Глава 55, Признание

      После окончания тура официально объявили победителей. Под сдержанный, но внушительный гул аплодисментов и редкие свистки самых восторженных болельщиков, охотники начали покидать стадион. Главные награды, как и полагалось в таком пафосном мероприятии, были отложены до бала — чтобы растянуть удовольствие и повысить градус официальности.       Затем, уже у главных ворот, команды UA и Шикецу столкнулись в почти полном составе. Воздух вибрировал от усталости и взаимного уважения, добытого в честном бою. — Поздравляю с достойной победой, — с лёгким наклоном головы сказал Нагамаса Мора, и его слова прозвучали искренне. — Спасибо. Это была великолепная битва, — отчеканил в ответ Иида, и остальные ребята из UA согласно закивали.       Шишикура стоял чуть в стороне, скрестив руки, с выражением лица, которое сложно было назвать радостным — скорее, глубоко неудовлетворённым. Уцушими молча наблюдала, её взгляд, как всегда, был нечитаемым.       А вот Йоараши Инаса, казалось, и не думал уставать. Он сиял, как новогодняя ёлка, и его энергия била через край. Он подошёл к Бакуго, который стоял, отвернувшись, всем видом демонстрируя желание провалиться сквозь землю. — Бакуго! Ещё раз спасибо за совместную работу! — загромыхал он, наклоняясь так, что его тень накрыла Кацуки. — Это был потрясающий опыт! Я многому научился! В следующем году обязательно посоревнуемся снова, я буду ждать!       Кацуки даже не повернул головы. Он просто замер, всем телом излучая такое концентрированное, ледяное презрение, что, казалось, воздух вокруг него должен покрыться инеем. Он проигнорировал Инасу с таким мастерством, будто тот был не человеком, а надоедливой мухой, чьё жужжание не стоит внимания.       И тут случилось то, чего он никак не ожидал. Не получив ответа, Инаса не расстроился. Он, всё так же сияя, переключился на других. И его шаги уверенно направились к Камелии, которая стояла чуть поодаль, беседуя с Ураракой. — Тацуми! — его голос снова приобрёл громовые ноты. — Позволь и тебя поздравить! Твой контроль над ветром просто восхитителен! Такой точный, сокрушительный… это искусство!       Камелия, слегка удивлённая, обернулась. И тогда она… улыбнулась. Не той своей привычной, язвительной или лукавой усмешкой. А простой, лёгкой, почти непринуждённой улыбкой в ответ на искренний комплимент. — Спасибо, — сказала она, и в её голосе не было обычной отстранённости. — Ты тоже был неплох. Мне особенно понравился тот вихрь, который ты создал в конце… это было впечатляюще.       Внутри Кацуки будто сработал второй, ещё более мощный детонатор, чем тот, что он выпустил на арене. Всё его существо взорвалось бесшумным, яростным рёвом. Это он выиграл. Его взрыв разнёс этого болвана и его ураган в порошок. Он! А не этот тупой, улыбчивый кусок мышц!       А она… она стояла и улыбалась. Ему. Этому Йоараши. С тем самым идиотом, которого он только что уничтожил, она ведёт светскую беседу про «впечатляющие вихри»? Ему, победителю, она за весь день не бросила ни одного нормального взгляда — только этот испуганный, избегающий вздор. А тут — улыбка. Искренняя, живая.       Какого… блять… хрена.       Ревность — грязная, иррациональная, пожирающая — впилась ему в глотку клыками, острее любого клинка. Он не осознавал её названия. Для него это было просто новое, невыносимое измерение ярости. В висках застучало. Он видел, как они продолжают говорить, как этот Инаса что-то ещё восторженно лопочет, а она кивает. И он не мог оторвать взгляд. Он ненавидел её улыбку. Ненавидел его улыбку. Ненавидел этот весь дурацкий, фальшивый мир вокруг.       И самое главное — она к нему так и не подошла. Не сказала ни слова. Ни «поздравляю», ни «хороший бой». Ничего. Пустота. И эта пустота горела в нём теперь куда сильнее, чем любая, даже самая гордая злость от победы.       Не дожидаясь никого, грубо расталкивая встречающихся по пути людей, он зашагал прочь, оставляя за спиной смешанные звуки прощаний и этот сладкий, ненавистный голос Камелии, отвечающий кому-то другому. Внутри всё продолжало гореть немым, ядовитым пламенем. ~~~~~       Камелия стояла перед зеркалом в общей комнате девушек, её пальцы бесцельно гладили шелковистый подол платья. Отражение выглядело чужим: тщательно нанесенный макияж подчеркивал черты лица, а волосы мягкими волнами спадали на плечи. Всё было правильно, красиво, по протоколу. Но внутри все было свинцово и пусто. Мысли упрямо возвращались к вечеру и к тому, что она наметила сказать.       Комнату наполняла нервная энергия Урараки. Та расхаживала туда-сюда в своем розовом, воздушном платье, будто выискивая невидимую соринку или потерянную мысль. Её движения были отрывистыми. Уцушими, уже полностью готовая, сидела напротив и с безмятежным, сосредоточенным видом наносила последний слой помады. Вскоре Кэми, поправив складки своего дерзкого фиолетового платья, молча вышла, чтобы присоединиться к своей команде у входа.       Оставшись вдвоем, Камелия не выдержала. Нервозность подруги была слишком заразительной. — Всё хорошо? — спросила она, поворачиваясь от зеркала. — Д-да, всё просто замечательно! — Урарака выпалила, замирая на месте. Затем её плечи слегка опустились. — То есть… я на это надеюсь. Знаешь, я никогда не была на балах… — она обвела комнату растерянным взглядом, будто впервые видя её. — И это очень пугает. Ты наверное привыкла к такому, ты же принцесса, — Очако попыталась улыбнуться, но получилось неловко.       Камелия почувствовала, как по её щекам разливается легкий румянец. Она опустила глаза на свои руки. — Вообще-то… — её голос стал тише, почти шепотом, — Я тоже иду впервые…       Урарака замерла, её глаза округлились от искреннего изумления. — Что?! Как?.. Почему? Разве ты не ходила на балы в Южном королевстве?       Камелия замешкалась. Правда, которую она готовилась открыть сегодня вечером, уже просилась наружу, но сейчас было не время. Она лишь покачала головой, пряча взгляд. — Как-то не получалось. Не успела дебютировать.       Урарака, подумав, что та вспоминает о захваченном королевстве и утраченной прежней жизни, смущенно поспешила сменить тему, чувствуя, что нечаянно задела больное место. — Кстати, ты же хочешь танцевать с Бакуго? — спросила она, пытаясь вернуть разговор в более легкое русло. — Да… — Камелия вздохнула, снова глядя в зеркало, но уже не на свое отражение, а куда-то вглубь себя. — Но только если он захочет. По традициям, девушкам нельзя приглашать на танец.       Урарака невольно поморщилась, её лицо стало еще более сочувствующим. Она-то знала, что шансы на то, что Бакуго проявит такую инициативу, невероятно малы. — А ты? — Камелия, наконец, переборола свою тяжесть и, с легкой лукавой улыбкой, повернулась к подруге. — Ждешь, когда Деку пригласит тебя? — Ну… да. — Урарака покраснела так, что чуть не слилась с оттенком своего платья. И тогда, набравшись смелости, она наклонилась ближе и прошептала, словно доверяя величайшую тайну: — А еще… я хочу ему… признаться… сегодня.       Камелия замерла. Её рука, поправлявшая складку на платье, остановилась в воздухе. Слова Урараки отозвались в ней таким резким, болезненным эхом, что она невольно прикусила губу. В глазах Очако горела та же смесь страха и надежды, которая сводила с ума её саму. — Ты… тоже? — вырвалось у Камелии, её голос звучал глухо и неузнаваемо для неё самой. В нём не было ни привычной насмешки, ни холодности — только обнажённое удивление и странное облегчение. Она не была одна в своём безумии.       Урарака широко раскрыла глаза, её нервная суета разом прекратилась. — Т-ты тоже хочешь… ему? — она прошептала, указывая взглядом в сторону, будто Бакуго мог подслушивать за дверью.       Камелия кивнула, коротко и резко. Её пальцы сжали тонкую ткань платья. — Да, — прошептала она, и это короткое слово стоило ей невероятных усилий. — Мне нужно… сказать ему. Всё.       В этом «всём» заключался целый мир страха. Не только признание в чувствах, но и правда об отце, о долге, который давил ей на плечи. Но сейчас, глядя на Урараку, которая трепетала от мысли сказать всего несколько простых слов, её собственное бремя казалось чуть менее одиноким.       Между ними висела тишина, но теперь она была не неловкой, а почти что боевой.       Первой двинулась Урарака. Она сделала шаг вперёд и сжала руку Камелии. Её пальцы были тёплыми и немного влажными от волнения. — Тогда… у нас сегодня важный вечер, — сказала она, и её голос, хоть и дрожал, звучал твёрже. В её глазах зажёгся знакомый огонёк упрямства, тот самый, что помогал ей побеждать на арене.       Камелия посмотрела на их сцепленные руки, затем подняла взгляд на подругу. И впервые за этот долгий, мучительный день на её лице появилась не вымученная, а настоящая, хоть и немного грустная, улыбка. Она ответила на рукопожатие, её хватка была сильной. — Да. Важный, — согласилась она. — Удачи, Очако. Пусть… пусть он тебя услышит. — И тебе, — Урарака улыбнулась в ответ, — Пусть он… ну, просто не взорвётся сразу.       Они рассмеялись — тихо, неровно, сбрасывая часть напряжения. Это был смех заговорщиц, отправляющихся на самую рискованную миссию в своей жизни. Страх никуда не делся. Он сжимал горло и холодил ладони. Но теперь к нему добавилось что-то ещё — острое, звонкое чувство солидарности. Какая бы ночь их ни ждала, они шли навстречу ей не в одиночку. ~~~~~       Тихий вечерний воздух был прохладен и свеж, окрашивая закат в нежные персиковые тона. У выхода из общежития, у двух нарядных карет, присланных из королевского дворца, собралась команда UA.       Первыми вышли Изуку и Иида. Деку нервно поправлял галстук своего скромного, но аккуратного костюма, его взгляд то и дело скользил к двери. Иида, напротив, стоял безупречно прямо, всем видом демонстрируя готовность к светскому мероприятию.       Вслед за ними, сопровождаемый облаком недовольного ворчания, появился Бакуго. Его лицо было искажено гримасой глубочайшего отвращения. Темный, строгий костюм сидел на нем безупречно, но, казалось, физически жал его, как доспехи. Он яростно дёргал галстук, пытаясь ослабить удавку на шее. — Чёртов цирк… кто это придумал… — шипел он себе под нос, мечтая о свободной, удобной одежде, а лучше — о её полном отсутствии.       Рядом с ним, составляя разительный контраст, замер Тодороки. На нём был костюм, подчеркивающий его аристократичную осанку. Он выглядел так естественно в этой одежде, будто родился в ней, его разноцветный взгляд спокойно наблюдал за суетой.       Айзава о чём-то негромко беседовал с кучером чуть поодаль. Выяснилось, что для всей группы, включая капитана, выделили две кареты. Команды Шикецу и Кецубуцу уже отбыли вперёд.       Бакуго, окончательно задохнувшись от галстука и общего раздражения, уже открыл рот, чтобы рявкнуть вопрос, где, чёрт возьми, застряли Сорняк и Круглолицая, как дверь снова скрипнула.       И вышли они.       Тишина упала мгновенно и абсолютно.       Первой появилась Урарака. В своём нежно-розовом, воздушном платье она выглядела одновременно хрупкой и сияющей. Лёгкая ткань мягко колыхалась при каждом шаге, а румянец волнения на её щеках был идеальным аксессуаром. Изуку замер, его глаза расширились. Всё его внимание, все тревоги о предстоящем бале разом испарились, уступив место чистому, немому восхищению. Он покраснел до корней волос, его взгляд прилип к ней, и он, казалось, забыл, как дышать. Тодороки лишь слегка склонил голову в знак приветствия, его лицо оставалось невозмутимым. Иида позволил себе небольшую, одобрительную улыбку, поправляя очки.       За Ураракой, сделав лёгкую паузу в дверном проёме, показалась Камелия.       И всё ворчание Бакуго застряло у него в горле, смявшись в ком и застряв где-то в районе солнечного сплетения. Он просто… застыл.       Платье цвета первого весеннего льда и утреннего неба обвивало её фигуру, как живая вода. Глубокий, но элегантный вырез подчеркивал линию плеч и ключиц, делая её удивительно хрупкой. Лиф, идеально приталенный, подчеркивал талию, прежде чем платье рассыпалось вниз многослойной, полупрозрачной юбкой, каждый слой которой переливался в градиенте от голубого к белому. Она выглядела как видение. Как что-то не от мира сего.       Свет заходящего солнца цеплялся за её распущенные волосы, зажигал искры в скромных украшениях, играл на шёлке платья, заставляя её светиться изнутри. Она стояла, слегка опустив глаза, и в этой позе не было ни капли её привычной дерзости или холодной отстранённости. Была лишь тихая, почти робкая неуверенность.       Её взгляд скользнул по группе. Проскочил по сияющей Урараке, по замершему Изуку, по Ииде, по бесстрастному Тодороки… и на долю секунды — всего на долю — встретился с остекленевшим взглядом Бакуго.       В её глазах он не увидел ни вызова, ни насмешки. Увидел что-то сбитое с толку, уязвимое и… ожидающее. И её щёки покрылись лёгким, предательским румянцем.       В его груди что-то сжалось с такой силой, что ему перехватило дыхание. Ненависть к платью, к этой ситуации, к её виду — всё смешалось в один клубок невыносимого, тугого чувства, для которого у него не было названия. Оно было острее злости и непонятнее страха.       И это чувство вырвалось наружу единственным доступным ему способом — грубым, срывающимся на хрип проклятием, призванным разрушить этот невыносимый момент. — Вы что, на похороны собирались, что ли? Почему так долго? — выпалил он, и его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.       Сказав это, он резко, почти с силой, отвернулся, будто его ударили, и, грубо распахнув дверцу ближайшей кареты, ввалился внутрь, громко хлопнув ею за собой. Дерево и стекло задрожали. Внутри кареты, в полумраке, он сидел, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь вытравить из головы этот ослепительный, невыносимый образ в голубом. ~~~~~       Зал дворца, залитый светом сотен свечей в хрустальных люстрах, взорвался аплодисментами. Гул голосов стих, уступив место торжественному голосу церемониймейстера: — Встречайте победителей Великих Магических Игр этого года! Гильдию UA!       Двери распахнулись, и команда-победитель вошла в бальный зал. Шикецу и Кецубуцу, уже занявшие свои места по обе стороны от трона, стояли стройными рядами. Команда UA прошла между ними, заняв почётное центральное место. Позади них на стене висел огромный герб Хиро, а впереди, на невысоком возвышении, восседал король.       Король Хиро, сияя своей фирменной, ослепительной и бездонной улыбкой, поднялся. Церемония награждения пошла своим чередом. Сначала он почтил бронзовых призёров из Кецубуцу, вешая каждому на шею медаль, пожимая руки и произнося заученные, но тёплые слова поздравлений. Затем настала очередь серебряных медалистов — Шикецу. Йоараши стоял, затаив дыхание и сияя, будто ему вручали величайшую награду вселенной.       И вот настала очередь UA. Если Изуку светился от гордости так, что, казалось, мог затмить люстры, а Иида и Тодороки стояли с достоинством, подобающим их статусу, то Бакуго был мрачен как туча. Он ёрзал на месте, его лицо было искажено привычной гримасой раздражения от всей этой показухи. Лишь где-то в самой глубине, под слоем злости, тлело жаркое удовлетворение — победа была, их ранг повысится, и это стоило всей этой дурацкой мишуры.       Король подошёл к нему, и Бакуго, скрипя зубами, наклонил голову, позволив надеть тяжёлую золотую медаль. Рукопожатие короля он выдержал, как пытку.       Затем наступила очередь Камелии. Король Хиро сделал шаг, и его взгляд, всегда такой доброжелательный, на долю секунды — всего на неуловимый миг — остановился на ней. В его глазах не было ни узнавания, ни намёка на что-то большее, чем официальное внимание. Но эта пауза была. Холодок пробежал по её спине. Но вот тяжёлый диск золота лег ей на грудь, его пальцы, сильные и уверенные, сжали её руку в коротком, энергичном пожатии. — Мои искренние поздравления с блестящей победой, юная леди, — прозвучал его бархатный голос, и он уже переходил к следующему.       Церемония завершилась. Оркестр, затаив дыхание, ждал сигнала. И вот первая, плавная нота вальса полилась под сводами, давая официальное начало балу.       Камелия и Урарака, словно две перелётные птицы, затерявшиеся в чужой стае, стояли в стороне от основного круга. Вокруг них мелькали незнакомые, надменные лица аристократов в богатых нарядах. Иида и Тодороки уже растворились в этой среде, обмениваясь с кем-то сдержанными поклонами и репликами — мир знати был для них привычным. — У меня сейчас сердце просто лопнет… — прошептала Урарака, наклоняясь к Камелии так близко, что их плечи коснулись. Её пальцы теребили край перчатки. — У меня тоже, — чуть усмехнулась Камелия, но в её голосе не было веселья. Её взгляд, будто на магнит, потянулся через зал. Он нашёл его.       Бакуго стоял, прислонившись плечом к колонне, в стороне от танцующих. Его руки были скрещены на груди, а взгляд, мрачный и недовольный, бродил по залу, избегая, как ей показалось, именно их сектора. В этом чёрном, безупречно сидящем на нём костюме, с галстуком, который он всё так же ненавидел, он был… Он был… — Он такой красавчик… — сдавленно, почти беззвучно выдохнула Камелия, не в силах оторвать глаз. — Если ты говоришь про Деку — а я-то знаю, что ты про Бакуго, — то да, Изуку сегодня очень красивый, — машинально парировала Урарака, её собственные глаза уже искали в толпе зелёные волны. И вот она увидела.       Изуку, покрасневший до кончиков ушей, но с решимостью в глазах, пробирался сквозь толпу прямо к ним. Его взгляд был прикован к одной точке — к Урараке. Сердце Очако заколотилось так, что, казалось, его стук слышен по всему залу.       Он остановился перед ними, сглотнул и, поборов смущение, вытянул руку, ладонью вверх. Его голос дрогнул, но звучал искренне: — О-Очако… ты… не против?..       Урарака застыла, превратившись в статую из розового мрамора с горящими щеками. Она не могла вымолвить ни слова. Камелия, наблюдая за этой сценой с лёгкой, тёплой улыбкой, мягко толкнула её плечом. — Иди же, — прошептала она.       Этот толчок вернул Очако к жизни. Она медленно, будто во сне, подняла дрожащую руку и положила её на ладонь Изуку. Её пальцы были холодными, но в них была стальная решимость. — Я… — её голос был тихим, как шелест шёлка. — Не против.       Изуку, получив ответ, просиял такой чистой, детской радостью, что его смущение на миг отступило. Он крепче сжал её руку, кивнул, и, осторожно ведя её, повёл к центру зала, где уже кружились в вальсе другие пары, растворяясь в потоке музыки и света. Камелия смотрела им вслед, и в её улыбке была и радость за подругу, и одинокая, щемящая грусть. Теперь она осталась одна. А её «красавчик» всё так же стоял у колонны, и пропасть между ними, казалось, стала шире, чем весь этот огромный бальный зал. ~~~~~       Но Бакуго Камелию не приглашал. Он отвёл взгляд от её одинокой фигуры, и его глаза наткнулись на другую пару — Изуку и Урараку. Те двое выглядели неловко и мило одновременно, как два перепуганных, но счастливых пингвина, пытающихся удержать равновесие. Они были настолько красными, что казалось, вот-вот задымятся. Он невольно усмехнулся — короткий, резкий выдох через нос, полный неожиданного снисхождения. А затем резко остановил себя, будто укусив язык. Он что, только что посчитал забавным то, что эти двое вместе? Бред. Полный бред.       В попытке уйти от этой нелепой картины, он повернул голову, и взгляд, будто против его воли, снова «случайно» переместился туда, где стояла одиноко Тацуми. Она не смотрела больше в его сторону. Её взгляд был устремлён в центр зала, где кружились другие пары. В её позе читалась не просто задумчивость, а тихая, почти физически ощутимая тоска.       Черт. Бесит. Всё бесит.       Если бы она действительно хотела с ним танцевать, то давно бы уже подошла, верно? Она же не из робких. Значит, не хочет. Значит, всё её дурацкое поведение сегодня — это что-то иное. А может, она просто ждёт, пока к ней подойдёт кто-то получше? Этого Инасу, например? Эта мысль заставила его кровь снова забурлить.       И тут его зоркий, вечно анализирующий взгляд засек движение. Недалеко от неё, сбившись в стайку, стояли несколько парней — явно отпрыски каких-нибудь аристократических семей. На их ухоженных, но глуповатых лицах расцвели самодовольные ухмылки. Их намерения были написаны в их позах, в том, как они переглядывались, выбирая цель. Цель была одна — одинокая девушка в голубом платье.       Он не задумываясь, сделал шаг в их сторону. Его челюсти свело так, что заныли скулы.       Первым подошёл щеголеватый блондин. Он грациозно поклонился, и его голос прозвучал слащаво-любезно: — Простите за беспокойство, леди. Не соизволите ли оказать мне честь и разделить со мной этот танец? — Нет, — ответила Камелия мгновенно, резко и без колебаний. Её голос был подобен тонкому лезвию, пронзившему вежливую оболочку.       Парень отпрянул, как от пощёчины. Его приятели, стоявшие поодаль, не сдержали сдержанного смешка.       Тогда вперёд выступил второй — повыше ростом, в более дорогом камзоле, с выражением лица, которое говорило о непоколебимой уверенности в своей неотразимости. Он слегка отстранил первого локтем и встал напротив Камелии, медленно, оценивающе окинув её взглядом с ног до головы. Этот взгляд, полный наглого одобрения, заставил её внутренне сжаться от отвращения. — Не стоит обращать внимание на глупцов, моя дорогая, — заговорил он, и его голос был бархатным, но в нём звенела привычка покупать всё, что пожелает. — Позвольте представиться: я — Альберик Вальдштейн, единственный сын графа Вальдштейн. Я наблюдал за вашими выступлениями на Играх. Вы были… впечатляющи. Такая сила в такой хрупкости — это редкое сочетание. — Он сделал паузу, давая комплименту осесть, и протянул руку. — Осветите этот зал своим присутствием в танце со мной?       Камелия чувствовала, как гнев поднимается к её горлу. Она уже открыла рот, чтобы выдать ледяной, уничтожающий отказ, который заставил бы этого наглеца пожалеть о дне своего рождения.       Но слова не успели сорваться с её губ.       Внезапно, будто споткнувшись о неровность паркета, которой, разумеется, не было, Альберик Вальдштейн неловко и резко дёрнулся в сторону, чуть не упав, и ему пришлось сделать несколько неуклюжих шагов, чтобы сохранить равновесие. Он ошеломлённо обернулся.       Прямо за ним, как будто появившись из ниоткуда, стоял Бакуго. Он не смотрел на графа. Его алые, пылающие глаза были прикованы к Камелии. Он не поклонился, не произнёс галантной фразы. Кацуки просто грубо, почти болезненно, схватил её за руку выше локтя, развернул и резко потянул за собой в центр. — Идём, — прорычал он одно-единственное слово, низкое и хриплое, полное такого неоспоримого приказа, что даже возмущённые возгласы сына графа и его друзей застряли у них в горле. Они просто замерли, ошеломлённые этой чистой, животной агрессией и полным пренебрежением ко всякому этикету.       Он не вёл её. Он тащил. Его шаги были широкими и решительными, Бакуго рассекал толпу, не обращая внимания на косые взгляды. Его хватка была железной, и Камелия чувствовала жар его ладони и напряжение каждой мышцы. Она едва поспевала за ним, её сердце бешено колотилось — от неожиданности, от гнева, от чего-то ещё, что стремительно поднималось из глубины, смешиваясь со всем остальным. Она даже не успела испугаться или обрадоваться. Мир сузился до жгучего прикосновения его руки и его спины, упрямо ведущей её в самый центр праздника, который для него явно был полем боя.       Они остановились чуть дальше от центра, в полутени, где свет люстр дробился на тысячи пылинок. Камелия стояла, совершенно растерянная, её сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Его рука на её талии была жёсткой, реальной, невыдуманной. В груди, предательски и глупо, вспыхнула слабая, колючая надежда. Неужели он…? — Что ты… делаешь? — выдохнула она, прерывисто дыша. — Заткнись, Сорняк, — прошипел он в ответ, но без привычной убийственной злобы. Скорее, как будто сам не до конца понимал, что делает. Его взгляд был прикован не к ней, а к точке за её спиной — к той кучке разряженных парней, которые всё ещё стояли в отдалении, удивлённые и не решаясь приблизиться. Его взгляд — острый, алый, полный немого обещания расправы — сделал своё дело. Они заёрзали и поспешно отошли, растворившись в толпе.       Прежде чем он успел опомниться и снова посмотреть на неё, она вдруг осмелела. Робко, почти неслышно, она подняла свою свободную руку и положила ладонь ему на плечо. Лёгкое прикосновение к ткани его пиджака.       Черт. Неужели она всерьёз подумала, что он её сюда потащил, чтобы… — Что за чёрт? — вырвалось у него, и он дёрнулся, будто её прикосновение было раскалённым. — Ты… — её голос звучал непривычно тихо и неуверенно, лишённый всей привычной дерзости или холодности. — Разве не хочешь… танцевать?       Он замер. Глупость этого вопроса в данной ситуации была настолько очевидной, что его первоначальный порыв — рявкнуть что-то грубое и уйти — наткнулся на что-то внутри. На её широко раскрытые, по-детски надеющиеся глаза. На её дрожь, которую он чувствовал даже сквозь ткань платья. На ту дурацкую, нелепую уязвимость, которую она вдруг явила миру. — Танцевать? — он повторил хрипло, сдавленно. — Ты вообще… — он начал, но фраза застряла. Он хотел сказать «ты вообще с головой дружишь?», но вместо этого его взгляд снова скользнул по её лицу. Он увидел не игру. Увидел искреннее, неподдельное ожидание. И это сводило его с ума. Проще было сделать это, чем объяснять, почему нет. Проще было уступить этому дурацкому импульсу, чем стоять здесь и чувствовать, как эта тишина между ними становится всё невыносимее. — Ладно, чёрт с тобой, — глухо пробормотал он, отводя взгляд куда-то в сторону. — Чтобы ты отстала.       И он сделал первый шаг. Неуклюжий, резкий, задающий такой же угловатый ритм. Он не умел танцевать. Он просто двигался, увлекая её за собой, руководствуясь смутным воспоминанием о базовых движениях, которые когда-то видел.       Но потом случилось волшебное. Не в музыке или обстановке, а в них самих. Его движения, сначала резкие, постепенно стали… не плавными, нет, но более уверенными. Он перестал просто тащить её, начал вести. Его рука на её талии перестала быть хваткой, стала опорой. Она, следуя за ним, перестала спотыкаться, её шаги стали лёгкими, почти воздушными, идеально вписываясь в его неуклюжий, но твёрдый ритм. Она не сводила с него глаз, а он, в какой-то момент, перестал избегать её взгляда. В его алых глазах, обычно полных гнева или презрения, было что-то иное — глубокое, сосредоточенное, почти изумлённое. Он видел, как она сияет. Как её голубое платье переливается в полумгле, как светятся её глаза. И это зрелище завораживало его, против его воли, против всех его правил.       Это длилось всего пару минут. Один танец. Но за это время мир сузился до пространства между ними, до точки соприкосновения его ладони с её спиной, её руки на его плече.       Музыка затихла. Они замерли. Дыхание Камелии было частым, на её щеках играл румянец, а в глазах светилось чистое, ничем не омрачённое счастье. Она смотрела на него, и в этом взгляде была такая благодарность и нежность, что ему стало не по себе.       Он резко, почти отталкивая, убрал руку с её талии и отступил на шаг. Внутри всё перевернулось. Что, чёрт возьми, это было? Эта теплота, разлившаяся по груди? Эта странная пустота, оставшаяся после того, как он перестал её касаться? Он не должен был этого чувствовать. Не с ней. Ведь он… он…       Мысль завертелась, ища опору. То, что он сейчас ощущал, было опасно и непонятно. Значит, это не оно. Не может быть. Значит, это что-то другое. Раздражение. Смущение. Что угодно, только не… это.       И его взгляд, ища спасения, упал на её сияющее лицо. Это счастье, эта надежда в её глазах — они были теперь невыносимы. Потому что были обращены к нему. А он не мог, не хотел, не имел права это принять.       Камелия, всё ещё окрылённая, открыла рот, чтобы что-то сказать. Сказать «спасибо». Или что-то ещё более рискованное.       Но он её опередил. Его лицо, секунду назад почти что задумчивое, снова стало каменным, привычная маска раздражения легла на него, как доспехи. — Довольна? — бросил он хрипло, и в его голосе снова зазвенела сталь.       Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, оставляя её одну посреди зала, с быстро угасающей улыбкой на лице и нарастающей ледяной пустотой внутри, где только что горело солнце. ~~~~~       После того как Бакуго исчез в толпе, Камелия вернулась на своё место у колонны, точнее, туда, где теперь стояла одна Урарака. Изуку рядом не было. Видимо, их танец закончился раньше, или его что-то отвлекло. — Вы танцевали! — шокированно прошептала Урарака, прикрыв рот ладонью. Её глаза были круглыми от изумления. — Он пригласил тебя?! Сам?!       Камелия почувствовала, как жар разливается по щекам. Она отвела взгляд, её пальцы снова принялись теребить невидимые пылинки на платье. — Ну, как пригласил… — она замялась, пытаясь найти слова для описания того, что больше походило на похищение, чем на приглашение. — Скорее… увёл. — Увёл?! Как это?!       В этот момент к ним, бесшумно, присоединился Тодороки с бокалом в руке. — Я видел, — произнёс он своим ровным, лишённым эмоций голосом. Обе девушки вздрогнули. — Он смотрел на тех парней, которые к тебе подходили. Потом просто прошёл, взял за руку и увёл танцевать. Быстро.       Он сделал глоток, как будто сообщил о погоде. Камелия и Урарака переглянулись. В этой простой констатации факта не было анализа, но от этого картина становилась ещё более ясной и… смущающей для Камелии. — Ох, — только и смогла выдавить Урарака, не зная, смеяться или поддержать.       Тодороки, казалось, исчерпал тему. Его внимание привлекла пожилая дама в богатом платье, приближающаяся с церемонной улыбкой. — Господин Тодороки? Мой муж был большим поклонником вашего отца. Не уделите ли минуту?       Тодороки кивнул. — Меня зовут. — Он поставил бокал на поднос проходящего слуги и, кивнув девушкам, удалился, оставив их разбираться со своими мыслями.       Урарака, наконец, отпустила сдавленный смешок. — Ну, хоть теперь точно знаем, как это было. — Она снова посмотрела на Камелию, уже более мягко. — Ладно, не обращай внимания. Как ты? Всё было хоть немного хорошо?       Камелия вздохнула, и лёгкая улыбка тронула её губы. — Было… не так, как я представляла. Но да. На несколько минут было… хорошо. А ты? Где Деку?       Лицо Урараки тут же озарилось. — Он… он пригласил меня! И мы танцевали! А потом он сказал, что ему нужно ненадолго отлучиться по делу, но чтобы я его ждала в саду! — она прошептала последние слова, и её щёки запылали. — Я… я сейчас как раз туда собираюсь. Ты же… ты тоже пойдёшь, да? К нему?       Камелия кивнула, и её собственное сердце болезненно сжалось от предчувствия. Но она не могла отступить. — Да. Мне тоже нужно с ним поговорить.       Урарака обняла её — быстро, крепко и с такой силой поддержки, на какую только была способна. — Удачи нам обеим, — прошептала она ей на ухо. — Всё будет хорошо. Должно.       Затем она выпрямилась, поправила своё розовое платье и, сделав глубокий вдох, пошла по направлению к распахнутым дверям, ведущим в ночной сад. Её фигура, полная решимости и трепетной надежды, скоро растворилась в полумгле.       Камелия осталась одна. Шум бала, смех, музыка — всё это стало для неё просто фоном. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Она посмотрела в ту сторону, где скрылся Бакуго. Теперь её черёд. Пора идти и говорить свою правду, какой бы горькой и страшной она ни была. ~~~~~       Камелия пробилась сквозь толпу, как сквозь густой туман. Шум, музыка, смех — всё слилось в оглушительный гул в её ушах. Она видела только его. Бакуго стоял в открытых дверях, ведущих на обширную пустую террасу, спиной к залу. В его позе читалось напряжение каждой мышцы, будто он силился удержать себя на месте. В руке, опущенной вдоль тела, он сжимал почти полный бокал темно-янтарного виски. Он не пил. Он просто сжимал его, как якорь.       Она подошла, и её тень упала на него. Он не обернулся. — Кацуки, — сказала она, и её голос, обычно такой уверенный или игривый, звучал хрупко. — Пожалуйста. Поговори со мной. Наедине.       Он медленно, слишком медленно, повернул голову. Его алые глаза были стеклянными от выпитого, но не мутными. Напротив, они горели холодным, сконцентрированным пламенем. От него пахло алкоголем и чем-то острым, опасным — его собственной магией, готовой сорваться с цепи. — О, — хрипло произнёс он. Один короткий, пропитанный ядом звук. — Пришла. Решила дотанцевать? Или допросить, почему я не упал к твоим ногам после того вальса? — Нет, я… — она попыталась поймать его взгляд, но он уклонялся, изучая её платье, её причёску, с таким видом, будто разглядывал дефектный товар. — Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.       Он фыркнул, резко развернулся и грубо махнул рукой в сторону темноты террасы. — Валяй. Говори. Но только быстро.       Кацуки вышел под холодные звёзды первым. Камелия, сжавшись внутри, последовала. Двери за ними не закрылись, из зала лилась полоска света и обрывки мелодии, контрастируя с мёртвой тишиной вокруг.       Они стояли на холодной террасе. Отдалённые звуки музыки казались насмешкой. Бакуго ждал, его взгляд, острый даже в полумгле, впивался в неё, словно пытался найти слабину. — Я хочу сказать… — начала Камелия, и её голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — И что ты хочешь сказать? — раздражённо вякнул он, перебивая. Его терпение было на исходе. — Что я тебе надоел? Что наигралась в свою дурацкую привязанность и теперь нашла себе новые игрушки? Вроде того придурка Йоараши?       Она смотрела на него, поражённая. — О чём ты? Какие игрушки?.. — Не притворяйся! — он сделал резкий шаг вперёд, заставляя её отступить. — Ты вся — сплошная ложь. С первого дня. Сначала лезешь, цепляешься, строишь из себя какую-то навязчивую… а потом, когда тебе это надоедает, делаешь вид, что я не существую. Отводишь глаза. Молчишь. Как сегодня. Наигралась и бросила. Как с ненужной вещью. — Это не так! — вырвалось у неё, и в голосе зазвенела обида. Она действительно не понимала, откуда такие обвинения. — Я просто… я боялась! — Боялась? — он фыркнул, и его смех был коротким, ядовитым. — Ты боишься только того, что тебя раскусят. Вспомни, сколько раз ты врала. Всем, включая меня. Ты — принцесса Южного королевства. Оказалось — нет. Ты — просто виллиановка. А кто знает, кем ты окажешься завтра? Какая ещё ложь вылезет? Ты — ходячая мина вранья.       Он видел, как она замолчала. Как его слова, точные и беспощадные, нашли свою мишень. Это молчание разозлило его ещё больше — будто он снова оказался прав в самых худших своих подозрениях. — Знаешь, что самое отвратительное? — продолжил он, и его голос стал ниже, опаснее. — Даже та дура Очако — и та искреннее тебя. Она хоть не врёт. У неё всё на лице написано. Её глупая влюблённость в чертового Деку, её упрямство… Всё — как на ладони. А ты… Ты её полная противоположность. Ты — воплощение лжи. Играешь роль за ролью, и даже не ясно, где настоящая ты. Если она вообще есть.       Камелия стояла, дрожа от холода и от чего-то более страшного, что сжимало её изнутри. — Я… — её голос стал тихим, хрупким, будто стеклянным. — Ты мне нравишься. По-настоящему. И это… это не ложь.       Наступила долгая, тягучая пауза. Бакуго смотрел на неё, и в его глазах бушевала внутренняя буря. Он видел её дрожь, видел искренность, пробивающуюся сквозь страх, и это вызывало в нём невыносимый диссонанс. Это чувство, которое он так яростно отрицал, снова накатило волной — смесь раздражения, притяжения и панического желания всё разрушить.       Он медленно, почти неосознанно, наклонился к ней, заставляя её отступить к холодному каменному парапету. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её прерывистое дыхание. — А ты мне не нравишься, — прошипел он. Каждое слово было отточенным, холодным лезвием, вонзаемым с намеренной жестокостью. — И знаешь почему? Потому что виллиановку я никогда не полюблю. Никогда. Мне было противно, когда я целовал тебя. Мне было противно видеть тебя… полуголой в душевой. Видеть эту… эту твою уязвимость, которой, возможно, даже не существует. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть как можно глубже. — Ты мне противна не потому, что ты слабая. А потому, что я не могу тебе доверять. Ни единому слову. Ни одному жесту. Ты — ложь. И я ненавижу ложь больше всего на свете. А значит, ненавижу и тебя.       Он отстранился так же резко, как и приблизился. Его лицо было маской чистого, незамутнённого отвращения — к ней, к ситуации, к собственному бессилию что-либо изменить.       Бакуго развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались по каменным плитам.       Камелия осталась стоять, прижавшись спиной к парапету. Она не плакала. Она просто дрожала, как в лихорадке, и часто, поверхностно дышала, пытаясь вдохнуть воздух, который, казалось, превратился в стекло. В ушах гудело, и в этом гуле безостановочно крутилась одна фраза, выжженная в сознании:       Виллиановку я никогда не полюблю.       Это был не просто отказ. Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Он отверг не только её чувства, но и саму возможность доверия между ними. Её кровь, её суть — всё, что она не могла изменить, — перечёркивало всё остальное. Любовь, надежду, даже право быть услышанной. Она была обречена с самого рождения, и только сейчас это поняла с полной, сокрушительной ясностью.