7

Экко повезло. Видимо, удар смягчили навесы и козырьки, что повстречались ему на пути во время падения. Как сказал врач, это чудо, что он отделался всего несколькими переломами. Везение, однако, странная штука: каждое движение причиняло боль. В груди пылало от каждого вдоха, шея, теперь зафиксированная жестким воротником, не могла ни наклониться, ни повернуться. Кожа была истыкана иглами, а мышцы не знали ни мгновения покоя, постоянно изнывая от боли. Джинкс любила сидеть на подоконнике его палаты. Подтянув колени к груди и положив на них подбородок, она всегда смотрела на город за окном — от заката до рассвета. Экко не раз звал ее, надеясь поймать хотя бы один взгляд, но она никогда не отзывалась. Никогда не оборачивалась. Но она никогда и не уходила. Неважно, была ли это поздняя ночь или ясный день. Его это даже устраивало. Если бы он знал, что так она будет постоянно рядом, то спрыгнул со своего ховерборда намного раньше. Только вот она не одна была его компанией. Походка Вай была одновременно легкой и вялой. Неспешные движения — тап, тап, тап. По улицам Зауна она ходила без напряжения, но с опущенными плечами. Драк она не искала: знала ведь, что выиграть их будет слишком легко. Экко знал ее темп еще с детства, задолго до того, как она стала узницей Стоячих Вод. Слишком часто он слышал этот темп, лежа на своей больничной койке. Тап, тап, тап. И каждый раз он закрывал глаза, стараясь оставаться неподвижным. Она всегда оставалась после обеда, сидела не менее двух часов. Иногда болтала со Шрамом, но чаще предпочитала молча сидеть у его постели, проводя ладонями по его лбу. Сколько же раз ему хотелось укусить эти руки, только вот проще было лежать спокойно. Она рассказывала глупые истории ее повседневной жизни: как нашла гнездо птиц в углу домашней библиотеки, начала заниматься садоводством, решила навсегда бросить пить. Как планировала открыть сиротский приют и, возможно, назвать его именем Паудер. Или придумать что-то менее банальное. Иногда она просто молчала. Иногда садилась рядом, сжимая его руку в своих мозолистых ладонях, и плакала, моля о прощении. Будто он был каким-то судьей, а она просила искупить вину за причиненную боль. В какой-то момент ему все же пришлось бы перестать притворятся. Она и так явно знала об этом притворстве. Только он принял это решение вовсе не потому, что ее всхлипы стали невыносимы. К тому времени его ребра почти срослись, а шея освободилась из плена воротника. Однако возиться с костылем было все еще неприятно и непривычно, а жалостные взгляды окружающих делали все еще хуже. Ему казалось, что со временем эти взгляды могут превратить его в того, кем когда-то стал Виктор. Он спотыкался, продвигаясь через шикарную больницу, куда его поместили из-за Вай. Металлические прутья причиняли боль при каждом движении, но он шел, стиснув зубы. — Экко, тебе нужно лечь. Врачи говорят… — С чего ты взяла, что я буду слушать? — резко обернувшись, он посмотрел ей прямо в глаза. Он сделал это, несмотря на невыносимую боль. Вай вздрогнула, глубоко вздохнула и опустила взгляд на свои сапоги, будто эта пара обуви была самой интересной вещью в мире. — Я знаю, о чем ты думаешь. Я признаю свою вину. Только, пожалуйста, поговори со мной. Я никогда не хотела, чтобы все так вышло… — И все же мы здесь. — Экко, — ее глаза наполнились слезами, а губы задрожали. — Ты должна была защищать ее. Ты должна была… Ты… — он замолчал, решив, что лучше остановиться. Продолжать было слишком больно, да и риск совершить что-то неразумное, вроде того, чтобы расплакаться, становился слишком велик. Вай звала его, когда он, прихрамывая, покидал стены больницы. Экко не обернулся: ни когда понял, что его одежда совершенно не соответствует погоде, ни когда ощутил, как на коже начинают образовываться волдыри, а ноге разливается пульсирующая боль. Он полетел вперед, наткнувшись костылем на камень. Неконтролируемый крик боли вырвался с его горла. Если бы он не знал лучше, то посчитал бы, что снова сломал ногу. Широкой ладонью Экко вытер горячие слезы — они были из-за ноги, а не из-за глупой Вай, — и начал массировать кожу, сглатывая, когда надавливал слишком сильно. Сердце замедлилось, когда она появилась перед ним, стоя со скрещенными на груди руками. — Что?! — задыхаясь почти проорал он, выпуская изо рта клубы полупрозрачного пара. Она посмотрела на него с блестящими от наворачивающихся слез глазами, поджимая губы. — Не смотри на меня так. Джинкс не отвечала, не двигалась — просто смотрела, смотрела и смотрела… Экко цокнул языком и принялся подниматься на ноги, тихо вздрагивая при каждом движении. В конце концов он опёрся на перила. Джинкс сделала то же самое. Он видел, как двигались ее губы, и слышал, что она говорит, только вот уловить даже слова никак не мог. — Что? Она оказалась прямо перед ним и снова заговорила: ее губы двигались, а с горла вырывались звуки. Но каждый раз Экко все еще не мог разобрать ничего. Она повторяла снова и снова, а он внимательно наблюдал за движением ее губ, пытаясь повторить их. И он наконец понял. Понял, что она говорит. Что она говорила все эти месяцы. «Ты должен отпустить меня». — Тела не нашли. Ты… Ты не погибла! Ты не можешь быть мертва! — он покачал головой так быстро, как только мог, чуть не потеряв равновесие. Пронесся поток морозного ветра — или это просто она прошла позади. В любом случае по позвоночнику пробежал холодок, а все мелкие волоски встали дыбом. — Пожалуйста, отпусти меня, — голос был настолько чистым, без привычной хрипоты, что казалось, она шептала прямо в его ухо. — Нет! Нет, я не отпущу! Это несправедливо! Это несправедливо! — он вытер глаза тыльной стороной рукава. Его потрескавшиеся губы еле могли сдерживать рвущиеся наружу рыдания, — Еще немного. Побудь со мной. Прошу. Я найду тебя. Обещаю. Я смогу. Я должен. Просто подожди еще немного… Холодок исчез, и тепло вновь вернулось в его тело. Экко понял, что она ушла. Оглядываясь по сторонам в ее поисках, он видел лишь одинокий мост, припорошенный снегом. Его взгляд скользнул вниз, к темно-синей реке под ним. Когда он впервые упал туда, вода была холодной, но еще не было зимы. Сейчас, вероятно, ее покрывала тонкая корка льда. Тогда он отделался вывихом ноги — падение смягчил ховерборд. Сейчас же у него сломана нога и лишь недавно зажили четыре ребра. Ховерборда нет, а вода явно ледяная — это наука даже близко не уровня исследования Хекстека. Если ее действительно больше нет, тогда в чем смыл? Экко сильнее прижался к перилам, так, что ощутил шесть граней шестерни сквозь свою тонкую ткань своей одежды. Он крепко ухватился за металл и наклонил все тело вперед. Глубоко вздохнул и едва сдержал крик, когда толстый бетон и золотые перила больно врезались в его пустой желудок. Ноги безвольно болтались в воздухе. Оставался лишь один толчок — и между ним и столь желанной свободой не будет ничего. Но прежде, чем он, наконец, решился сделать этот толчок, услышал собственный голос — воспоминание… «Независимо от прошлого, никогда не поздно строить что-то новое. Для кого-то стоит это строить…». Бледные тонкие руки обхватили его сзади, а острый подбородок мягко уткнулся в плечо. Он почувствовал движение ее губ, прежде чем услышал голос. — Прошу, отпусти меня… Экко сжал ее руки, и мир вокруг снова ожил. На этот раз он не стал подавлять рыдания, вырывающиеся из груди. Позволил им смешаться с завываниями холодного ветра, позволил слезам падать вместе со снегом. Однажды он уже отказался от неё и пообещал себе — и ей, — что больше так не поступит. Но как отказать ей, когда она так настойчиво умоляет? — Пожалуйста, отпусти… Хотел бы он знать, как это сделать. Он заставил себя задуматься о жизни без нее. Мрачно и бесцветно. Он ожидал ее, когда сворачивал за угол или заходил в помещение. Он искал ее в своей комнате или мастерской. Чувствовал ее пальцы, когда они наносили краску. Он не мог больше воспринимать голубой и розовый так, как раньше. Но существовало еще множество цветов. Особенно ему нравился зеленый — цвет листьев. В Зауне понемногу начиналось озеленение. Через несколько лет молодые саженцы превратятся в сильные деревья, набравшись мощи, как-то, что стало домом для светлячков. И он увидит зелень повсюду. Все трудились не покладая рук ради благополучия Зауна. Было бы глупо не увидеть плоды этих усилий. С тяжёлым сердцем он кивнул. — Хорошо. Хорошо… Впервые за долгое время он увидел ее улыбку. Она прижалась губами к его лбу и губам, оставляя невесомые касания. Экко закрыл глаза, не ощущая ничего, кроме снега на губах. Когда он снова открыл их, она нежно смотрела прямо в его глаза, обхватив ладонями замерзшие щеки. А потом она ушла. Снег и белая дымка поглощали ее фигуру, скрывая все больше с каждым шагом, пока она совсем не исчезла. Он боролся с желанием тела последовать за ней. Но Экко знал, что должен отпустить ее. Он не мог строить жизнь с призраком. Он должен был отпустить. Минуты тянулись, превращаясь в вечность, пока он сидел, опираясь на холодные перила моста. Сломанная нога была вытянута вперед, а рыдания сотрясали его тело так сильно, что казалось, он мог задохнуться в любой момент. Он поднял голову и увидел знакомые, но не такие серебристо-голубые глаза. Они были не круглыми, а слегка раскосыми, скорее голубыми, чем серебристыми. Они не казались впалыми, их обрамляли короткие ресницы. Эти глаза были не ее. Но даже так Экко все равно прижался к Вай и позволил своим слезам падать на ее плечи. Он ел. Он спал. Он бродил улицами Зауна, временами останавливаясь, чтобы полюбоваться молодыми саженцами. Он навещал Вай в их шикарном особняке и пил ужасный чай, который предлагала Кейтлин. Он нянчился с подрастающей дочерью Шрама. Он смеялся. Он плакал. Он пытался жить. Но иногда, когда не было саженцев, когда Вай и Кейтлин были заняты приютом, а маленькая девочка отказывалась расставаться с родителями, взгляд Экко устремлялся в угол его комнаты. Он ложился на бок, пряча руки под голову, и смотрел в темноту, пока веки не становились такими тяжелыми, что держать их открытыми больше не было сил.