Итерация 13. Шепот и крик

Шелест песка — сухой и резкий — бьет по ушам. Шорохом, шепотом заползает в мысли, пронзает перепонки костяными иглами, а затем лопается где-то внутри глухой пылью. Пуф. Будто иссохшие головки мака. Снова хруст. Скребутся чужие — или их? — мысли-страхи, шевелятся, и хочется закричать, но кричать здесь нельзя: похожие на каменное кружево арки ловят любой звук, отражают, умножают, обманывают. — Спокойно, — выдыхает Шепард, тихо-тихо в самое сердце динамика. — До коконов не дотрагиваться, идти бесшумно. Легко сказать. Песчинки здесь ощущаются как зудящее крошево, а мельчайший звук — под скафандром, под кожей, под нервными волокнами. Трижды они проводили с Мордином инструктаж, но одно дело говорить об особенностях планеты, сидя на корабле, и совсем другое тонуть в навязчивой какофонии, в отсутствии привычного цвета. Все вокруг — песок и охра, сепия с темными провалами-глазами. — Шепард… Эшли вскидывает разрывной бластер, и простой звук превращается в бесконечное эхо: напряженный стрекот, разлетевшийся вокруг. Раскрывается ближайший кокон, распахиваются крылья, и с тонких пыльных чешуек на них действительно смотрят десятки глаз — ярко-желтые в обрамлении черных полос. Напряженно-чужие. Всего лишь раскраска. Устрашающий узор бабочек павлиноглазок. — Не нападать. В отчете сказано, что они любопытны, но безобидны. «Почти разумны», — сказал ей Призрак. Вместо привычных кратких указаний в этот раз был исчерпывающе конкретен: существа на планете проявляют признаки коллективного разума, любое вмешательство крайне нежелательно. «Только наблюдать. Не беспокоить. Обходить стороной скопления.» Они обходят. Стараются не обращать внимания на новые развернутые коконы, на тонкие тени, следующие за ними. — Их интерес растет, — подмечает Моринт, и Шепард отдает приказ закрыть их биотическим куполом до Монолита. Всего каких-то полмили. «И ни в коем случае не трогать сферы». Об этом они с Мордином сказали десятки раз. Странные энергетические ядра похожи на идеально ровные шары. Что они такое? Минералы? Частицы старой цивилизации? Инопланетные яйца? У Призрака на это ответа не нашлось, но «Гравитийные сферы», как он называл их, обладали целым рядом неприятных свойств, одно из которых — самое важное — привлечение Стражей. При высадке механоиды демонстрировали непривычную пассивность, возле коконов их не было вовсе, но их количество, там наверху, над кружевным куполом явно превышало боевые возможности их отряда. Обращать на себя их внимание было бы крайне нежелательно. «Добраться до Монолита. Изучить символы. Как можно быстрее покинуть планету.» Сканирование фауны уже было выполнено на прошлых вылазках. Осторожно и подальше от Камня. И казалось бы, проблем не возникло, существа из коконов не проявили агрессии, даже те, другие — с более четкими движениями и стеклянными крыльями. Так почему сейчас каждый шаг как неминуемый отсчет часовой бомбы? Тикает, стрекочет, отмеряет мгновения… Монолит почти сливается с окружающим ландшафтом. Привычно темная поверхность покрыта таким слоем пыли, что едва отличима от бесцветных структур. Но выдает резкая вертикальная форма. И десятки сфер вокруг — словно гнездо. Еще несколько шагов. Тейн делает знак подойти ближе, протягивает руку к ближайшему менгиру. Шелестят песчинки, стекая с поверхности, шепчутся с кем-то, и Шепард привычно дергается, вспоминая, насколько резко выхватывает Монолит из реальности. Бояться ведь нечего, здесь же повсюду Стражи. Видений быть не должно. Так почему?.. — Быстрее, Тейн, — торопит она чуть слышно. Поднимаются волоски по коже, шевелятся на затылке. Символы на камнях перестраиваются, мерцают, а следом не звон, не звук даже — высокочастотная вибрация под ногами, волнами от камня, отдается в костях. Дрелл отскакивает от Монолита, знаки частично скрываются под осыпающимся песком, вибрация усиливается, распространяясь концентрическими кругами. Ну хоть бы раз прошло гладко! Ближайшие грависферы реагируют мгновенно. Матовая поверхность вспыхивает изнутри холодным белым светом, шипит — резко, как вода, попавшая на раскаленную сковороду. — Да вашу ж мать! — эхом разносится голос Уильямс, растекается по ушам, и новый стрекот заполняет сознание — механическое жужжание дронов. Над куполом проступают металлические силуэты — один, три, дюжина. Выругаться хочется и самой Шепард, сработавшие грависферы сейчас стянут сюда весь синтетический рой. Она вызывает челнок, достает оружие. — Бегом до точки высадки! — пытается прорваться сквозь какофонию звуков и не оглохнуть. — Моринт, щит! Хорошо, если хватит до конца пути. Дальше азари выдохнется, и придется принять бой. Шепард надеется, что не со всеми сразу. Биться со Стражами, остекленными и неизвестной почти разумной жизнью — явно задача не для шестерых. — У меня есть ловушки, — грохочет Чарр. Еще одна временная мера, но Шепард соглашается. Ловушки Чарра разворачиваются как раз вовремя — первая волна дронов влетает прямо в биотические разряды, искрит, падает дымящимися обломками. Лазерный луч механоидов задевает коконы, и воздух режет новым звуком — пронзительным, острым. Мотыльки вспархивают к выцветшему небу, стрекочут крылья, заполняя пространство движением. Паникой. Остекленные тоже взлетают — действуют согласно коллективному разуму? — окружают Стражей координированными роями, разбирают дронов на части. Кристаллические жвалы режут металл точнее любых клинков. Шепард горько усмехается. Синтетики против симбионтов. И с каких пор она болеет за последних? — Это их немного задержит. Легион, Эшли, оборона по флангам. Никогда еще пятьсот ярдов не казались такими бесконечными. Выматывающими. И оглушительными, несмотря на все защитные меры шлемов. Рев двигателей пробивает перепонки, челнок зависает чуть дальше над ними, отстреливается — над куполом мехов еще больше. — По одному, — командует Шепард. — Эшли, ты первая. Уильямс не нужно объяснять, почему. Пока пилот будет маневрировать, она сможет помочь с пушками — в этом у нее опыта больше, а Легион и Чарр полезнее на земле. Металлическая лестница гремит, разворачиваясь, болтается в воздухе под резными сводами. — Щита нет, — кричит Моринт, ее голос лопается где-то внутри головы, и почти одновременно раскалывается каменная арка слева, пропуская Минотавра. Только их не хватало! — Снаряд! — кричит Шепард в динамик, и пилот резко уходит вбок. Успел. Пока он выравнивается, Минотавра следует уничтожить, еще один такой залп сорвет к чертовой матери их эвакуацию. Команда знает и без нее. Биотическая волна Тейна сминает махину вместе с оружием, Чарр выставляет новую турель. — Моринт, Тейн, живо в челнок! — лестница наконец снова в пределах досягаемости. Шепард отвлекается лишь на секунду, отвоевывает внезапно освободившийся левый фланг и едва не пропускает еще одного Минотавра со стороны крогана. Без торпед. С пулеметом. — Чарр, бросай это дерьмо! — выпускает снаряды в массивный корпус. — Две секунды! — кроган не отрывается от работы. — Готов… — дергается, ревет, и кажется, что воздух ревет вместе с ним, рвется выстрелами, въедается в сознание. Оранжевая кровь заливает броню. Плечо. Часть шеи. Ребра. Одно из сердец. Живот. Оценивать обстановку детально нет времени. Пулеметная очередь для большей части рас — смерть, для крогана — может, и нет. Если не истечет кровью. Если скафандр пустит медикаменты в вены. — Легион, вытащи его! Ей все равно не поднять Чарра по лестнице. Но гет должен справиться. Только нужно выиграть им время. Джетпак взревывает на полную мощность, подбрасывая ее вверх и вперед. Она приземляется на плечо машины, хватается за пулеметную установку одной рукой, другой всаживает омниклинок в сочленение. Так он не выстрелит. Машина дергается, резко отбрасывает. Шепард пытается затормозить джетпаком, но каменная паутина крошится от тяжести ее тела, спина врезается во что-то твердое, теплое, шипящее… — Черт! Загорается грависфера. Следующая. Еще одна. Шипение становится оглушительным ревом. Гулом… Выжигающе-белыми пятнами…

***

Шорох и шелест. Стрекот крыльев. Желтые глаза в обрамлении черного. Жужжат, гудят, собираются в рой. Мерцает биотический купол вокруг, отторгая бьющихся в него насекомых. Звук выстрелов множится, ударяет в уши. Затихает наконец... ...дает оглядеться. Десятки органических сфер вокруг пульсируют в такт неслышимому сердцебиению. Шпляк. Лопается буро-желтая слизь под перчатками, рвется мембрана кокона, и Шепард едва не выворачивает от представшего зрелища. Кто-то из ее команды. Похож на биомассу. И еще один, в другом яйце. Грязно-желтая жижа вытекает под ноги, она же течет по органическим трубкам вверх этого ужасного корабля-кишечника. Сотни коконов, сотни человеческих костей, преобразованных в единое вещество. Для чего-то большего… Она задерживает дыхание, пальцами разрывая слизь. Кто-то все-таки жив, кто-то дышит — те, кто успел активировать защитный шлем. Но всех не спасти… ...шуршание. Ржавая вязкая лужа под пальцами. Глухие удары мертвых тел. Они ее не трогают. Не замечают даже — странные «хранители» только им ведомого порядка, твари, похожие на смесь жука и робота — сортируют разрозненные части некогда живых особей. Едва слышно стрекочут. Встать удается только с третьей попытки. Металлический запах пробивает насквозь. Она скользит, она падает снова… …и снова. В пустоту, в мертвый космос. Что-то щелкает, и холод, проскользнувший под броню, становится не таким ощутимым. Шелестят мысли, роятся обрывки образов, геометрические узоры под кожей, а снаружи пробитого скафандра вакуум — бесконечная чернота, усеянная точками звезд. Вкус крови и разорванных легких, и что-то внутри дрожит, ползет червями по венам, пытаясь удержать сознание. Темнота… ...холодная твердая поверхность под лопатками. Яркий свет…

***

...нестерпимо-белый, болезненно-реальный. Хруст и шелест. Шорохи копошатся внутри, хотят выйти наружу. Стучат. Скребутся под дверью. Стук доходит до нее сквозь слои искаженной реальности — то ли чей-то кулак о металл, то ли удары сердца. Дробятся: один превращается в три, пауза растягивается в вечность. Нужно открыть. Кто-то пытается достучаться, но между пониманием и действием лежит пропасть. Шепард опускает ноги с кровати, почти падает, зажимает виски, будто это способно удержать ее от распада. Лекарства больше не действуют. Сон не приходит. Только шепот. Шелест крыльев. Бесконечное жужжание роя, сотен тварей. Нет. Это двигатели шумят. Ее каюта на Анабасисе никак не может быть тем кораблем из видений. С тысячами коконов. Лопаются, рвутся под перчатками. Вспышками перед глазами, бьются в уши. Бам-бам-бам. Снова стук. Сердце или металл? Пусть стучит. Тишина еще хуже — в ней мертвый космос, и холод, и нет больше вспышек, только запах крови, разорванных легких. Въелся, въелся в саму ее суть. Она стаскивает с себя футболку, в который раз делая попытку встать на ноги, и все же падает куда-то во тьму, едва не встречаясь с металлическими панелями пола. Что-то держит ее, подтягивает на кровать. — Ты меня слышишь, си’ха? — шелест вползает в уши. — Где лекарства, что дал Мордин? — наконец доходит вопрос Тейна, как доходит и то, что он здесь, укрывает ее одеялом. — Эти? — переспрашивает Шепард, показывая влево. Таблетки рассыпались по полу еще час назад — или минуту? — когда дрожащие пальцы не смогли удержать флакон. Серо-желтые капсулы сверкают слизью с пола, десятки крошечных коконов, внутри которых смерть. И шорохи. И стрекот… Он пытается. Действительно пытается дать ей воды, но горечь во рту не дает пройти жидкости, расплескивая ее, размывая грязными лужами. Вспышка — боль. Металлическое жало в шею, и мысли ненадолго проясняются, словно кто-то ладонью убрал с них тину и муть. — Теперь мы можем поговорить, си’ха? — Я с трудом тебя вижу, — язык присыхает к нёбу, слова приходится выплевывать, а сам Тейн едва ли что-то большее, чем размытое зеленое пятно. Они все для нее теперь порванные разноцветные пятна: темно-синее — капитан — заходил дважды, бело-красное — доктор — наведывается куда чаще. Дает какие-то капсулы и возвращается к Чарру — кроганов не так просто убить, но ранение вышло серьезным, почти критическим, в отличие от ее «контузии и временного повреждения сетчатки». Легион вернулся за ней вовремя. Добил Минотавра, доставил ее на челнок. Черт, насколько давно это было? — Постараюсь быть конкретен, пока нет истощения, — кажется, Тейн стал говорить медленнее, чтобы точно донести смысл. — Прошло несколько дней, а твое состояние не меняется. Мордин накачивает тебя успокоительными, но с каждым разом они помогают все хуже. Я хочу помочь. — Как? — она прикладывает пальцы к горящим векам. — У меня голова лопается. От образов, вспышек, разорванных тел. Я теряюсь во времени, с трудом двигаюсь. А потом все начинается заново, бесконечный поток из видений Монолита. Там не должно было их быть, не должно… — сказать все, пока мозг включился, но кажется, она уже говорила это. — Сколько было видений? — и об этом он тоже спрашивал. — Три… Пять… Одним потоком… Не могу разделить. — Это плохо, но поправимо. Доктор Солус рекомендовал ввести тебя в стазиз и отвезти специалисту по психотравмам. Я попросил его этого не делать. Сказал, что знаю, как тебе помочь и что происходит. — А ты знаешь? Он молчит некоторое время, подбирает слова. — Душа и тело дреллов иногда разделяются… — Но я не дрелл, — прерывает она резко, сейчас не до религиозной чуши. — Вот именно. Твой мозг не способен обработать такой поток. Даже у нас это порой вызывает сложности. — Но ты здесь, значит, вы это лечите? — Можно и так сказать. Когда повреждено тело, практика обращения к душе помогает ему восстановиться, но когда ранена душа… нужно сосредоточиться на теле. «Вернуть» его через ощущения. Услышать его. — Как это работает? — низкий гул нарастает навязчивым жужжанием, и пока разум окончательно не соскользнул в ловушку, она пытается оценить их шансы. — Я полностью отключу твое тело от внешних раздражителей. — Шорохи… умолкнут? — Умолкнет все. Но я буду рядом. Пройду этот путь вместе с тобой, по одной возвращая каждую из нитей. А потом разум сам вытолкнет все лишнее. — Дреллский обряд? Ты ведь понимаешь, как для меня это звучит? Понимает, потому и осторожен в словах. Знает, как относится она к пространным объяснениям и размытой софистике. Старается быть конкретнее. — Это духовная практика по возвращению целостности. Серо-желтые вспышки снова плывут перед глазами, И Шепард больше не хочет спорить. Она не сомневается, что где-то по ту сторону Тейн был ассассином. Как не сомневается, что по эту действительно был жрецом — самым настоящим, как и написано в досье. Она всегда слушала его рассказы о подобном со снисходительной улыбкой, но если это поможет… Все лучше, чем терять время у мозгоправа. Слова вязнут, застревают где-то на выдохе, и она только коротко кивает, пока комната плывет, покрывается бурыми пятнами. Какую-то дрянь вместе с водой проглотить все же удается, и стрекот ненадолго замирает, оставляя ее в покое.

***

Пусто и глухо и холодно от мокрого полотенца, которым Тейн протирает все ее тело, шепча о необходимости отсутствия других запахов. Просит не сопротивляться, когда подносит к губам какую-то отвратительную жидкость, и хочется выплюнуть сразу же, но он заставляет проглотить кашеобразную муть с запахом водорослей. На вкус тоже как водоросли — склизкая трава, отдающая горечью — и Шепард еще долго откашливается. — Что это? — Особое средство. Заглушит мысли. И все остальное. На время. Не беспокойся, доктор Солус подтвердил его безопасность. И помни, си’ха, ты не будешь одна. Даже когда померкнет мир, я останусь рядом. Буду направлять тебя. Шепард не понимает, что имеет ввиду Тейн говоря «померкнет мир», ведь он и так для нее как набор разрозненной мозаики. Случайные куски, смешанные краски. Но когда в ушах растворяются звуки, тонут в безразмерной ватной подушке, она начинает сомневаться в правильности своего решения. Шорохи и впрямь уходят первыми, прячутся по углам, как и световые пятна. Нет больше ни зеленого, ни грязно-желтого, ни даже черного, а вкус водорослей и горечи смывается следом волной онемения, язык становится чужим и ненужным, рот — пустотой внутри пустоты. Уходит тяжесть, и Шепард инстинктивно хватается за ее ошметки, но пальцы не слушаются, а потом и вовсе перестают существовать. Только мысли текут на манер праздничных ленточек — ярко разрывают сознание, дергаются вместо тела, бьются, бьются, мечутся из угла в угол. Но паника не имеет цвета. Не имеет формы и голоса. И вот уже сами мысли — эфир: бесплотное ничто, бесцельно парящие частицы. Что если она опять… умерла? Это ведь не должно быть страшно? Оно ведь не ново. Давно пройдено. Обжитая Пустота, распахивающая объятия… поглощает постепенно, слой за слоем… — Си’ха… — Тейн вливается в сознание почти в тот момент, когда она готова остаться, смириться. — Наш слух — это связь. Металлический звон — тонкий, чистый, капли воды, падающие в тишину. Потом ещё один, чуть иной по тональности. Не режут, не пугают — мягко возвращают ощущение звука. Волны, заключенные внутри ракушек. Стук сердца. Шелест ткани. А между ними тонкой нитью его голос, перламутром в сознании. Она не может ответить, но что-то внутри откликается, тянется к этому звуку, к звенящим металлическим пластинам, к дыханию-шепоту. Бьются стеклянные пузырьки, шуршат мешочки, и вслед за звуком приходят запахи, что-то знакомое, что всегда есть на их корабельной кухне — чай и сублимированные фрукты — сухой почти пыльный аромат с некоторыми более яркими нотками. Чужие специи, жгучие, терпкие, корешки и соцветия. И неожиданно кофе, пусть синтетический, но горько-теплый, давно записанный в памяти. — Запахи — мост между прошлым и настоящим, — голос Тейна становится ближе, мягкими кольцами сворачивается где-то внутри. — То, что спит глубже мыслей. Память твоего тела. Родное, близкое. Желтая куркума и имбирь, нагретый песок с крупицами белого перца — так пахнет Тейн, и за его запахом хочется тянуться еще сильнее. — Это не только воспоминания — но импульсы. Тело вспоминает, как жить. Будто прозрачные нити протягиваются от запахов к центру ее существа, напоминая, что у нее есть не только сознание, но и плоть, способная ощущать мир. А затем что-то оседает на языке. Жгучая соль — брызгами, волнами, острыми кристаллами в мозг. — Вкус — это принятие. Готовность впустить мир в себя. Распробовать все его многообразие. Поэтому не торопись. Дай ему раскрыться. Не менее яркое — горечь: соединение нескольких трав, лекарственная настойка. И кислота — сверхновая вспышка на языке, бодрящий цитрус и ягодный сок. Но за кислотой приходит что-то другое: теплая смягчающая сладость, что делает острые края терпимыми. А на дне суховатый привкус чего-то нерастворимого, жгучего, как зерна красного перца. Мир складывается по кусочкам — будто собирается мозаика, где каждый фрагмент находит свое место, восстанавливая целостную картину. Три ветви ощущений переплетаются между собой: звон пахнет чуть заржавевшим металлом, сыпучие россыпи скользят по ткани, пластик встречается с деревом и стеклом. Постепенно хаос в голове утихает, уступая место чему-то более упорядоченному. — Я не смогу вернуть тебе зрение, — шепчет Тейн совсем близко, — ожог сетчатки пройдет позже. Поэтому осязание станет последнем на пути воссоединения. Через прикосновения ты вернешься в свое тело. Его ладонь ложится на ее запястье, и кожа, забывшая о собственном существовании, вспоминает, что значит быть границей, что значит принадлежать телу. Холодный пол под обнаженными ступнями. Тепло его рук. Движение. Возможность действовать. Выражать эмоции. — Умение чувствовать — это контроль. Способность влиять и поддаваться влиянию. Что-то прохладное по телу. Ткань. Гладкая, скользящая. Затем шершавое, острое: песчинки просыпаются сквозь ладонь. Крупицы, каждую из которых можно заключить меж пальцев, крошечные осколки будущего стекла. — Только контроль решает, чем станет твое прикосновение. Оно может стать открытием, — Тейн мягко ведет ее ладонью по песку, а затем перемещает на что-то более рельефное. Чайник, понимает она. Рука скользит по поверхности, считывая каждую выемку, каждую линию узора. — А может и болью, — сжимает чуть сильнее, и острые детали орнамента впиваются в кожу. — Или… нежностью, — обретает голос Шепард, чувствуя, как Тейн оглаживает саднящие пальцы. В темноте, в отсутствии зрительных образов все становятся значимым. Запахи. Выдохи. Проникают под кожу. Заполняют собой. Влекут. Имбирь и перец, переливчатый шепот, чешуя, теплая и живая, всюду разная — Шепард протягивает ладонь, движется по ней плавно, обводя контуры плотных мышц, спину и плечи, скользит по животу. Стягивает шершавую ткань туники, пальцами «читает» его тело. Его шрамы. Тонкие едва заметные, некогда разодранные лезвиями края: от омниклинка, по бокам будто выжжено; от пули, небольшой. А этот — от стеклянной твари, затянулся кожистой пленкой, еще пульсирует. Она ведет от шеи до лицевых пластин, по ромбу в середине лба — осторожно, чтобы не задеть теменной глаз. Пальцем-пером по прямой линии носа. Прильнуть, коснуться, лизнуть языком солоноватую пряность… Губы к губам, распробовать вкус... — Си’ха… Ритуал не подразумевает подобного взаимодействия. — Ты говорил, он помогает услышать тело. И я слушаю. Обострившиеся инстинкты улавливают каждую мелочь: чешуя оттиском по коже, шорох когтей. И что-то глубокое, гортанный звук, поначалу чуть резкий, переходящий в вибрацию, ощутимую где-то под сердцем. Она ведь и Тейна слышит. Как желание отдается в его теле учащенным ритмом, как растекается напряжением, как хрустят шейные позвонки в попытке не поддаться. — Я должен провести тебя по назначенному пути, — он отстраняется, намеренно делает паузу. — Это… может сломать уже выстроенное. А может стать способом куда более эффективным. Но я все еще проводник, и придется следовать за моим голосом. Делать все, что скажу. Уверена, что хочешь этого? Она кивает, и в следующий момент металл обжигает спину. Холод впивается в плечи, лопатки, затылок, контрастно, будто этим Тейн решил окончательно отрезвить ее. Вытравить лишнее. Впечатывает, отводя ногу. Пульсация двигателей отдается в позвоночнике сквозь переборку, ритм его сердца под ребрами. Сегодня все иначе. Поцелуи, касания. Резкие, быстрые. Острые, точно в цель. Не он изучает ее тело — стискивая бедро, поднимаясь по груди, обводя полукружьями — но дает изучить ей самой: прохладная слюна поверх сосков, цепочка укусов по запястьям, теплые губы в центре ладони. Он перетекает на бьющуюся на шее жилку, раскрывает челюсти. Сжимает. Смесь боли и возбуждения пронизывает током насквозь, заставляет закусить до крови губы, вжаться в металл. И неясные тени страха, скрытые до момента, спрятанные, вновь скалят зубы, потревоженные в своем логове. Вспышками, вспышками, искажают пространство, рвут его, терзают, образами, осколками, стрекотом крыльев. Шепард дергается. Зажмуривается. — Нет, — останавливает сухой голос. Пальцы на шее не дают убежать, вырваться, не дают дышать. Не позволяют стать Хаосом. Пригвождают затылок. Пальцы, которые Тейн может утонченно сложить для молитвы. Ими же легко ломает хребты. — Доверься, — шепот становится песком, ласково втекает в сознание, и время будто останавливается, пульсирует внутри вместе с замершими осколками. Она выдыхает страхи с остатками воздуха. Отдается рукам, сомкнутым вокруг ее шеи. Это ведь Тейн. Ее Тейн. Ассассин, обрывающий нити жизни. Жрец, восстанавливающий равновесие. Он входит плавно, одним непрерывным движением, на всю длину оказавшись в ней. Узко, тесно. Слишком тесно. Слишком полно и явственно. Обжигающе по оголенным нервам. Так много, что реальность снова трещит по швам. Шепард задыхается, требуя большего, упирается в его грудь, пока он касается губ, обводя их по контуру, проникает меж них, по остриям клыков большим пальцем. Мир приходит в движение вместе с ним. Захлебывается, полнится всплесками, шепотом, шелестом. Пульсацией двигателей, сбитым сердечным ритмом. Резкими толчками. Ближе, теснее, прижаться к бедру, еще… Кровью и осколками бьет в голову, кипит, прожигает жилы. Не находит выхода. Копится внутри, раздирая вены, разрывая легкие беззвучием, и в момент, когда кажется, что они вот-вот лопнут, Тейн ослабляет хватку на шее, прижимается к уху: — Кричи… И она кричит, выплевывая всю боль, всю ярость, все эмоции, дошедшие до пика. Кричит, едва ли думая о том, насколько толстые стены, чтобы удержать отчаянно расплесканный звук. Кричит, выпуская наружу демонов: желтоглазых монстров, стрекот крыльев, рой шелестящих грез. — Громче! Тейн бьется сильнее, прорывает сознание, выбивая новые стоны, уже не такие отчаянные, не искореженные, не заполненные сплошь вспышками. Прячет собственный крик в изгибе ее шеи, кусает снова, и новая боль — настоящая, острая, в моменте — с удвоенной силой выжигает ошметки сбившихся мыслей. Боль отделяет. Боль очищает. Боль проводит иные границы. Тело сводит судорогой, и лопается все остальное: ненужное, лишнее, раздробленное. Соединяется… В одну точку.