Часть 11. Нарциссы

— Ма-а! Было ли слово, которое произносится на всех языках мира одинаково? Такое слово было. И это слово «мама». Кто бы это не услышал, как бы кто не говорил, но младенцы все одинаковы. Они хотят одного и того же, они растут схожими и говорят, издают набор звуков. Они все одинаковы. И большая часть, если же не все, первым произносят самое ненавистное «мама». «Мама». Серсея никогда не мечтала стать мамой. Она с трудом представляла себя в роли родительницы, и была согласна на это исключительно после длительных уговоров со стороны Жениха. По её мнению, он должен был пасть на колени и молить её об этом, не меньше; и только тогда Серсея великодушно бы согласилась. Но это не произошло. Он ей не молился, а она не услышала молитв. Он был нем, а она глуха. Не лучшее сочетание для брака, но бывает и хуже. — Ма-а-а! Дети — это зло во плоти. Серсея откровенно не понимает, как их можно любить; ничего, кроме разрушения и боли, этот паршивец в её жизнь не привнёс. Кроме некоторых раздумий. Но и то было больше заслугой Паолы, чем ребёнка — Серсея долго сдерживалась и мирилась с отношением, которое было по отношению к ней незаслуженным. Она благородных кровей, но без дома и крыши. Она из семьи сильнейших, но без защиты. Сильна морально, слаба физически. Полная противоречий, Серсея скиталась на границе и умственно, и духовно. Почти два года ей потребовалось, чтобы начать размышлять над своими ошибками. Беременность Занзасом была далеко не первой в этом списке, пусть и ключевой. Он — причина, по которой она не может вернуться обратно так скоро; причина, по которой она не продолжила борьбу в своём доме; он — это причина, корень зла. Но подстрекатель и более умелая крыса здесь Санса. Серсея прикрыла глаза. Даже имя старшей сестры, ставшей ею по воли совершенно случайного казуса, произносить мысленно было тяжело. Оно оседало на языке и в сердце, точно пепел, создавая неприятный привкус. Что-то мягкое, фальшивое и гнилое. Вот чем являлась Санса. Занзас запыхтел на месте, шмыгнув носом. Он был большим для ребёнка и ему совсем скоро будет год: он уже умеет переворачиваться, сидеть без жёсткой спинки и учиться ходить. Активно ползает и создаёт неприятности жильцам этого небольшого, тлетворного дома. Он был большим по размерам, а не возрасту, ребёнком и этим был точно не в свою худощавую мать. Паола предсказывала, что к возрасту своего совершеннолетия малыш Занзас перерастёт свою матушку что в росте, что в размерах, но то было дело только предполагаемого будущего; в Серсее теплилась ещё совершенно слабая, почти уничтоженная надежда на то, что Занзас умрёт раньше, чем это случится. Но жизнь была совершенно против неё. И Занзас совершенно не хотел оправдывать «эти» её ожидания. Он не был вакцинирован, жил пусть и не в абсолютной нищите, но мяса они иной месяц себе позволить не могли и тщательно контролировали поток денег, где каждая крупица была на счету. Здесь, в «низах» общества, не редкость когда периодически вспыхивали различные инфекции и заболевания, щедро передаваемые от «дружелюбных» соседей. Занзас не должен был иметь хороший иммунитет, и, пусть он и не выглядывал так часто на улицу — точнее, вообще пока не делал этого, — Серсея иной раз желала, чтобы Паола после своих вечерних «выгулов» что-то этакое принесёт в дом. Детский организм должен быть совсем слабым, немощным и бесполезным против любой болезни и вируса, что только могли бы настигнуть Занзаса. Однако же… Без прививок. Без надлежащего кормления. Без присмотра, какой осуществлялся над самой Серсеей… Он не болел. Совершенно. Он не кашлял, у него не закладывался нос от соплей, у него не поднималась температура. Словно сам подтверждал своё звание «паразита» — что-то там о том, что «зараза к заразе не липнет». Серсея сжимала зубы. Мрачно смотрела. Но поделать с этим ничего не могла: сама она болела только раза три и один из них был, когда она родила маленького мальчика. То был мрачный месяц, полный её абсолютной апатии и отсутствие желание просто лежать на кровати грызло её достаточно времени, чтобы Серсея успела пасть духом, если бы не Паола. Это пожилая женщина умудрялась делать невозможное: она находила время на обтирание Серсеи, попытками заставить её поесть и своими делами Мадам, так ещё же и время Занзасу уделяла! А он требовал много времени. И много внимания к себе. Серсея затыкала уши, лишь бы не слышать его крики — Паола встала и успокаивала его. И тем же было страннее, что он предпочитал не свою милую-добрую «бабулю», а злобную, но родную по крови «мамулю», которая и слова доброго не скажет, и ущипнёт больнее из чистой зависти. Потребовалось много разговоров с Паолой, чтобы хотя бы себе признать: этого ребёнка Серсея не ненавидела. Презирала? Да. Чувствовала ли отвращение? Несомненно. Желала ли избавиться? Разумеется! Но не из-за ненависти. Ненавидели Серсея не его, а обстоятельства. Обстоятельства, что склонили её к запутанному сознанию, к сексу с незнакомцем, к беременности и рождению Занзаса. Серсея хотела отыграться — вот причина её злости. Она не могла проиграть. Не могла принять, что проиграла. «Меня не к этому готовили». «Совершенно не к этому». Жить стало далеко не легче, но то немногое осознание и некоторое бездействие помогли Серсее понять: сейчас она сама себе враг. Не потому что провалилась с планом. Скорее, потому что хотела отомстить, но не предприняла ни единого для достижения этого действия. Слишком слабая — так бы сказал отец. И одна мысль о нём заставила Серсею передёрнуться. Она как будто могла услышать его голос: «Слабачка». Его разочарованный взгляд, его позу. Холодные, злые или безразличные глаза. Ясное послание: «Ты мне не дочь». Она стала в положении хуже своей сестры Вэл — а ведь когда-то считалось, что хуже её положения быть не может. Но надо же как всё переменилось. Серсея закрыла глаза. Её образ сам собой нарисовал Сансу в точности, какой она её запомнила, начиная от волос, заканчивая бликами в её лживых глазах. А рядом с ней, разрывая её сердце, стоял Жених. Высокий, красивый, статный. Серсея помнила о нём каждую мелочь, пока едва ли могла запомнить, какой любимый цвет у её сестёр. «Это любовь», — отвечала она самой себе каждый раз. «Это одержимость», — мрачно отвечала Паола в те крайне редкие моменты, когда Серсея вспоминала и осмеливалась упомянуть Жениха. Она не говорила никому его имя. Ни того, как он выглядит, ни того, как он действовал против неё с её сестрой, разрывая Серсее сердце. Она просто молчала. Надо предпринять шаги. Надо уничтожить Сансу. Серсея не посмеет умереть, не сделав этого; она не сможет даже в загробной жизни успокоиться, если умрёт с мыслью, что эта сука-сестра победила. Просто. Нет. Серсея хочет уничтожить её жизнь. Она хочет отнять всё то, что отняли у неё и причинить столько боли, сколько Санса не сможет вынести. Она хочет, чтобы сука-сестра взвыла от боли, чтобы разочаровалась с жизнью, чтобы все отвернулись от неё ровно так же, как когда-то все отвернулись от неё самой. Это будет хорошо. Это будет справедливо. — Ма-ма! Грубо, ярко и громко вскрикнул детский мальчишеский голос. Серсея не вырвала из потока своих мыслей, но медленно повернула голову к мальчику. Тёмные волосы и тёмные глаза. Вопреки словам Паолы, они не посветлели, а остались такими же мрачными, как когда он только родился. Его внешность не была схожей с Серсеей, но её черты в нём определённо присутствовали. Разрез глаз, скулы, но больше — ничего. — Что такое? С ним занималась и Серсея, и Паола. Чаще всего этого было нехотя, но терпеть безмозглого «сына» было выше сил Серсеи; Паола же, пусть и была знакома кое с чем, но как таковой не получила образование и не считалась грамотной. Она любила читать, это верно. Могла считать. Составлять смету. Но углублённые темы? Определённо нет. Её максимум — это учёба детей до десяти лет, а дальше она передавать свои знания больше не сможет. Может, семь лет, если Серсея её немного переоценивает. Сейчас Серсея лишь отдалённо контролировала процесс, чтобы точно под приглядом оставались эти двое. И Паола, и Занзас.

Закрой глаза. Усмири свою гордыню.

— Ам-ма! Занзас вытянул руки вперёд. У него был детский жирок и щёчки, которые Паола не называла никак иначе, кроме «очаровательные». Она делала странное лицо, от которого Серсея морщилась, и чокнутая старуха начинала нести бред, вроде: «Мой пирожочек… а кто это тут такой сладенький, а?.. Так и укусить хочется!» И лапает его за лицо. Когда Серсея впервые это увидела, она была… в меньшей степени шокирована. Она просто застыла на месте и развернулась обратно, внутренне содрогаясь; Серсея представила, чтобы мать или отец так вели себя с ней и её едва не стошнило. Это нормально? Разве это нормально?! Но чужой дом — чужие правила, и Серсея просто старается не смотреть на такие… слюнявые и странные «проявления любви», как это называет Паола. Её от подобного передёргивает. — Нет, — тихо произносит Серсея. — Нет. Она повторяется. Занзас никогда не понимает с первого раза и почему-то, не смотря на то, кем он воспитывается, он так же послушен, как бродячая собака, в жизни ласку не видавшая. То есть, совершенно игнорирует «нет» и пытается добиваться своего. Хорошее качество у ненадлежащего человека… жизнь действительно жестока. Тонкие брови Занзаса медленно нахмурились. Он был знаком с определёнными словами, медленно начиная осознавать мир вокруг себя. «Да» — это можно. «Нет» — это запрещено. «Мама» — это та, к которой тянет. «Па» — это старая женщина, ухаживающая за ним. Как и многие дети, растущие с определённой частью насилия в своей жизни, Занзас точно знает, когда нужно остановиться. Когда его мольбы о чём-то злят Серсею настолько, что та уже поднимает для удара руку, чтобы он просто заткнулся. — Ам-ма? Серсея нахмурилась. — Не правильно, — почти холодно произнесла она. — Говори нормально. Смириться с положением, усмирить гордость и гордыню, воссоздать иллюзию хорошего человека… Ах, та прекрасная иллюзия, которую Серсея поддерживала долгие годы за пределами дома Скайрини. Что за славные были времени. «И я их верну», — обещает себе девушка. — «Или умру, пытаясь». Занзас же нахмурился на холодное заявление матери. Он открыл свой рот и тут же его закрыл. Удивительно, как этот ребёнок крайне тонко чувствовал любое колебание в эмоциях Серсеи. Это была его защита? Серсея не знала. Но ей действительно не хочется испытывать гнев Паолы из-за поднятого насилия и Серсея ограничивает себя там, где, как она точно знает, она может обойтись без явного насилия. Небольшое, но болезненное оттягивание кожи острыми ноготками не оставляет следов, но очень болезненное для нежной кожи малыша. — Ма-ам-ма? Серсея не смягчилась. Её тон не стал легче, но её поза изменилась и Занзас это мгновенно почувствовал. Он улыбнулся своим почти беззубым ртом. Дни, когда у него резались зубы, были адскими. А ещё хуже было то, что Серсея даже не могла выйти на улицу или выгнать его, лишь бы не слышать эти недостойные её ушей крики раненной, будто режущей на живую свинью. — Почти. Это «мама», Занзас. Повтори ещё раз. Если «это» вышло из неё, то Серсея постарается сделать всё, чтобы «оно» умерло для общества. Никто не должен о нём узнать; никто не должен понять, насколько сильно она опозорена. А для этого нужны мозги. Хоть какое-то понимание ситуации. А значит, Занзаса придётся учить. Серсея согласна тратить на это своё драгоценное время исключительно из-за того, сколько бонусов это принесёт ей по жизни после. Занзас, если планирует и дальше жить и мозолить ей глаза, должен чётко осознавать своё место. Его «иерархию» в этой «стае». — Ма-ам, — попытался повторить Занэ, как его нередко называла Паола в приступах своей щедрой любви, которую она совершенно не скрывала. Серсее эта кличка не нравилась. Напоминала собачью… и очень подходила положению Занзаса, если так подумать. — Ма… ма! Он упрямо посмотрел на неё и повторил: — Ма-ма, ма-ма, ма-ма-ма! Как перевозбуждённый ребёнок. Занзас нелепо лепетал, повторяя и повторяя, повышая голос так громко, чтобы всем было ясно: он сказал правильно. Серсея дёрнула бровью. — Что? И Занзас поднял руки вверх. Не надо было много думать, чтобы понять: он просился на руки. Паола была слишком стара, чтобы надолго брать такого тяжёлого «малыша» на руки, не то чтобы ходить с ним. И обязанность взвалилась на плечи Серсеи, как и раньше. Маленький поганец имел роль короля при дворе, хотя по сути был обычным бастардом. Это намного хуже, чем гнилые путаны на улицах, жалко себя продающие в надежде уломать «покупателя» на кусок хлеба. — Ты уже взрослый для этого. Я не буду брать тебя на руки. Её руки уставали и зрителей не было. Серсея не обязана удовлетворять потребности Занзаса, когда не получала никакой отдачи в виде похвалы или одобрения Паолы или цепко подмеченного взгляда Барбары, которая после донесёт, как крыса — коей она и является. Мадонна, Серсею окружает одна недостойная грязь. Это действительно так ужасно!.. Серсее было всё равно. Занзас возмутился — по детски, как только они это умеют. Он повторял всё по кругу «ма» и тянул руки вверх, смотря на неё крайне расстроенными, дрожащими глазами. У него были длинные ресницы. У Занзаса. Куколка, а не ребёнок. Но и в этот раз Серсея не пошевелилась, сложив руки на груди. У неё было не разочарованной, а скорее равнодушное выражение лица. Было, конечно, забавно наблюдать в реальной жизни, как что-то, что могло только сосать и орать раньше, теперь начинало говорить, как-то мыслить, двигаться… «Оно» медленно становилось человеком и это было увлекательно. За этим было интересно наблюдать. Любопытно. — Ма-а! Занзас не планировал так просто сдаваться. У них не было манежа или перегородки, но Паола сумела достать мягкий ковёр, по которому теперь ползал Занзас и — вот он, малыш, крайне целеустремлённо пытающийся добраться до неё. Серсея не стала отходить или отодвигаться. Вместо этого она смотрела, насколько хватит самого Занзаса: он полз, полз, полз и упал лицом, успевая только руки подставлять. Его домашняя одежда была для него слегка велика и очень мешала при движениях, не раз заставляя падать. Занзас не остановился. Он пополз вперёд, просто уже со всхлипами. Он не разбил нос, в отличии от прошлого раза, когда у него даже кровь потекла, а вопли были настолько громкие, что к ним домой постучали, требуя тишины. Серсея не знала конкретно, как именно Паола сумела задобрить соседей, но кое в чём она уверилась точно: те их просто ненавидели. Будь Серсея сама соседкой, у которой по другую сторону стены постоянно кричат, она бы тоже ненавидела своих соседей, что уже об этом говорить. К счастью, в тот момент, когда Занзас разбил нос, именно Паола с ним и сидела, пока Серсея читала в кресле, который приватизировала как «свой», в пятый раз читая содержания одной книги. Это был роман «Богатые тоже плачут», затёртый до дыр, со сломанным не раз корешком книги, потёкшими буквами на страницах и пятнами неясного происхождения. Серсее не так уж и нравился роман, чтобы столько раз его перечитывать, но страдания главной героини ей всегда приходились по душе. Было в этом… что-то расслабляющее. Были в чём-то их судьбы даже похожие, но исключительно «контрольными точками», а не тем, как они реагировали или действовали. Да и не была Серсея схожа с главной героиней от слова совсем. Что в них похожего, кроме одних «контрольных» событий? Смерть отца, изгнание из родного дома, переезд в огромный город — в её случае в трущобы, — чужая «семья», первая любовь и невозможность связать свою судьбу с любимым человеком. — Мама! Занзас восклицает, подползая слишком быстро. Серсея не уверена, на какой он стадии развития… в плане, должны ли дети развиваться именно так? Что они должны уметь к году? Как должны себя вести? Чем больше Серсея бы знала, тем легче ей было бы скорректировать поведение Занзаса, чтобы в дальнейшем он был подобной псу: лает, когда надо и кусается по приказу. Не можешь исправить — заставь играть по своим правилам. И именно на это надеется сыграть Серсея. Занзас упрямый. Крайне упрямый и непонятно, в кого он такой: он кричит, пытается добиться своего и не смотря на порядок сна, созданный Паолой, Серсея не раз обнаруживает, что в её комнату пытаются зайти посреди ночи. Занзас почти никогда не спал с ней, только когда не был совсем младенцем, жадно поедая её молоко и одновременно засыпая на руках, разве что — и тогда Серсея всё равно его как можно скорее отдавала чокнутой старухе. Но вот он, гнусный злодей, который пытается пробраться из ночи в ночь в её спальню… чтобы — что? Что он собирается сделать? Спать с ней? В её постели? Бред. Вероятно, у него мог быть какой-то коварный план, но Серсея не понимает и закрывается на ночь. Занзас ещё слишком маленький и слабый, чтобы открыть дверь. Даже до дверной ручки не дотягивается. Он упрямый. Этот ребёнок. Он очень упрямый. Со звуком открываемой входной двери он доползает до её кресла и цепляется своими крошечными, но очень крепкими пальчиками, пусть так и нельзя сказать на вид, за её ноги, потягивая одежду. Серсея в платье свободного покроя и она больше не носит колготок, потому что они слишком легко рвутся из-за Занзаса и старой мебели. Её это устраивает. Относительно. Серсея вздохнула. Опустила взгляд ровно так, чтобы впиться в глаза Занзаса интенсивно, но без определённой, главенствующей эмоции. Грязный ребёнок у её ног — так и должно быть. Занзас глупо улыбается, растягивая улыбку на лице. Восклицает: — Мама! На удивление слаженно и тянет руки вверх. Серсея скорее чувствует, чем слышит тихие шаги Паолы и со вздохом поднимает Занзаса к себе на колени. Книга аккуратно ложится на небольшой столик, а Занзас цепляется уже за вверх её одежды. Он тянет свои руки, точно щупальца, и опутывает ими одно её плечо и шею, неловко пытаясь притянуть себя ближе к ней. Серсея лишь номинально его держит за спинку, чтобы не упал. Не обнимает, не прикасается. Только наблюдает холодным взглядом. Занзас тянется в подобии объятий, где он — единственный, кто обнимает, слюняво пачкая её одежду. — О, семейные объятья, — крайне радушно улыбается Паола и её глаза щурятся. Паутинка морщин появляются на уголках её глаз и это неприятное зрелище. Серсея отвечает: — Конечно, — послушно, как никогда. Ей нужно, необходимо воссоздать её разбившийся образ простой, просто раненной и ранимой девушки. Но Паола уже её знает… и это лишь добавляет плюсов тренироваться на ней. Будет полезно. Серсея больше не может так ошибиться. — Как у вас дела были сегодня? Я немного задержалась, были проблемы в Доме. У Паолы в руках тяжёлые пакеты и она медленно ковыляет, выгружая их на стол. Занзас на её теле поворачивает голову и становится тяжелее. Он больше не держит своё тело и этим, нехотя, занимается Серсея. Он практически лежит на ней. Паола начинает медленно разбирать продукты, двигаясь не аккуратно, но осторожно. — Ничего нового, — бросает Серсея, прищурившись. — Ты что, купила книгу? Корешок новенькой книженции ярко выделялся среди прозрачных пакетиков. Старая книга, но ещё не бывавшая в этом доме — это было ясно как день. — Ты тратишь деньги на буквоедство, — недовольно заключила Серсея, нахмурившись. Паола, не отрываясь от своего занятия, небрежно бросила ту-самую книгу в саму Серсею — она поймала её в воздухе, в нескольких мгновениях от своего другого плеча, где сына не было. — А ты тратишь мой воздух на нытьё, дорогая. Читай. Может, хоть умнее станешь. Серсея хмурится, но книгу в сторону откладывает. — А, кстати. Занзас у тебя заснул, уложи его в кровать. И Серсея только тогда понимает, что тяжесть на её теле — это мгновенно уснувший на ней сын. Это вообще нормально? Он отрубается, как нечего делать! — Конечно… Серсея осторожно встаёт, почти беззвучно настигая своего пути. Уложить Занзаса легко, как только её волосы освобождаются из его цепких рук и она почти сразу же возвращается, лишь накрывая его дырявым одеялом, пахнущим как старость. — Как там Патрик? — Тот мальчик? Меня не интересует. Паола хмыкает, стараясь шуршать тише. — Он милый. Если сумеешь его завоевать, будешь купаться в подарках. Серсея хмыкает настолько выразительно, насколько она только может. И всё становится ясно по её смешку — пусть старик Лука ей как-то и понравился, тоже самое о Патрике она сказать не могла. — И что мне это даст? Паола впервые отвлекается от расстановки продуктов по их местам. Смотрит спокойно, но выразительно. — Власть. Порядок. Закладывание основ для будущей мести. Ты же не отпустила её, не так ли? Они не говорили об этом почти два года. И вот оно — снова. Разговор о прошлых временах. О предательстве. Губы Серсеи дрогнули. — Он твой знакомый. Серсея, точно дикий зверёныш, смотрит дарёному коню в зубы и меряет ему цену. Она осторожна — она наконец-то осторожна на своём пути. — А ты моя дочь, — беспрекословно говорит Паола. — Моя знакомый — это Лука. И его ты не тронешь. Она говорит твёрдо и уверено, словно её слова — константа, но Серсея ловит себя на том, что молчаливо кивает, соглашаясь и только тогда их зрительных контакт разрывается. — Это твой шанс выйти «в свет» и начать действовать. Вновь. Заново. Не собирая внимания своей прошлой семьи слишком рано. Разве это не хорошо для тебя? Серсея смотрела на неё мутными глазами. А затем — улыбнулась. Искренне улыбнулась. — Ты не так проста, не так ли? — Я — Мадам. И в этом ответе было всё, что нужно было знать Серсее. Позже ночью Скайрини, при слабом свете из окна — рассветы тут ранние — будет читать новую книгу, а Паола, не высказав ни слова, осторожно поставит перед ней кружечку чая. Они не скажут друг другу не слова. Но им это и не нужно.