка. Анастасия и Леви решили перестелить постель — ритуал, в котором один видел необходимость, а другая — способ провести ленивое утро вместе. Обычно это было делом минутным, почти механическим, но сегодня… что-то пошло не так. Или, быть может, слишком всё было хорошо. Леви стоял у края кровати, держа простыню с выражением лица, будто сражается с воплощением хаоса. — Да что же ты делаешь, Анастасия? — проворчал он, его голос был низким и натянутым, как струна. — Ты хоть видишь, как она лежит? Это же не просто постель, это… нарушение всех законов геометрии! Угол съехал, складка тут… убери её немедленно! Он потянул простыню, натягивая её с военной точностью. Белая ткань натянулась, словно поле дисциплины под его пальцами. Анастасия, стоявшая с другой стороны, прищурилась. Волосы у неё были чуть взъерошены после сна, а на губах застыла упрямая улыбка. — Леви, это просто простыня! Никто, кроме тебя, не будет линейкой её вымерять! Ты всегда такой… — она сделала паузу, прикусив губу, — …зануда! Он резко поднял голову. На секунду повисла абсолютная тишина. Только где-то за окном пели птицы, а в коридоре скрипнула половица. — «Зануда»?! «Просто простыня»?! — его голос поднялся, но не сорвался — просто стал холоднее и чётче, как лезвие. — Это основа порядка! Если даже простыня не лежит как надо, то как мы собираемся сражаться с титанами?! Как мы можем быть уверены в собственной подготовке?! Анастасия закатила глаза. — Конечно, великий стратег — победитель небрежно заправленных углов, — пробормотала она, но достаточно громко, чтобы он услышал. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Вместо того чтобы смиренно поправить простыню, Анастасия схватила ближайшую подушку — лёгкую, пуховую, пахнущую лавандой и теплом ночи — и метнула её прямо в Леви. Подушка попала ему в лицо с мягким, но унизительно громким «пф!», взметнув облачко перьев и пыли. Наступила тишина. Леви стоял неподвижно, подушка всё ещё сползала с его головы. Анастасия, осознав, что только что совершила, застыла — глаза расширились, дыхание перехватило. Он поднял на неё взгляд. Ни ярости. Ни упрёка. Только короткий миг абсолютного недоумения — а потом медленная, опасная, почти звериная улыбка. Он медленно поднял подушку. — Ах так, Аккерман? Значит, война? — голос был тихий, но в нём слышалась такая обещающая угроза, что по спине девушки пробежал озорной холодок. Она успела лишь хмыкнуть: — Попробуй. Вторая подушка уже летела в него. На этот раз Леви увернулся с той же ловкостью, с какой уходил от ударов титанов, и подушка ударилась о стену, взорвавшись облаком перьев. Дальше всё превратилось в хаос. Он бросился на неё — ловко, стремительно, и в то же время с какой-то мальчишеской лёгкостью. Подушки летали, хлопки раздавались по комнате, как выстрелы. Перья взвились в воздух, закружились в лучах солнца, превращая их в вихрь света и смеха. Анастасия смеялась — звонко, искренне, до слёз. Леви сперва пытался сохранить суровость, фыркал, что-то бурчал себе под нос, но уголки его губ начали подрагивать. А потом — случилось невозможное. Он рассмеялся. Настоящим, живым смехом — коротко, громко, как человек, внезапно вспомнивший, что может быть счастлив. Она ударила его подушкой по голове, взъерошив идеально уложенные волосы, и Леви, прищурившись, контратаковал. Через минуту они уже оба повалились на кровать, задыхаясь от смеха, с растрёпанными волосами и пылающими щеками. Беспорядок вокруг был тотальный: простыни на полу, перья повсюду, солнце золотыми пятнами падало на их лица. И именно в этот момент… Дверь распахнулась. Без стука. Без предупреждения. На пороге стояла Ханджи. Волосы торчали в разные стороны, очки съехали на кончик носа, глаза — как у ребёнка, поймавшего нечто невероятное. — Леви! Анастасия! Что тут… какого демона?! Она осеклась. Перед ней — хаос, перья, разбросанные подушки. Леви лежит на спине, дыхание сбито, но в глазах — мягкий блеск. Анастасия рядом, с лицом, красным от смеха, прикрывает глаза ладонью. За спиной Ханджи появляется Эрвин. Его лицо, как всегда, спокойно, но в глазах мелькает знакомая тень иронии. Он окидывает сцену взглядом, чуть качает головой и тихо, почти с отеческим укором, произносит: — Ханджи, похоже, мы прервали очень важное тактическое учение. Манёвры ближнего боя… в условиях ограниченной видимости, полагаю? Ханджи резко покраснела, чуть ли не до кончиков ушей. — Я… э-э-э… не мешаю! Простите! Продолжайте! — и, вихрем развернувшись, хлопнула дверью так, что с потолка посыпались перья. Леви долго смотрел на дверь, потом перевёл взгляд на Анастасию. Она всё ещё смеялась, тихо, беззвучно, закрыв лицо рукой. Он выдохнул. — Ну вот, — протянул он, пытаясь придать голосу суровость, — теперь Ханджи точно не оставит нас в покое. И Эрвин… он наверняка включит это в отчёт. Использует против меня. Анастасия тихо засмеялась снова, придвинулась ближе и обняла его за шею. — Пусть использует, — прошептала она. — Всё равно оно того стоило. Он прижал её к себе, глядя в потолок, где всё ещё плавали перья, подсвеченные солнцем. На короткий миг, среди хаоса и смеха, они нашли то, что всегда было им нужно — мгновение тишины, живое и настоящее. Их маленький, выстраданный мир внутри войны. Штаб Разведкорпуса. Угасающий поздний день. В воздухе стояла тягучая, почти осязаемая тишина — не покой, а то особое, тревожное затишье, когда стены будто прислушиваются к дыханию смерти. Запах едких чернил, прогорклой старой бумаги и сухого дерева смешивался с холодным, свежим ароматом дождя — он недавно прошёл, оставив влажные, тёмные пятна на подоконниках и тяжёлое, свинцовое небо за мутным, плохо вымытым стеклом окна. В комнате горел один фонарь — его желтоватый, ненадёжный свет отбрасывал на стены мягкие, колеблющиеся тени, делая углы комнаты зловещими. Анастасия сидела за массивным, потемневшим от времени и использования столом. Её пальцы двигались с хирургической точностью, перекладывая папки, чертя красным карандашом заметки на полях. Волосы, растрепавшиеся после утренней битвы подушками, теперь были туго и небрежно собраны в узел, из которого выбивались пряди, щекоча шею. Лицо сосредоточенное до каменной непроницаемости, взгляд цепкий, изучающий — всё в ней выдавало привычку к самоконтролю, к жестокой точности, которую она переняла у мужа. Где-то за стеной слышались голоса — низкий, властный Эрвина и спокойный, глухой, будто отдалённый эхом, Леви. Они говорили коротко, отрывисто, без эмоций — два генерала, чья жизнь давно превратилась в неумолимый расчёт. Анастасия на миг прикрыла глаза, глубоко вдыхая, позволяя себе то, что в штабе считалось роскошью — просто вздохнуть спокойно. Но покой продлился недолго. — ТУК-ТУК! Стук был не просто громким — он был вызывающе-торжествующим. Вслед за ним — голос, приторный, тянущийся, как переслащенное вино, с тем самым сладким оттенком, за которым обычно прячут яд: — Кто-то дома?.. Капитан? Дверь распахнулась, почти ударившись о стену, прежде, чем она успела ответить. В проёме — слепяще светлая фигура. Сержант Мерседис Лавейн. В идеально выглаженной форме, накрахмаленной до хруста, блестящей от лака, с сияющими светлыми локонами, зафиксированными слоем средств, словно она только что сошла с парада. На фоне тусклого, пропитанного тревогой штаба она выглядела вопиюще, кричаще чужеродно — как яркая, но неуместная картина, перенесённая не в тот мир. — Анастасия Аккерман! — медово протянула она, делая вид, что действительно удивлена и разочарована. — Вот как интересно. Я думала, Капитан здесь один. А я ведь принесла документы лично для него. Та даже не пошевелилась, не подняла головы. Её голос был ровным, но с едва заметной сталью под поверхностью: — Он занят. Я передам. — Ох, нет-нет, — Мерседис искусно улыбнулась, приближаясь. — Такие документы нельзя просто передавать. Вдруг что-то важное? А вдруг ему понадобится объяснение от меня лично? Она прошлась вдоль стола, будто невзначай касаясь кончиками пальцев пергамента. Её духи, лёгкие, цветочные, но слишком настойчивые, захватили пространство, перебивая запах бумаги и пыли. Анастасия наконец подняла взгляд. Тонкие брови чуть сошлись в хищном изломе, глаза — тёмные, холодные, как колодезная вода. — Сержант, — ровно, почти официально произнесла она, — вы сейчас на территории штаба Разведкорпуса. Это не салон, и здесь не проходят смотры. — О, но я просто стараюсь быть полезной Капитану, — слащаво пропела Мерседис, наклоняясь чуть ближе, выставляя напоказ свою высокую шею. — Он ведь заслуживает лучшего отношения… особенно после всего, что пережил. Пауза. Тишина, в которой слышно только, как капает вода где-то за окном, и как часто дышит Анастасия. — Он уже получает лучшее, — тихо, но отчётливо, словно выстрел, сказала шатенка, — от своих людей. От меня. В глазах Мерседис мелькнуло мгновенное, неприкрытое раздражение, она выпрямилась и медленно, почти нарочито ласково улыбнулась. — Да, конечно… Привилегии жены, не так ли? — протянула она, словно пробуя эти слова на вкус, ища, где больнее. — Иногда полезно иметь влияние там, где другие заслуживают место только трудом. Анастасия почувствовала, как холодный огонь вспыхивает в груди. Сердце глухо било в висках, но снаружи она оставалась непроницаемой, ледяной. Она уже открыла рот, чтобы ответить — коротко, по-аккермановски, без милосердия — но в этот момент воздух в комнате словно сжался, становясь плотным и тяжёлым. — Прекратить. Голос — низкий, сухой, с тем металлическим оттенком, от которого даже стены будто напряглись. Леви стоял в проёме. Его фигура была тенью, поглощающей свет фонаря. Руки скрещены, а взгляд — как два осколка чёрного льда, тяжёлый, направленный исключительно на нарушительницу спокойствия. Никаких эмоций, но одного его появления было достаточно, чтобы тишина стала напряжённой, как струна. Мерседис мгновенно обернулась, и на лице её сразу зажглась улыбка — мягкая, послушная, будто весь яд исчез за секунду. — О, капитан! Я вас искала! — её голос снова стал певучим. — Принесла отчёт лично. — Нашла, — сухо, без малейшего намёка на вежливость, сказал Леви. — Передай и уходи. — Может, всё же останусь? Вдруг понадобится уточнение… или помощь… — она сделала шаг ближе, чуть наклонив голову, ища зрительного контакта. — Нет, — просто и окончательно. В этом «нет» было больше угрозы, чем в приказе. Мерседис замерла, потом неуверенно протянула папку, опустив глаза, понимая, что проиграла раунд. — Конечно… — выдавила она. — Тогда до скорой встречи, Капитан. Повернулась к Анастасии и, не удержавшись, добавила с мягкой, мстительной ядовитостью: — Береги его. Мужчины не любят серых и ревнивых мышек. Дверь закрылась — мягко, но с таким звуком, будто была поставлена окончательная точка. Некоторое время никто не говорил. Только дыхание. Только шум крови в ушах Анастасии. Девушка сидела неподвижно, взгляд упёрт в стол, но плечи напряжены, будто она сдерживает себя от физического взрыва. — Ты злишься? — тихо, с ноткой осторожности спросил Леви. Она медленно повернулась к нему. — Я хочу вышвырнуть её в окно. С её папкой. Это считается злостью? Он чуть заметно вздохнул, но уголок его губ дрогнул. — Считается. Но, — пауза, — не обязательно всерьёз. — Скажи ей, чтобы больше не приходила, — бросила она, поднимаясь. — Или я скажу. Но уже кулаками. — Нельзя избивать Гарнизон, — спокойно, почти наставительно напомнил он, подходя ближе. — На этой неделе. Он остановился за её спиной. Его ладони — тёплые, натруженные, с тем самым чувством, что только он один имеет на неё право — легли ей на плечи, сжимая их. Она не двигалась, но напряжение в её мышцах стало мягче, а дыхание — ровнее. — Она смотрит на тебя, как будто ты её добыча, — глухо, с болью сказала Анастасия, глядя вперёд. — Как будто я просто тень. Как будто у неё есть шанс. Леви наклонился чуть ближе, его голос стал почти шёпотом, интимным и успокаивающим: — У неё нет. И никогда не было. Пауза. — Ты — моя жена, Анастасия Аккерман. И если она не поняла этого — поймёт. Я ей напомню. — Тогда почему она всё ещё сюда лезет? — её голос был полон отчаяния от чужой глупости. — Потому что не видит дальше собственной самовлюбленности, — спокойно ответил он. — И потому что ей хочется верить в сказку. Но я давно не верю в сказки. Я верю в то, что вижу. Он замолчал на секунду, а потом добавил, чуть мягче, прижимаясь щекой к её волосам: — Я выбрал тебя, Ната. И ни одна Мерседис этого не изменит. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула его запах — чистоты, кожи и пороха. Напряжение понемногу уходило. Осталось только лёгкое тепло, смешанное с усталостью. — В следующий раз она вылетит отсюда головой вперёд, — пробормотала она, не поворачиваясь. — Только не на глазах у Эрвина, — коротко, с ноткой веселья ответил Леви, наклоняясь ближе. Его губы нежно коснулись её макушки. — И не оставляй следов. Мне потом убирать. А у меня нет на это времени. Анастасия хмыкнула, позволяя себе улыбку. Он плавно развернул её к себе, заставляя взглянуть в глаза. В его взгляде не было ни холода, ни командирской строгости — только редкое, почти человеческое тепло и непоколебимая преданность. Они стояли близко, в свете одинокого фонаря, окружённые запахом бумаги, дождя и чего-то простого, домашнего — как будто за стенами не было мира, где идёт война. На этот короткий миг она почувствовала то, чего давно не ощущала — покой. Настоящий, живой покой.

***

Высокие, холодные каменные здания, отполированные до блеска лестницы, тихие коридоры, где каждый шаг отдавался гулким, осуждающим эхом — всё здесь дышало респектабельной скукой и отчуждением от внешнего мира. Солдаты Гарнизона ходили с излишне ровными воротниками и самодовольными лицами; кофе подавался горячим в фарфоровых чашках, отчёты писались аккуратным, каллиграфическим почерком. Здесь не пахло порохом, потом или кровью — здесь пахло полированной мебелью, дорогими чернилами, сигарами и густой, приторной иллюзией безопасности. Именно в этой позолоченной клетке сержант Мерседис Лавейн чувствовала себя абсолютно уместно. Она стояла у широкого окна своего кабинета, застыв в почти статуарной позе. Угасающее солнце пробивалось сквозь витражи, отражаясь и искрясь в латунных ручках дверей и мягко скользя по её безупречно выглаженному, хрустящему мундиру. Свет ложился на её золотистые локоны, уложенные так, будто каждая прядь была выверена по линейке, демонстрируя кропотливые часы, потраченные на маскировку под солдата. Даже в одиночестве она держала спину идеально прямо — это была профессиональная привычка позировать, даже когда не на кого производить впечатление. На письменном столе перед ней царил педантичный, мёртвый порядок: аккуратные стопки бумаг, перетянутые лентами, идеально выстроенные чернильницы, ни единой пылинки. Даже перо лежало под строгим углом, словно подчиняясь внутреннему ритму её тщеславия. Она была дочерью состоятельного купца, который легко купил ей место в армии. Для неё военный титул был лишь аксессуаром, придающим вес на светских приёмах, а форма идеально подчёркивала фигуру и цвет глаз. Она сознательно выбрала Гарнизон: Разведкорпус был слишком грязным и опасным, Военная полиция — слишком мужской и жестокой. Здесь, среди полированных полов и пахнущих сигарами офицеров, она могла чувствовать себя важной и недостижимой. Её начальник — командор Брайан, обрюзгший мужчина с заплывшими от сытости глазами и слабостью к молодым и льстивым подчинённым. Мерседис знала его наизусть: немного фальшивого восхищения, чувственный изгиб улыбки, пара «случайных» касаний его локтя — и любые бумаги подписывались без вопросов. Она была уверена в своей власти над такими мужчинами. Она вела себя одинаково со всеми мужчинами-начальниками в штабе: льстила, слушала, делала вид, будто их скучные разговоры о поставках и отчётах — невыносимо интересны. Но за каждым словом, за каждой улыбкой стоял холодный, жёсткий расчёт. Она не хотела служить. Она хотела взойти. Сегодня, стоя у окна, она чуть приподняла подбородок и, глядя на улицу, прошептала — скорее для утверждения своего плана, чем вслух: — Гарнизон — это трамплин. Скучные генералы — просто ступеньки. — На её губах мелькнула хищная, самодовольная улыбка. — Да, ступеньки — к нему. Слухи о капитане Леви Аккермане долетели до неё год назад, и с тех пор его имя не выходило из её навязчивых мыслей. Сильнейший боец Человечества. Символ силы, храбрости, дисциплины. Легенда, которую она сама усердно превратила в романтический миф, лишённый всякого реального содержания. В её воображении Леви был почти благородным, тёмным рыцарем — молчаливым, суровым, но тайно мечтающим о женщине, способной украсить его жизнь и ввести в достойное общество. Она сознательно игнорировала все слухи о его низком росте, о грязных улицах, с которых он вышел. Для неё он был бесценным трофеем, которого она должна заполучить, чтобы доказать своё превосходство над всеми остальными женщинами в Стохесе. «Он просто не видит своего счастья… Эта Анастасия такая уставшая, неуклюжая, с глазами, полными тоски. Она не создана для Героя. Она не знает, как вдохновлять. Она лишь тень, которую он терпит. А я могла бы стать его гордостью, его прекрасным фасадом! Я бы смогла убедить его бросить эту безумную службу и жить достойно, в мире, где он — символ, а я — его муза, его королева». Её взгляд стал стеклянным, мечтательным, но в уголках губ дрогнуло раздражение. Она вспомнила их последнюю встречу в штабе Разведкорпуса — сегодня, всего пару часов назад. Тот момент, когда её «тонкий» намёк о ревности Анастасии прозвучал громче и неуклюже, чем она планировала. Она видела, как та тогда напряглась, как будто вот-вот взорвётся. Это был первый успех. Но Леви вошёл, и всё закончилось его коротким, ледяным: — Передай и уходи. Три слова, выбитые как пули. Три слова, перечеркнувшие весь её тщательно подготовленный спектакль. Она до сих пор слышала их, как звенящий, унизительный звук в ушах. И теперь она кипела от унижения, которое было для неё хуже физической боли. Мерседис резко, в приступе ярости, отбросила папку на стол — страницы расплескались веером, как удар по собственному самолюбию, нарушая её идеальный порядок. Она стояла, тяжело, шумно дыша, и холодный свет от окна падал на её лицо, вычерчивая острые, хищные тени. — Ничего, Лоррейн, — прошипела она сквозь сжатые зубы, обращаясь к невидимой сопернице. — Твои «привилегии» скоро закончатся. И закончишься ты. Она шагнула к настенному, парадному зеркалу, поправляя воротник и оценивая отражение с нарочитой медлительностью. В её взгляде не было больше жеманной мягкости — только бешеное тщеславие, подстёгнутое болью. — Когда он вернётся с этой глупой, безумной вылазки в Шиганшину… — продолжила она, её голос дрожал. — Ему понадобится утешение. Настоящее. Комфорт, настоящее женское тепло. Не эта вечно хмурая тень. Я буду той, кто его спасёт от самой себя. Она резко расхохоталась — коротко, нервно, фальшиво, пронзительно. Смех разлетелся по пустому кабинету, отразился от стен и вернулся эхом, холодным и пустым. Мерседис замолчала, глядя на своё отражение. Улыбка исчезла. На миг на её лице мелькнуло что-то почти жалкое — неуверенность, одиночество, обида, застывшая под маской надменности. Она была просто напуганной девочкой, играющей роль королевы. Но она быстро выпрямилась, вдохнула поглубже, вновь натянула безупречную осанку и хищный блеск в глазах. Снова — идеальная форма. Снова — образ женщины, которая всё контролирует. — Ещё посмотрим, кто кого, — тихо прошептала она, беря перо и делая вид, что погружается в отчёты. — Всё только начинается. А за окном город уже медленно тонул в закате — тяжёлом, тёмно-красном, похожем на предвестие бури, которую она сама неосознанно желала вызвать. Она резко выдохнула, словно отгоняя едкое чувство бессилия. Пальцы дёрнулись к лацкану, лихорадочно выпрямляя складку, затем к прядям волос, выбившимся из причёски. Всё — под контроль. Она не позволит никому увидеть трещину в её броне. Тишина вдруг дрогнула. Дверь позади расширилась — тихо, без стука, как будто сама не осмелилась потревожить хозяйку, или же была открыта властной, не терпящей возражений рукой. Мерседис медленно, тяжело обернулась. На пороге стояла Верена. Она не нуждалась в званиях, чтобы подавлять. Ни форма, ни знаки отличия — только безупречно скроенное тёмное, почти чёрное платье, подчёркивающее стальную, идеальную осанку, и холодный, пронзительный блеск глаз. Даже тяжёлый воздух, казалось, подчинялся ей. — Верена… — голос дрогнул, как тонкая струна, хотя она пыталась говорить твёрдо. — Как ты сюда вошла? Охранники… — Твои сослуживцы в Гарнизоне оказались весьма сговорчивыми, — спокойно, с презрением ответила та, делая несколько неторопливых, властных шагов. — Достаточно упомянуть о «влиятельной даме», требующей срочной аудиенции. Она остановилась точно посреди комнаты, оглядела идеально чистый стол, безупречный порядок бумаг, как хирург, оценивающий операционное поле. Её взгляд был обезличенным и холодным. — Всё ещё играешь в этот жалкий, неуместный спектакль перед Капитаном Аккерманом, да? — в голосе не было насмешки, только усталое, окончательное презрение. — Я проявляю должное уважение к Герою, — обиженно возразила блондинка, чуть повышая тон. — Контакты, связи — ты сама учила, это ключ к влиянию. — Контроль, — холодно поправила Верена, приближаясь. — А не провокация. Каждый её шаг отдавался глухим ударом в груди Мерседис. — Я знаю, что ты делала. Ты флиртовала с ним. И провоцировала её. Слова ударили точно, без промаха. Блондинка дёрнулась, будто пощёчина была настоящей. — Я… просто… — губы дрогнули. — Это нужно для защиты. Леви Аккерман — мой шанс. Если я стану его женой, у нас будет неприкосновенность от этих… глупых подозрений. Смех Верены был тихим, сухим и страшно равнодушным. — Неприкосновенность? — она склонила голову, словно разглядывая её под другим углом, как учёный — неудачный образец. — Ты понятия не имеешь, с кем играешь. Этот человек не смотрит на статус, на имя, на власть. А его жена… — Что — она? — взорвалась Мерседис, голос сорвался до визга. — Эта серая мышь? Верена приподняла бровь, и воздух будто стал холоднее. — Ошибаешься. Она — часть его. Они из одного корня. И если ты хоть раз попытаешься вставить между ними своё имя — ты провалишь мой план. Мерседис замерла. Слово «план» пробрало до костей, перекрыв дыхание. — Твой отец тебя не предупредил? — голос Гайльштадт стал почти ласковым, но в этой мягкости чувствовалась скрытая угроза. — О тех опытах, которые он помогал скрывать? О документах, что должны были быть уничтожены, но остались в архивах? Мерседис бледнела с каждой фразой, её голубые глаза расширились от ужаса. — Нет… — прошептала она, отводя взгляд. — Но она… не посмеет. — Она не простит, — холодно отрезала Верена. — Твоя неуклюжая, публичная ревность делает тебя слабым звеном. И если правда всплывёт, рухнет не только твоя карьера — весь проект, над которым мы работали годами, будет уничтожен. Тишина давила, как каменная плита. — Ты просто ревнуешь, — прошипела блондинка, будто пытаясь хоть словом укусить в ответ. — Ревнуешь к его славе. Уголок губ графини чуть дрогнул — что-то среднее между улыбкой и презрением. — Ревность — удел тех, кто способен чувствовать, — сказала она. — А ты путаешь чувства с тщеславием. Она подошла почти вплотную. От её шагов по паркету не осталось ни звука. Только лёгкий аромат — горький, как полынь, и режущий, как клинок. — Запомни, — каждое слово звучало, будто приговор. — Разведкорпус скоро двинется в Шиганшину. И твои игры должны прекратиться. Ещё одно твоё «высокомерное чаепитие» в их штабе — и я лично отправлю тебя на постоянный пост на передовую. Без формы. Без защиты. Пусть твои белые руки узнают, как пахнет стена, когда её обливает горячая кровь. Блондинка дрогнула, но ничего не ответила. Только судорожно кивнула, не смея встретить угрожающий взгляд. Гайльштадт резко развернулась. Каблуки скользнули по полу — идеально ровно, беззвучно. Дверь закрылась за ней, оставив комнату в глухой, липкой тишине. Свет лампы дрожал. Мерседис стояла посреди кабинета, чувствуя, как холодная капля пота медленно скользнула по позвоночнику. Маска холодного достоинства треснула. — Глупая угроза! — выдавила она сквозь зубы, вцепившись в край стола. — Она просто боится меня… боится, что я раскрою её план! Но даже произнося это, она отчетливо знала, что ложь не спасёт её от Верены. И всё же — именно это иррациональное чувство превосходства над родственницей даст ей силы продолжить свою игру с Леви. Руки снова потянулись к бумагам. Перо скользнуло по листу. Очередная запись, новый план, новая ложь — шаг к тому, что вскоре разрушит всё, что они пытались скрыть. Глухие, массивные каменные улицы Стохеса. Воздух снаружи был плотным и обжигающе холодным, словно наполненный взвесью заговора. Ночь обнимала город вязкой, почти чёрной дымкой — фонари, словно слепые, болезненно-жёлтые глаза, отбрасывали на мостовую тусклые пятна света. На влажных, глянцевых булыжниках отражались чёрные, вытянутые силуэты редких прохожих. Стохес спал, неестественно укутанный в спокойствие, слишком хрупкое, чтобы быть настоящим. Верена вышла из здания штаба Гарнизона уверенным, неотвратимым шагом. Её каблуки не издавали ни звука — будто она скользила по камню, чуждая земной тяжести. Подол её длинного, бархатно-тёмного плаща колыхался от холодного ветра, словно растревоженная тень. В глазах — ровный, безжизненный холод, застывшая решимость. Она управляла уже запущенной машиной интриги. У ворот, в глубоком полумраке, уже ждал закрытый, неприметный, словно поглощающий свет экипаж. Возница, мужчина в тёмной, совершенно безликой форме без опознавательных знаков, поспешно спрыгнул, открыл дверцу. — Без титулов, — резко отрезала она, скользя внутрь. — Мы не на совещании. Внутри было густо темно, и воздух казался спёртым, тяжелым от ожидания. Несколько минут Верена сидела молча, идеально выпрямив спину, прислушиваясь к ровному, убаюкивающему ритму лошадиных копыт, к отдалённым, приглушённым звукам ночного города. Её дыхание было единственным звуком, не подвластным контролю. Когда тишина стала почти невыносимо звенящей, раздался приглушённый голос из противоположного угла экипажа. — Всё прошло так, как вы рассчитывали? Вы видели её реакцию? Верена даже не пошевелилась, но её внутреннее напряжение усилилось. Тень в углу, человек с невероятной, скрытой властью. Свет фонаря, промелькнувший в маленьком окошке, на мгновение выхватил очертания его массивной, высокой фигуры, небрежно откинувшейся в углу, и блик от тонких, круглых стёкол очков, которые он не снимал даже в темноте. — Почти, — ответила она спокойно, глядя в окно, где мимо проплывали силуэты домов, похожие на застывших в ожидании гигантов. — Она была там, на коронации. Когда Йегер коснулся Хистории, Анастасия среагировала. Глаза, дрожь. Она ближе к своей легендарной крови, чем мы думали. — Значит, главная угроза — её неконтролируемая сила, а не наши старые враги? — хриплый голос был глубок, с металлическим, немного вибрирующим оттенком, голосом человека, привыкшего отдавать приказы. — Главная угроза — непредсказуемость. Она может неосознанно разрушить весь наш план, если ей снова придётся увидеть что-то связанное с её травмой. И сейчас, когда мы оба здесь, мы не можем рисковать. — А Мерседис? — Тень снова замялась, выражая холодное недовольство. — Её ревность привлечёт внимание Леви. — Я знаю, — Верена на секунду прикрыла глаза, принимая неудобный факт. — Но ей нужно дать иллюзию свободы. Пусть считает, что контролирует ситуацию. Её тщеславие и попытки «спасти» Аккермана отвлекут его внимание от Анастасии. Это — идеальная, и, главное, самоуничтожающая ширма. — А если… если всё же нет? — Тень напряжённо подалась вперёд. Небольшая мучительная пауза. Только дыхание и стук копыт. — Тогда всё закончится, — холодно, окончательно произнесла Гайльштадт, откидываясь на спинку сиденья. — Для всех нас. Наш проект рухнет. В темноте резко, словно вспышка мысли, блеснул огонёк — она зажгла тонкую сигарету. Красный, пульсирующий свет выхватил из мрака её точёный, решительный профиль. Дым горько потянулся к потолку экипажа. — Но пока — она под надёжной защитой мужа. Аккерман не позволит никому к ней приблизиться. Даже не подозревая, что сам оберегает самое мощное, неконтролируемое оружие в Стенах. — И вы уверены, что её связь с древней силой останется тайной до нашего финала? — тихо спросил мужчина. Верена посмотрела на него в упор, сквозь завесу дыма. Её голос стал ниже, тише — почти шёпот, предназначенный только для его ушей: — Это не тайна. Это идеально подготовленное оружие. И теперь, когда мы видели её реакцию, мы должны ускорить финальный этап. Каждая минута работает против нас. Экипаж резко затормозил, выбросив пассажиров из тишины. Лошади громко фыркнули, тяжёлый пар стлался по камням. Верена потушила сигарету, положила перчатки на колени. — Передай остальным, — произнесла она, открывая дверцу. — Готовность — полная. Мы не ждём. Она сошла на улицу. Резкий, ледяной воздух резанул кожу. Где-то вдали глухо пробили часы — десять ударов. Женщина подняла голову к небу. Между звёздами мелькнула резкая тень — то ли облако, то ли что-то намного большее, чем облако. — Следующая цель — Шиганшина, — сказала она тихо. — Там всё решится. Экипаж резко тронулся. Мужчина остался внутри, его фигура снова растворилась в непроницаемой тени. Верена ещё мгновение стояла неподвижно, её силуэт был острым и одиноким на фоне ночи. Потом она пошла по узкой аллее, где пахло сырым камнем и вековым дождём. Её фигура быстро растворилась в полумраке — так, будто она изначально была частью теней этого города.